Божество

Новый Орлеан, 1930-х годов

Это был город самых настоящих контрастов, где сладкие звуки джаза смешивались с тяжёлым, влажным воздухом, с отчётливыми нотками магнолии, реки и пряностей. Именно сюда, в кипящий жизнью котёл, и прибыл Винсент Вокс — социальный деятель, чьё имя в последнее время было у всех на устах. Слава проповедника и благодетеля шагала впереди него, но являлась лишь тонким позолоченным покрытием, скрывавшим под собой статус лидера целого культа, поклоняющегося самой Преисподней. Винсент отлично постарался над собственным образом, который вылизан от и до. А внешнее обаяние молодого мужчины с привлекательной внешностью лишь сильнее отводило от него все подозрения. Зачесав расчёской свои тёмные волосы, Вокс ещё раз посмотрел в зеркало, поправив яркую красную бабочку. Тёмно-синей костюм сидел на нём идеально, а идеально выученная вежливая улыбка дополняла образ прилежного гражданина. Сегодня, в честь его приезда, городской управляющий устроил пышный приём в своём белоснежном особняке, находившемся на окраине города и утопающем в зелени. Свет хрустальных люстр ослеплял своим сиянием. Звон бокалов и гул голосов сливался в единую какофонию, которая стала неотъемлемой частью подобных помпезных мероприятий. Стоило Винсенту переступить порог главной залы, как его тут же обступили воодушевлённые люди, слово противно жужжащие над ухом мухи. Вокс умел держаться на людях и потому с терпеливой вежливостью отвечал на каждый вопрос и принимал комплементы, адресованные его деятельности и вкладу в развитие общества. Мимо проходил официант с подносом напитков, и только сейчас Винсент почувствовал насколько сильно его одолела жажда, которую он игнорировал, общаясь с приглашёнными. Он потянулся за бокалом вина и его взгляд зацепился за фигуру мужчины в толпе: тот был высокого роста со смуглой кожей цвета молочного шоколада; его кудрявые волосы причудливо топорщились в красивой укладке, а взгляд хищных карих глаз, скрытых за утончёнными очками будоражил кровь. Незнакомый мужчина, одетый в белоснежную рубашку с закатанными рукавами и красной броской бордовой жилеткой, подчёркивающей утончённую фигуру, завладел всеми мыслями Винсента. Он поспешил уточнить у окруживших его людей: — Не подскажите ли, кто этот мужчина? — очаровательно улыбнулся Вокс. — А! Вы, наверное, не успели ещё познакомиться с Аластаром! — воскликнула молодая девушка. — Какое упущение! Он местная звезда! Возможно, вы наслышаны о радиостанции «On Air»? Она в последнее время очень популярна, — Винсент не стал дальше слушать воодушевлённое щебетание собеседницы; он узнал, что хотел. Аластор. Винсент был тайным ценителем радио, а потому не раз ловил его эфиры, завороженный бархатным язвительным голосом со срединно-атлантическим акцентом по истине очаровывал слушателей и был знаком каждому жителю Нового Орлеана. Воксу не терпелось подойти и лично познакомиться с Аластаром, но толпа, словно живая стена, не отпускала из плена. Восхищённые взгляды, льстивые комплименты и прилипчивые вопросы — всё это было его стихией, однако сегодня казалось назойливым раздражающим шумом, мешающим добраться до главной цели вечера, которая обаятельно улыбалась на другом конце огромного зала. Лишь спустя час натянутых улыбок и светских разговор «ни о чём», Винсенту удалось вырваться из живого кольца, не хотевшего его выпускать ни на минуту. Переведя дух, Вокс осмотрелся в поисках Аластора, но чарующего радиоведущего нигде не было. От разочарования он почувствовал на языке вязкую горечь — досадное упущение легло на душу неприятным, удушающим осадком. Винсент в один миг испытал жгучую злость ко всем тем людям, что впустую потратили его время, и решил сбежать из душного помещения, пропитанного запахом алкоголя и смеси духов, которые начали вызывать тошноту от своей насыщенности. Выйдя на крыльцо, Вокс полной грудью вдохнул влажный воздух. Особняк окружали обширные охотничьи угодья, скрытые сейчас от лунного света за мощными кронами деревьев. Винсенту не хотелось возвращаться обратно, ведь прошло всего пару минут с момента, когда он сбежал от навязчивых собеседников, потому не найдя ничего дурного в небольшой прогулке на природе, он спустился по ступенькам и шагнул навстречу манящей темноте леса, словно зачарованный мелодичным шуршанием листвы на ветру. Винсент, получивший ни с чем несравненное благословение от свежего воздуха, густого и прохладного, словно в трансе уходил всё глубже, осторожно ступая по мягкой, влажной от росы траве, которая приветствовала каждый его шаг приглушённым шорохом. Пришёл в себя он лишь тогда, когда ветка одного из деревьев нежно провела по скуле, словно пробуждая от наваждения. Вокс огляделся и понял, что зашёл слишком далеко и шанс заплутать был очень велик. Винсент развернулся, но успел сделать лишь шаг в обратном направлении, как его привлёк громкий шорох и крик: — А-а-а! Не подходи ко мне! Нет! Не трогай меня! Вокс словно прирос ногами к земле и не мог пошевелиться, когда увидел его. Аластора. В холодном лунном свете, сумевшем пробиться сквозь густую крону, Аластор медленными плавными шагами надвигался на упавшего мужчину, который уже не обращал внимания на дорогую одежду в жалких попытках спасти собственную шкуру. Его вопли о помощи оглушали, а заплаканное лицо, потерявшее всё достоинство, вызывало отвращение. Движения радиоведущего лишились прежней изысканности — сейчас он походил на самого настоящего хищника, готового в любой момент наброситься на жертву, но по какой-то причине ещё этого не сделавшего. — Куда же ты уходишь, друг мой! — театрально изумился Аластор. — Мы же так чудесно беседовали! Его голос, чересчур звонкий в лесной глуши, словно прошёл сквозь Винсента, заставив ватные неповоротливые конечности дрожать — он как никто другой знаком с чувством полной власти над чужой жизнью. Это прекрасное в своей испорченности желание оборвать чужое существование по собственной прихоти, подкреплённое желанием преподнести своему Божеству подношение — об одних воспоминаниях о ритуале, Винсента охватило сильное возбуждение. Вокс словно стал свидетелем чужого греха, красивого в своей извращённой сути, ведь он понимал — этот мужчина не выберется отсюда живым. Ему хотелось увидеть всё от начала и до конца, оставаться невольным свидетелем преступления против самой человеческой природы, а потому Винсент нашёл укрытие за стволом дерева, чья грубая прохладная кора неприятно впивалась в кожу даже сквозь одежду. Всё его внимание было сейчас сконцентрировано на Аласторе, фигура которого сияла в серебристом свете луны. Он будто извергся с небес, чтобы покарать грешника. Весь его вид будоражил и без того кипящую в жилах кровь, а улыбка… Боже, эта улыбка. Не та, что он видел на приёме — приветливая и язвительная. Нет. Самый настоящий звериный оскал, маниакальный и кровожадный, обнаживший нечто первобытное и нечеловеческое, само извращённое тёмное нутро нечистой души, поглощённой грехом. Пока Аластор упивался опьяняющим чувством власти, Винсент не мог отвести глаз — его охватило тёмное и всепоглощающие любопытство. Радиоведущий в мгновение ока набросился на свою жертву; холодным светом блеснуло лезвие ножа, нарушив собой таинственный мрак. Аластор нанёс первый удар, который вонзился в плечо мужчины, разорвав кожу и мышцы, и нож упёрся в кость. Раздался истошный вопль боли, который утонул в тишине леса — никто не услышит и не поможет — и дрожащей рукой мужчина предпринял жалкую попытку оттолкнуть своего мучителя, но Аластор на это лишь снисходительно взглянул в глаза, полные животного ужаса, и с садистским удовольствием провернул ручку ножа. Надрывный вопль повторился. Стоило вытянуть острое лезвие, как из раны хлынула алая кровь. Её яркие капли, словно зёрна спелого граната, окрасили невинную траву. — М-м-м, как же хорошо! — с наслаждением протянул Аластор. — Ты не такой уж и бесполезный, дружище! Второй удар, такой же стремительный и точный пришёлся на мягкие ткани под челюстью мужчины, рассекая гортань и перекрывая воздух. Из раны, зияющей тёмным ртом, с булькающим и хрипящим звуком вырвался пузырь кровавой пены — предсмертный рок, который выглядел пугающе прекрасно в холодном лунном свете. Мужчина затрепетал под Аластаром, а глаза его, готовые выкатиться от невыразимой адской боли, отражали первобытный ужас осознания — смерть дышала ему в лицо, с широкой улыбкой наблюдая за страданиями. Аластор не останавливался. Его изящная рука с ножом взметнулась снова, описывая хаотичные дуги и прицеливаясь. Третий удар вонзился в живот: приложив больше силы, он провёл лезвием вниз, вспарывая жир и мышцы. Из раны, пахнущей тошнотворным желудочным соком и медным ароматом крови, показалась петля кишки, алая и блестящая в лунном свете. Четвёртый, пятый и шестой… Удары сыпались на обмякшее тело с особой жестокостью и удовольствием, оставляя после себя кровавый след. Лезвие входило в грудную клетку, словно разрезало масло, а не человеческую плоть, с хрустом ломало рёбра, погружалось в мышцы, беспощадно разрывая их. Кровь разбрызгивалась в разные стороны: белоснежная рубашка Аластора приобрела насыщенный багровый цвет, неприятно прилипнув к смуглой коже. Брызги, словно кровавая роса, осели на заострившееся черты лица и вьющиеся волосы. Несмотря на ярость, которая и сподвигла к кровавой расправе, каждое движение было пугающе точным, будто он не просто убивал, а собирал жатву. Винсента затрясло сильнее. Он прижал ладонь ко рту, чувствуя, как к горлу подкатывает волна тошноты от отвратительного сладковатого запаха изуродованной плоти, а яркий аромат меди забился в ноздри и тяжестью осел в лёгких, несмотря на свежесть лесного воздуха. Весь мир сейчас сузился до одного единственного человека, приковавшего к себе взор и исполняющего самый настоящий танец смерти под безмолвными свидетелями ночи. Вокс видел много жестоких вещей и сам не раз измывался над своими жертвами, но культ был лишь средством для сближения с собственным Божеством в кровавых одеяниях, которое никогда бы не снизошло до него — ничтожного человека в бесконечном мире греха и порока. Так он думал, пока не узрел нечто настоящее: не выдуманного Дьявола из ритуалов и летописей, а живого, дышащего, с плотью и кровью. Аластор восседал на обезображенном теле и тяжело дышал. Его грудь вздымалась, а с кончиков пальцев на влажную траву капала алая роса. Он поднял голову, подставляя лицо под ласковый свет луны — свидетельницы свершившегося акта греха. Его губы были растянуты не в блаженной и счастливой улыбке, а в самом настоящем оскале абсолютного, безраздельного экстаза и возбуждения. Глаза Аластора в этот момент словно горели багровым огнём одержимости. В хрупкой на первый взгляд фигуре таилось столько первозданной, демонической мощи, что Винсент почувствовал, как его собственное сердце замерло не от страха, а от благоговения. Вот он — истинный лик божества, которому он слепо поклонялся столько лет. Прекрасный в своей дикой красоте и маниакальной жестокости. Тошнота сменилась жгучим, почти сладострастным желанием. Он должен познакомиться с ним. Лично. Обязан снова увидеть это выражение лица, но теперь обращённое на него — верного слугу, готового преклониться и отдать всего себя, лишь бы удалось урвать хотя бы минуту внимания своего Бога. Сглотнув вязкий ком, Винсент поспешил тихо покинуть роковое место. Вернувшись в особняк, Вокс старался унять предвкушающую дрожь, охватившую его тело. Он в считанные секунды нашёл хозяина приёма и, сославшись на разыгравшуюся мигрень, поспешил покинуть дом. Сейчас больше всего хотелось оказаться в съёмной квартирке и перевести дух, чтобы с трезвой головой предстать перед Аластаром.

***

Следующим днём Винсент расспрашивал своих новообретённых знакомых об Аласторе: кто он такой, где любит бывать и чем занят в свободное от работы время. Все сходились в одном — если нужно пересечься с радиоведущим, то стоит пойти в бар «Гри-Гри», расположенный на окраине Нового Орлеана, но пользующийся большой популярностью среди местных и туристов. С наступлением вечера Вокс покинул своё временное пристанище, отправляясь на встречу с тем, кого не получалось выкинуть из головы — его образ отпечатался на обратной стороне век — с его личной одержимостью. Переступив порог заведения, в нос Винсента тут же ударил густой, насыщенный аромат табака, алкоголя и пота. Сводчатые потолки и кирпичные стены, почерневшие от времени и сигаретного дыма, были освещены тёплым светом люстры и настенных светильников, создававших приятную атмосферу. Оживлённая толпа звонко смеялась и задорно танцевала под живую музыку. Обведя помещение взглядом, Вокс заприметил в самом углу, за стареньким, но благородным пианино «Стейнвей» его. Аластор. Сердце в груди забилось с бешеной скоростью, а ладони вспотели от прострелившего, словно молния, осознания — его личное Божество находилось всего в нескольких метрах и самозабвенно отдавалось во власть музыки. Пальцы Аластора порхали по клавишам, отбивая жизнерадостный, стремительный рэгтайм. А рядом, облокотившись на старинный инструмент, стояла Мимзи — местная дива, чей голос, звонкий и экспрессивный, дополнял виртуозную игру аккомпаниатора. В её глазах плясали огоньки самодовольства и лёгкой дерзости, направленных на неравнодушную, восхищённую публику. «Sweet Georgia Brown» разливалась задорной мелодией по залу, заставляя ноги пританцовывать, а сердца биться в такт. Винсент, затаив дыхание, наблюдал за образовавшемся дуэтом, который выглядел как картинка идеальной пары, дополнявшей достоинства друг друга, и Вокса поглотила жгучая зависть и ненависть к Мимзи, недостойной и толики внимания его Божества. Ему хотелось стать частью этого маленького музыкального мира и, когда последний аккорд отзвучал под бурные аплодисменты посетителей, Винсент поспешил подойти к Аластору. — Потрясающе! Вы настоящий виртуоз! — произнёс он, и его голос прозвучал с неприкрытыми нотками восхищения. — Я весьма польщён вашей похвалой, — Аластор поднял свои пронзительные карие глаза и обезоруживающе улыбнулся. — Как вы смотрите на предложение сыграть дуэтом? «Maple Leaf Rag», к примеру? — Винсент думал, что от секундного ожидания ответа его сердце готово остановиться от волнения, но внешне он оставался невозмутим, любезно улыбаясь. — Почему бы и нет? — задорно отозвался Аластор, подвигаясь на край скамейки. — Присаживайтесь, друг мой! Мимзи, дорогая, ты не возражаешь? — словно опомнившись, обратился он к давней подруге. — Что ты! Конечно нет! — заверила она радиоведущего. — Как только соскучишься по моей компании, ты знаешь, где меня найти, — подмигнула она напоследок и скрылась в толпе. С трепетом, словно неловкий подросток, он сел на всё ещё тёплую скамейку. Их плечи едва соприкасались, но Винсент готов был взорваться от переполнявших его чувств от близости Аластора. Вокс чувствовал запах пряностей со смесью табака, приятной пеленой оседающий в лёгких, и он старался вдыхать чаще в жалкой попытке урвать как можно больше. Первые аккорды, неуверенные и сбивчивые, разлились по помещению. Винсент старался унять дрожь пальцев, что получалось из рук вон плохо. Аластор словно чувствовал его состояние и ловко подхватывал мелодию, направляя. И вот уже через каких-то пару нот, две пары рук слились в едином порыве. Клавиши звонко отзывались под их пальцами, рождая причудливые, переплетающиеся гармонии. Музыка сблизила их быстрее, чем любые слова. Это была не просто игра, это был диалог двух жаждущих душ, добровольно окунувшихся во тьму. Винсент чувствовал, как ритм проходит через него подобно электрическому разряду, а взгляд Аластора, полный азарта, одобрения и заинтересованности, его широкая улыбка, адресованная ему, заставили предательский румянец появиться на щеках. Когда они закончили, зал взорвался овациями. Толпа окружила их импровизированную сцену и рукоплескала, временами выкрикивая комплименты и выпрашивая ещё. Прежде, чем Винсент успел что-то сказать, Аластор поднялся и с грацией профессионального театрала поклонился публике: — Спасибо за ваши щедрые аплодисменты! Прошу простить, но нам, с моим другом, хотелось бы тоже повеселиться, — и пока толпа не опомнилась, он схватил Вокса за запястье (его хватка была твёрдой, почти болезненной, но Винсент не чувствовал дискомфорта полностью очарованный Аластаром) и потянул в самый центр небольшого танцпола. — Надеюсь, ты не откажешь мне в приглашении? — протянул заговорчески Аластор, а в карих глазах пылал тот самый, дикий огонёк, который Винсент видел в лесу. Зазвучал быстрый, неистовый джаз, тут же подхваченный Аластаром. Радиоведущий пустился в пляс с такой необузданной энергией и задором, что Воксу оставалось только не отставать от бешенного темпа. Это был не изящный вальс или чопорный фокспорт. Вовсе нет. Это было хаотичное, словно языческое буйство движений — резкие выпады, стремительные повороты и импровизации. Аластор находился в своей стихии и его звонкий смех затрагивал самые потаённые струны души Вокса, который и не подозревал, что может ещё сильнее очароваться этим удивительным мужчиной. За растрёпанными волосами и широкой улыбкой Винсент смог разглядеть отголоски той самой демонической натуры, настоящей, из плоти и крови, сейчас отплясывающей бешенный танец. Вскоре они оба, запыхавшиеся, с разгорячёнными лицами, рухнули на барные стулья. Воздух свистел в их лёгких, но это не мешало им смеяться, словно старым приятелям, встретившимся спустя много лет. — Бармен! — Аластор щёлкнул пальцами, и его голос не требовал возражений. — Два сазерака. По-настоящему. Он повернулся к Винсенту и поправив пальцами растрёпанные волосы, прилипшие ко лбу, спросил: — Так как ты говоришь, друг мой, тебя зовут? — Винсент Вокс, — тут же отозвался Вокс. — Сколько же талантов сокрыто под этим чопорным костюмом, дружище! — Аластор не удержался от шпильки в адрес своего нового знакомого и, стоило только бармену поставить перед ними напитки, подхватил свой бокал и поднял его вверх. — За новые знакомства! — и всего лишь на мгновение в его взгляде промелькнуло что-то тяжёлое, умело скрытое за искорками веселья. — За новые знакомства, — вторил ему Вокс. Винсент взял свой бокал. Лёд одобрительно зазвенел, ударившись о гранённые стенки. Он сделал глоток, чувствуя, как обжигающий, пряный напиток, разливается по горлу, придавая уверенности. Этот вечер был идеален. Задорная музыка, вкусный алкоголь, приятная усталость от активных танцев и блеск в глазах того, кого он жаждал всей своей грешной душой. Вокс наклонился почти вплотную к Аластору, ощущая обжигающий жар его тела и густой, насыщенный аромат пылающей кожи. — Позвольте мне одну дерзость, — горячо прошептал Винсент. — Я видел вас прошлой ночью. В лесу. То, как вы смотрели на того человека… Мне бы хотелось вновь увидеть это выражение лица. Оно было невероятным. Вокс видел, как напряглись плечи Аластора, но тот не отпрянул. Он лишь медленно поставил свой бокал, и его улыбка из весёлой превратилась в ту самую — опасно-хищную, обещающую нечто большее, чем просто игра на пианино и танцы. — Что ж, — обманчиво ласково протянул радиоведущий. — Ты весьма смел, раз решился на признание. Я могу это устроить. — согласился Аластор, складывая руки перед собой и опираясь на них острым подбородком. Винсента переполнило чувство восторга, ведь даже в самых смелых мыслях он не рассчитывал, что Аластор согласиться, однако его минутную эйфорию прервал взметнувшийся вверх указательный палец. — Но! У меня будет одно условие, — взгляд прищуренных хищных глаз скользил изучающе по лицу Вокса. — Конечно! Всё, что пожелаете! — Винсент готов был прямо здесь, в баре, полном народа, пасть ниц перед своим личным Божеством, но многолетний опыт публичных выступлений не позволил ему пойти на поводу собственных эмоций. — Всё, что пожелаю? — голос Аластора стал заискивающим, похожим на мурчание кота. — Тогда я желаю тебя, Винсент. Следующей моей жертвой станешь ты.

***

Винсент вернулся в старую пыльную квартирку, словно пребывал в трансе. События сегодняшнего вечера были настолько насыщены эмоциями и обаянием Аластора, что Вокс ещё не до конца осознал — завтрашней ночью он приблизиться к Божеству настолько, насколько не рассчитывал. Именно сейчас, когда Аластор потребовал стать его следующей жертвой, Винсент понял простую истину — культ и жертвоприношения виделись теперь жалкими попытками достичь вершины просветления и получить желанное благословение Бога, смотрящего с икон, оскверняли своим существованием истинное воплощение Дьявола, ходившего по бренной порочной земле и носившего имя Аластор. Всё, чего так отчаянно желал Винсент — стать единым целым с личным помешательством, которое ему посчастливилось встретить, как иронично, в городе Греха. Он готов расстаться с собственной жизнью, если это хотя бы на ничтожную секунду приблизит его к самому Повелителю Тьмы. Если его смерть станет причиной истинного наслаждения Аластора, то Вокс без единого сомнения ступит на плаху и примет всё, что готов ему будет даровать личный палач. Винсент был не здоров и одержим, но именно это приносило ему ни с чем несравнимое удовольствие, разбавляя яркими красками скучную серую жизнь, где люди, ничтожные в своём существовании, старались изо всех сил скрыть собственные пороки. Жизнь была одним большим театром, где каждый играл отведённую роль и завтрашней ночью Вокс исполнит свою.

***

Туман над болотом стелился густой, непроглядной белой пеленой. Лунный свет, пробивавшийся сквозь дымку, превращал кипарисы в скорбные призрачные фигуры. Аластор стоял на ветхом, полуразрушенном мосту, ведущем в самую глубь непроглядной темноты, и его силуэт выделялся неподвижным пятном на фоне замершей в оглушающей тишине природы. Он был искренне уверен, что Винсент, испугавшись за собственную жалкую жизнь, не придёт, либо же почувствовав ледяное дыхание болот, несущих за собой смерть, одумается, а его фанатичный, маниакальный блеск в глазах померкнет перед лицом настоящей, не приукрашенной писаниями, опасности. Когда из тумана показалась статная фигура Вокса, одетая в дорогой, такой не подходящий для этой местности костюм, Аластор проникся трепетным, благоговейным уважением к своему полуночному гостью. Винсент вышагивал твёрдым шагом навстречу к своему Божеству, а его бледное от природы лицо отражало трепет и страх перед неизвестностью. — Я начал думать, ты заблудился, — голос Аластора, обычно звонкий, прозвучал приглушённо, поглощённый сырым воздухом. — Я не мог не прийти. — просто ответил Винсент, и его взгляд скользнул за спину Аластора, в глубь непроглядной тьмы. — Следуй за мной, друг мой. Продвигаясь всё глубже в лес, туман словно отрезал обратный путь, сгущаясь с каждым шагом. Тишину нарушало лишь шуршание травы под их ногами и дыхание, которое казалось чересчур оглушающим. Спустя несколько минут, белая пелена рассеялась, открывая взору покосившийся деревянный дом. Он был не просто мрачным, а самым настоящим воплощением кошмаров. Стены, обитые отслаивающейся дранкой, поросли грибком, плесенью и мхом. С крыши тянулись щупальца лиан, сплетаясь с причудливыми символами, сделанными из веток. Воздух вокруг был густым и сладковато-гнилостным. Аластор толкнул дверь, которая с приветливым скрипом отварилась, впуская их в обитель первозданного греха. Стоило переступить порог, как Винсенту в лицо ударила волна смрада, заставившая глаза заслезиться. Это был жгучий коктейль из запахов: гниения плоти, старой крови, влажной древесины и какого-то едкого, ритуального ладана. Внутри царил тщательно организованный хаос. Пол словно устлан мусором, но при свете керосиновой лампы он обретал ужасающие очертания. Бледные кости, на которых ещё держалась гниющая плоть, полуразложившиеся кисти рук, застывшие в немых мольбах, были разбросаны по всему полу, а где-то можно заприметить любовно отрезанную человеческую голову, которую облюбовали трупные мухи. На стенах, испещрённых тёмными подтёками, аккуратно нарисованы сложные символы вуду, выведенные чем-то бурым. В центре главной комнаты, где в нормальном доме был бы семейный очаг, располагался массивный камин, сложенный из серых камней. Это был не источник тепла, а самый настоящий алтарь. На его полке лежали засохшие травы, кости мелких животных и поблёскивали затупленные лезвия ритуальных ножей. А на самом видном месте, словно святыня, стаяло старое, латунное радио. Аластор не сводил изучающих глаз и наблюдал за реакцией Винсента. Он ждал всего: испуганного крика, рвоты или бегства, но Вокс лишь медленно обводил взглядом святилище смерти, и его грудь вздымалась не от первобытного животного ужаса, а от больного восхищения. Здесь, в этом вонючем, кишащем смертью логове, Винсент наконец увидел подлинную сущность своего Бога. — Теперь ты понимаешь? — тихо спросил Аластор, и его голос потерял все следы светскости, став чарующе низким и шелестящим, проникающим в самую душу. — Всегда понимал, — судорожно выдохнул Вокс. — Просто теперь воочию узрел. — Надеюсь, я не разочаровал твои ожидания, Винсент. — это был второй раз, когда Аластор обратился к нему по имени. Он элегантно, в приглашающем жесте, указал рукой на дверной проход, который вёл в спальню. Комната оказалась ещё теснее и душнее. Занавески из грубой, бордовой ткани, были задёрнуты, а в углу, напротив туалетного столика, стояла старая железная кровать с помятым постельным. Винсент понял сразу, чего от него хотели, но не решался сделать первый шаг, пока не задал последний вопрос: — Для чего? Для чего ты убиваешь? Для чего всё это делаешь? — Мне это нравится. — легко ответил Аластор. — Нравится смотреть, как эти ничтожества корчатся от боли и молят о пощаде, хотя до этого смотрели с высока. — от воодушевления голос сорвался на высокие тона. Нравится. Такой простой ответ сумел взбудоражить и без того бурлящую от адреналина кровь. Это он. Его личный Бог. Тот, кого Винсент искал всю свою жизнь. Тот, кому готов слепо поклоняться и за кем с преданностью верного пса следовать. Последние сомнения, терзавшие сердце, исчезли и Вокс лёгким, но полным решимости шагом пошёл к кровати и сел на грязные простыни. В глубине мрачного дома зашипело радио — настолько оглушительно, что он вздрогнул от неожиданности. Аластор улыбнулся, и улыбка эта была полна одержимости. С грацией хищника, заманившего жертву в ловушку, он вплотную приблизился к Винсенту и подцепил пальцами подбородок, заставив запрокинуть голову и встретиться с безумным взглядом карих глаз, которые потеряли всякую человечность. — Ты хотел увидеть… — промурлыкал Аластор, и почти нежно очертил бледную скулу. — Так смотри же. Надавив на широкие плечи, обтянутые тканью дорогого пиджака, Аластор заставил Вокса лечь на кровать. Сам радиоведущий плавно осел ему на бёрда, и его вес не просто припечатал к матрасу — он являлся весом самой смерти, пригвоздившей к кровати, ставшей алтарём. Аластор, чьи пальцы, холодные, как стальные тиски, впились в запястья Винсента, навис над ним, и тень полностью скрыла тело Вокса от тех крошечных лучей света, что пробивались в комнату. И тогда его лицо преобразилось окончательно. Мышцы напряглись, отчётливее выделяя скулы, губы натянулись, обнажая дёсны и слишком белые зубы, в гримасе, далёкой от улыбки. Это был голодный, жаждущий оскал хищника, в чьих глазах плясало само отражение адской преисподней. Аластор отпустил запястья, на которых расцвели лиловые синяки, распахнул полы пиджака и, не церемонясь разорвал рубашку, оголяя бледную грудь, а затем достал из рукава лезвие с изящной рукоятью. Зрачки Вокса при виде оружия сузились, а сердце готово было пробить грудную клетку. Все инстинкты кричали ему — беги отсюда и не оглядывайся, но он продолжал покорно лежать и смотреть на возвышающееся над ним Божество. Первое прикосновение холодной стали, такое обманчиво нежное, любовное, скользнуло по коже виска Винсента, оставив за собой тонкую алую ниточку. Вокс вздрогнул, и по его телу пробежала судорога, в которой смешались в ядерный коктейль боль и предвкушение. — Смотри, — прошипел Аластор, и его голос стал похож на шелест сухих листьев. — Смотри на меня! Второе прикосновение было иным — Аластор с ловкостью мясника, разделывающего тушу, вонзил кончик ножа в мягкие ткани плеча Винсента, чуть ниже ключицы. В оглушающей тишине раздался тупой, влажный звук, когда лезвие прошло сквозь бледную кожу и мышцы. С садистским наслаждением радиоведущий провернул лезвие, чувствуя, как рвутся волокна. Из раны хлынула тёмная, почти чёрная в тусклом свете кровь, пачкая серое бельё. Винсент вскрикнул, а тело его изогнулось дугой, пока преданный взгляд льдистых голубых глаз не отрывался от лица своего мучителя, впитывая каждую эмоцию. Аластор вытащил нож и надавил пальцами на свежую рану, срывая с губ своей жертвы болезненный стон. Собственная рука оказалась запачкана в тёплой крови. Он поднёс пальцы к губам и, встретившись с чужими восхищёнными глазами, облизнул указательный палец. На языке почувствовался яркий медный вкус свежей крови, и от наслаждения Аластор не сдержал собственного стона, прикрыв глаза. Он почувствовал, как этот незамысловатый жест вызвал дрожь чужого тела, а в бёдра упёрся возбуждённый член Вокса. — Да ты ещё более поехавший, чем я! В третий раз лезвие полоснуло по груди Винсента, от ключицы к соску. Это уже был не невинный порез, а самая настоящая борозда — глубокий, рванный разрез, из которого хлынула новая порция крови. Вокс, опьянённый болью и экстазом, облизал пересохшие губы. Его тело билось в конвульсиях, но он не предпринимал попыток вырваться от столь желанного плена Бога, снизошедшего и взирающего сейчас только на него. Винсент приподнял бёдра, вжимаясь в Аластора болезненным возбуждением, в немом призыве к продолжению. И Аластор ответил на отчаянные мольбы: методично, с художественной жестокостью, начал кромсать беззащитное тело Вокса. Четвёртый удар пришёлся на поджавшийся живот — неглубокий, но колющий, чтобы продлить сладостную агонию, а не убить сразу. Пятый — самый длинный, вертикальный разрез рассёк кожу на внутренней стороне бедра, в ничтожном сантиметре от паха. Кровь начала хлестать особенно сильно, горячей струёй обжигая кожу обоих и пачкая одежду. Дыхание Винсента стало хриплым и прерывистым. Его кожа, некогда безупречно чистая, сейчас была испещрена алыми и багровыми ранами, контрастирующими со ставшей ещё более бледной. Этот контраст их тел — живого и постепенно умирающего, обжигающе горячего и становившегося с каждой минутой всё холоднее, цвета молочного шоколада и почти белого, словно листок бумаги — сводило с ума обоих. В глазах Вокса, затуманенных пеленой боли, горел тот самый огонь абсолютного, фанатичного саморазрушения во имя своего Божества, такого прекрасного в собственной жестокости. Именно в этот момент, когда боль достигла своего пика и стала почти невыносимой, Аластор словно потерял интерес к лезвию в руке и, отбросив его в сторону, окровавленными руками рванул остатки одежды с Винсента, выпуская из плена тесной ткани возбуждённый член. Приспустив небрежно собственные штаны с нижним бельём, Аластор без промедления приставил истекающую смазкой головку к своему анусу и насадился. Болезненный стон наслаждения сорвался с их губ одновременно. — Ты заслужил награду за свои старания, — почти ласково произнёс он, оглаживая окровавленной рукой бледную скулу. Вместо ответа, Винсент издал предсмертный хрип. Это был последний акт осквернения и такого желанного единения. Спазм, пронзивший Вокса оказался настолько сильным, что его израненное тело на мгновение застыло, неестественно выгнувшись. В тот самый миг, когда боль и удовольствие слились воедино, достигнув своего пика, сердце, не выдержав обрушившейся нагрузки, пропустило последний удар. Его взгляд, ни на секунду не отрывавшийся от лица Аластора, остекленел, а на губах застыла блаженная улыбка, ведь до самого конца он был един со своим Богом. В угасающем сознании отпечатался потрясающий вид Аластора, который не сдержал стона и с закатившимися от удовольствия глазами продолжал улыбаться своей хищной улыбкой. Аластор медленно нагнулся, выпуская обмякший член из своего плена, и, почти любовно отодвинул со лба прядь волос. Его влажные и тёплые губы накрыли чужие в прощальном и благоговейном поцелуе, забрав с собой последний вдох угасающего тела. — Благодарю, Винсент, — шёпот Аластора был полон странной, извращённой нежности. — За твою… восхитительную агонию.

Надеюсь, мы ещё увидимся в Аду.