единственная семья

      Когда Ли заходит в разбитую будку машиниста, то старается смотреть вперед. На дорогу, что все еще не сметена, не превращена в слепое беспутье. Им ведь есть, куда двигаться, по какому маршруту и даже с какой целью. Ради Саванны и лодок. Другой земли. Той, что не омрачена кровью близких.       Наверное, там гораздо лучше. Потому что так паршиво больше нигде быть не может.       Средоточие боли ниже назначенного курса.       — Кенни. Нужно остановить поезд.       Он не слышит Ли. Даже если бы захотел, не смог.       Остановиться — взглянуть в глаза смерти.       И, что хуже всего, не собственной, а самой несправедливой, за которую хочется погубить и себя, и все вокруг; последние остатки разумности, не способные предотвратить ужасное. Кенни сильнее стискивает пульт управления.       Он уже нашел, где тормоз. Разобрался, где запасной рычаг экстренного торможения.       Но поезд сдвинулся с мертвой точки не ради неправильного места. Не ради неправильного исхода. Не ради, господи, обращения Дака.       Ведь с ним все в порядке. Должно быть в порядке. С любым другим — нет. С ним — да. Иначе быть не может. Это же Дак. Самый глупый ребенок на свете. Тот, кого Кенни задирал и давал щелбан по носу. Останавливал на половине речи и усмехался: «харош крякать, малой, произноси четко». Дак, которого Кенни променял ради рыбалки, сотни крючков и вечернего пива с мужиками в пабе.       Он был так несправедлив к нему. Относился как к данности, которую не стереть; то, что будет с ним всю жизнь — обуза и радость отцовства.       Как будто теперь он должен расплатиться за свое дерьмовое родительство.       За непреднамеренное убийство Шона, в конце концов.       — Хочешь подраться?! Ну, давай!       Кровь вскипает мгновенно. Она бурлила всю дорогу, и хотя Кенни притворялся, что думает обо всем, кроме обреченности Дака, мозг не принимал никакую другую мысль. Только сейчас зародилась новая:       Возненавидеть Ли.       За его спокойствие. За то, что у него нет детей. За то, что его слова почему-то имеют особую силу. За то, что не призвал тогда помочь Шону, не остановил во время бегства. За двойное убийство Ларри. За то, что он зрит в саму изнанку Кенни, умело подбирая определения всему внутряку. Кенни так не умеет. Ни с собой, ни с кем-либо другим.       — Поговори со своим другом, — говорит Ли.       И почему-то Кенни рушится на место.       Возможно, потому что до апокалипсиса у него не было настоящих друзей. Или потому что победа в драке еще эфемернее, чем надежда на спасение Дака. Он бы так хотел выбить из Ли его правоту, его открывшуюся откровенность; заставить замолчать. Перестать задевать самое сокровенное. Спасает одно: Кенни сидит к нему спиной. Иначе это было бы…       Просто невозможно.       Так же, как видеть истощенное тело ребенка на чердаке. Застеленные бельмом глаза. Сущее безумство. В тощем организме не осталось сил для ходьбы; он медленнее и никчемнее всех ходячих, что они видели. Кенни перед ним — ровно такой же.       Доски пола впиваются в колени. Он не может смотреть, но, что страшнее, не может не смотреть. В очертаниях мальчика так много хрупкости, свойственной Даку.       — Ты должен сделать это, Кен, — снова мнимое спокойствие голоса. К его владельцу хочется обратиться взором. Увидеть его. Найти переживание, разделенное надвое. Но даже так его слишком много.       Ли садится напротив, выпуская из хватки пистолет. Кенни потерянно глядит прямо и слышит, как тяжесть оружия шумит, оказываясь на перепутье их рук. Ли не двигает пушку к Кенни, хотя и высказывает мнение, кто должен ей распорядиться.       — Я… Я…. — Кенни мотает головой. Даже ласковое сокращение, которое позволяла себе одна Катя, не кажется странным. Он позволяет. Ему это необходимо. — Я не могу.       — Мальчик нуждается в спасении. Помоги ему.       Они оба понимают, что ответственность за мертвых лежит на живых.       Тем не менее, Ли готов отступить. Он делал подобное и прежде: встречался лицом к лицу со скорбью, забивая ее насмерть. Делал то, что требует долг и совесть, хотя та надсадно ныла и продолжает ныть.       — Его уже нет, мужик.       Никогда не будет.       — Он не должен быть таким и дальше.       — Да… Да. Ты прав.       Кенни подбирает пистолет и встаёт почти синхронно с Ли. Их плечи едва соприкасаются, но это помогает идти, действовать, убивать. Нет. Освобождать.       В груди беспорядочно. Направлять дуло на высохшее тело ребенка — непостижимое горе. Кенни переживает его вновь, и в нос ударяет запах леса с примесью железа.       — Я найду тебя позже, — говорит после всего Кенни, когда Ли уносит ломкий труп прочь.       Вонь разложения не сходит даже когда Кенни находит выпивку. Он втягивает ее запах, надеясь очиститься от пережитого дурмана. Или хотя бы забыть. На время, на минуты, на секунды перестать являться потерянным человеком на краю исчезновения. Размозжить свою башку об подобие пьянства.       — Ты пьешь, — Ли спускается с верхнего этажа и констатирует самый очевиднейший факт на всем белом свете.       — Да ладно. А я думал, что на гармошке играю, — злоба быстро растворяется в усталости. — Ну да. Что еще прикажешь делать?       Теперь Ли смотрел на Бена, позволившего плохим вещам случаться. Не раз и не два. Когда нескладный подросток забирает у Кенни бутылку, до угрызения совести далеко, ведь       «Что такого?» — дрожит непонимающий взгляд.       «Уйди», — на том же уровне взглядов.       Бен так и не выпил. Язык силы понимался им интуитивно, лучше всякого другого: он бежал от давления, настоящего или мнимого. Ли умел быть давящим. Порой — ломающим.       — Посмотри, Ли, ты выгнал мелкого засранца. Тебе не стыдно? Эй, Бен, вернись и выпей!…       Но запала Кенни не хватает на уговоры. Он быстро сдается перед одиночеством распития и довольно решает, что так достанется больше.       — Сейчас не время, — «быть таким». Ли вновь следует своему малословию.       Кенни не вдается в мотивы, не ищет в надломе бровей намеков, а просто рубит:       — Уже никогда не будет. Я успешно проебал свое время и теперь просто хочу нажраться. Не лишай меня последнего счастья в этой сраной дыре. Так что будь любезен, просто завались и съеби отсюда нахуй!       Каждый раз после ругательств у Кенни неприятно тянет в груди. На душе становится паршиво за свою дрянность. Гадко быть таким. Но он продолжает являться одним из самых несносных людей, получая взамен… Терпение. Его именно что терпят: подняв глаза на Ли, все становится предельно ясно. По-другому быть не может. Кенни сам себя едва выносит.       — Мы могли бы поговорить, — казалось, самое время бросить этого упрямого старика одного и заняться собой. Но Ли упорствует. Наигранно? Честно?       Все случаи, когда Ли был на его стороне, не оставляют сомнений в искренности. Но что-то неспокойное мешает Кенни принять их союзничество.       Ли в разы лучше. Он не должен возиться со столь мелкой величиной.       — Мне не о чем разговаривать.       Прогонять Ли глупо, но Кенни никогда не считал себя мудрецом. Глупее только искать его участия после отвержения — часами позже утыкаться лбом в плечо, приподнимая кепку кверху. Она мешается, и Кенни не возражает, когда ее решают снять.       Под лестницей чердака их не видно. Короткое пересечение в ночь дежурства.       — Прости меня, ладно? Я часто перебарщиваю.       — Ну… Порой ты та еще заноза в заднице.       — Ты не первый, кто мне об этом говорит.       Кенни не видит, но Ли улыбается; мягкий смешок едва выходит из легких, но кажется самым мелодичным звуком в час рева мертвецов. В темноте различимы только очертания, и это спасает от неловкости и нужды оправдываться. Взгляды утеряны. Скрыты.       В конце концов, они даже не касаются друг друга. Их руки прямы. Ли держит бейсболку, взяв ее на время, пока друг собирается с силами у него на груди.       Но вдруг Ли становится холодно в предплечьях: чужие пальцы кольцом обхватывают их, морозя своей тревогой. Это не пугает, даже не способно удивить — Ли находит чуть ли не все последние события обыденными, даже если речь идёт о смерти, далекой от него и его близких.       Кенни входит в их число.       Число близких.       Близость общего убийства, близость выживания, поисков — уровень, которого невозможно достичь в обывательстве. Ли никогда не думал, что сможет изучить кого-то с такой надрывно-ужасной стороны. Даже собственную тьму он открыл совсем недавно, когда ревность и злость захлестнули его с головой. В первый и последний раз.       Нет.       Ложь.       Второй раз будет, когда он убьет за Клементину.       — Кенни, — Ли очнулся от своих размышлений, поняв, что вокруг ничего не изменилось. — Ты в порядке?       — Ты знаешь, что это тупой вопрос, Ли?       — У меня все меньше возможностей проявлять свои наставнические стороны, — он почти смирился, что умным ему приходится быть еще реже, чем правым. Только не в этом новом мире.       — Для наставлений первоклассника ты все еще неплох.       — Сколько же тебя оставляли на второй год?       Шутка даже не пробует казаться смешной, но Кенни кряхтит и бодается.       Выходка победила горе и гроши вдумчивости. Теперь ничто не намекало на серьезность.       Некоторым вещам дано случиться просто так, без умысла и намерения, по наитию. Ноги слегка затекают, и Ли топчется на месте, все еще чувствуя на себе и руки, и дыхание у самой шеи.       — Я про Клем, засранец, — говорит Кенни.       — Ты правда так думаешь?       — Да. Ей повезло с тобой.       Ли не знает, так ли это. Но слова друга звучат твердо, как и всегда — уверенно. Даже если в последние дни в нем осталось мало настойчивости что-то доказывать.       — С тобой тоже… — он почти шепчет в упоении, но вовремя осекается: — Ты ведь будешь присматривать за ней?       Кажется, сердце Кенни забилось сильнее. Ли ощущает это по дыханию, а также каким-то шестым чувством, пока их близость крепнет в тени.       Но, наверное, не стоило говорить такое скорбящему отцу. Ли ругает себя за это. Но в ответ получает только открытый взгляд глаза в глаза.       — Конечно. Вы — единственная семья, которая у меня осталась.       В который раз Ли не находит, что сказать.