на календаре 1933

Тяжёлый морозный воздух с улицы остался витать даже в квартире, Варшава прошла внутрь как хозяйка, стряхнув снег с ботинок на коврике и оглядываясь со слишком суровым видом. Львов даже не удивился её появлению в дверном проёме, ему сейчас было немного не до неё. Она и так частенько гостила тут, так чего сейчас отвлекаться? В трясущихся руках еле-еле получалось держать газету, она то и дело норовила выскочить куда-то, а буквы и вовсе расплывались и съезжали туда-сюда перед глазами, отказываясь складываться в адекватные предложения. Хотя и пары секунд не прошло, как Галицкий с неприсущей яростью скомкал бумагу и бросил в ближайший угол. Справляться с эмоциями он умел, ведь на официальных встречах и балах с банкетами особо не поорёшь ни на кого, однако когда дело касалось чего-то настолько личного, было трудно держать ту бурю чувств в себе. Его будто изнутри разрывало от своей же нерасторопности и бессилия – Куда намылился? – Парень быстро встал, схватил со стола сумку почтальонку и накинул на плечо, однако пройти дальше ему не дали. Он с трудом поднял взгляд, ощутив выставленную чужую руку, и смог ответить только короткое: – В Харьков. – Еще чего, а на луну тебе не надо случайно? – Ей, честно, с самого начала не нравилась эта нездоровая привязанность (теперь) своего города к украинской столице, и она не раз высказывалась против их непонятных связей, но кто бы стал слушать? И не из неприязни или желания кому-то насолить она так выражается, а лишь из стремления оградить. Оградить от ужасов, что скрываются за маской наигранного трепета и заботы. Но в одно ухо влетело, в другое вылетело. Лёве от её громкого голоса стало только в разы хуже, попросить бы ту сбавить обороты, но сил не хватит на это. – Не до тебя сейчас, уйди. – Как бы тот не сдерживался, всё равно на глазах выступили прозрачные капли, он уставился куда-то сквозь гостью, не различая ничего, кроме своих мыслей. А в голове стоял один только образ его, где-то там за сотни километров отсюда, одинокого и такого беззащитного. Пусть Кирилл и самоуверен до жути, весь из себя «я справлюсь сам», но невозможно так просто оставить его на произвол судьбы. – Во-первых, не разговаривай со мной таким тоном. – На мгновение в его глазах мелькнул ужас и раздражение одновременно, пальцы в ответ крепче сжали ремешок сумки. – Во-вторых, никуда ты не едешь. – Это еще почему? Стефания, что ты- Договорить ему не дали, Варшава с силой толкнула его в плечо, на что он от неожиданности чуть не упал и попятился назад, сразу поняв затею «Только бы увести меня подальше от двери». Львов стряхнул её руку, будто его коснулось что-то невероятное колючее, но под давлением всё-таки снова сел на стул, где и сидел ранее. Эта специальная оттяжка времени всё сильнее душила, хотелось побыстрее освободиться и сесть на ближайший транспорт, но у Вислы намечался совсем другой план. Парень уже выглядел так, будто на его глазах казнили всю его семью и самому набросили петлю на шею, хотя в душе всё было в разы хуже. Он никак не мог успокоить дыхание и нервы, казалось, весь мир слышит его бешеное сердцебиение. Львов поднял покрасневшие глаза, но от прозвучавших далее слов он больше не смог держаться. – Сиди на месте ровно и не рыпайся, ты всё равно ничем им не поможешь. – Но я не могу оставить его там! Я не могу оставить его умирать, ты понимаешь!? – Вдруг громко закричал он, с каждым словом повышая и повышая громкость своего голоса, даже когда в горле неприятно закололо, а остановился только тогда, когда по стене громко стукнули кулаком. Реки слёз стекали по щекам вниз, оседая на краях рукавов и штанах, сердце билось, будто запертая в клетке птица, раздирая грудь изнутри своими когтями. Он прокашлялся и хотел встать, но его снова с силой заставили сесть обратно. – Тебе придётся. – Твердо ему сказала Стефания, преграждая единственный путь к выходу собой. – Дай мне уехать. Отойди... пожалуйста. – После криков голос заметно просел и дрогнул, больше походя теперь на болезненный шепот. Галицкий больше не пытался на неё смотреть. – Ты отсюда – Она подняла палец и покрутила им в воздухе, как бы обводя помещение по периметру. – Ни ногой. Пока я не посчитаю нужным обратного. – Не смей... – Если сбежишь в Союз, я тебя больше вообще заграницу не отпущу. Ты меня понял? – Нет, подожди! Однако сил бороться больше не осталось. Львов только смог беспомощно смотреть на то, как перед ним резко захлопывается дверь, а потом звук поворота ключа в замке. В ушах это отдалось таким громким раскатом грома, что он тут же подскочил с места. Лёва дернул ручку, но та не поддалась ни с первого, ни с третьего раза. Он оперся плечом о стену и почти сразу же сполз на пол, сворачиваясь в клубок, как маленький котенок, которого выбросили на улицу в ливень. Невозможно было различить что-то замылившимся от слез взглядом, капельки одна за одной тихо скатывались по щекам и падали на пол, пока он пытался хотя бы остаться в сознании. Лев держался за колени, как за последний якорь, который в любом случае вот-вот утонет, и он уйдет на дно вместе с ним. Провалится в эту темную бездну своих безумно бушующих чувств, страха и любви. Нет, если он сейчас ничего не сделает – то Харьков просто погибнет! Однако, Стефания была слишком умна, чтобы не предусмотреть все пути отхода. Окно? Не вариант, слишком высоко. Выломать дверь? Точно нет, он скорее себе все кости переломает, материал-то далеко не самый тонкий. Взломать замок толком нечем, да и Лёва банально не умеет. А запасные ключи тоже забрала Варшава, и неизвестно, когда она приедет в следующий раз, чтобы проведать его. И как он не заметил в её руках второй комплект? Мог бы отобрать и... Он снова закричал, уже от разрывающего изнутри ужаса того, что может сейчас потерять самое дорогое, что он только может найти в этой жизни. Потерять Харькова – значит потерять себя, потеряться вместе с ним, Львов бы умер вместе с ним в этот момент, если бы не Висла. Он с силой схватился за собственные волосы, и плевать, что вырвет пару прядей, плевать, что больно. Больнее уже все равно не будет