За гранью дозволенного

      Юнги с наслаждением потягивается, с удовлетворением оглядывая свой кабинет. Полюбившийся индустриальный лофт — как продолжение самого себя. Стены из неоштукатуренного бетона цвета мокрого асфальта поглощают свет от единственной люстры. Терапевт встаёт спиной к панорамному окну. Сквозь него в помещение просачивается приглушенный свет ночного мегаполиса, ложась длинными серебристыми бликами на отполированный до зеркального блеска серый пол. Длинные пальцы психолога проводят по холодной поверхности стола из темного дерева, поправляя единственные два предмета на нем. Сначала он поворачивает тяжелую хрустальную пепельницу, ловя отблеск света люстры на ее гранях. Затем его рука перемещается к небольшой скульптуре танцующего юноши. Он медленно проводит пальцем по ее плавному изгибу, словно проверяя форму. Этот привычный и уверенный жест — почти ласка, которую ему некому дарить.       Юнги подходит к одному из двух обитых глянцевой черной кожей кресел, но не садится. Он лишь кладет руку на спинку, слегка сжимая прохладную и податливую кожу пальцами. Второй рукой поправляет черный кашемировый свитер, облегающий торс. Юнги ощущает себя здесь не просто ведущим — он демиург, готовый разбирать чужие души на винтики и шестерёнки, чтобы после собрать в идеальную конструкцию. Здесь нет места сомнениям или слабости. Это его территория, где правят желания и уверенность в себе.       Он прикрывает глаза, прислушиваясь к тишине перед последним клиентом. Интересно, каким он будет? Что скрывает? Какие тени позволит вытянуть на свет? Сломается или найдёт в себе силы? Нащупать, вытащить и направить их — вот что приносит Юнги настоящее наслаждение.       Вопросы прерывает тихий и короткий стук в дверь. Юнги едва слышно усмехается. Новички всегда звучат робко.       — Входите.       Появление этого парня кажется диссонансом в сугубо мужском пространстве. Он слишком идеален в своём белом костюме, слишком отполирован, как драгоценный камень в грубой оправе. Но в его обычно таких уверенных и сверкающих глазах Юнги читает знакомую ему затаенную панику. Панику дикого зверя, загнанного в угол.       В собственном взгляде на секунду мелькает искра интереса, которую Юнги тут же прячет под привычной невозмутимостью. Он не двигается с места, а его рука все так же лежит на спинке кресла.       — Садитесь, — спокойным тоном говорит психолог.       Чимин молча опускается в кресло, бессознательно сжимая пальцами глянцевые подлокотники. Он задерживает дыхание на мгновение и тихо выдыхает, как будто сбрасывает напряжение. Парень выглядит потерянным на фоне грубого темного бетона.       Юнги наконец отрывается от кресла и делает неспешный шаг вперед, скользя темным взглядом по растерянному лицу гостя, будто считывая невидимый текст. И внезапно ловит себя на том, что рассматривает его чуть дольше, чем следовало бы.       — Итак. Пак Чимин, — он начинает, и на его губах расползается едва заметная улыбка. — Человек-мечта. Икона стиля. Секс-символ поколения. И вы приходите ко мне. Почему?       Актёр, чье лицо смотрит с бесчисленных афиш и глянцевых обложек. Совершенство, отлитое во плоти. Каждая линия его тела, каждый изгиб притягивают внимание. Но сейчас, под пристальным взглядом Юнги, это совершенство уже не сияет столь же ярко.       Чимин пытается улыбнуться, но получается что-то напряженное и неестественное.       — Мне сказали, вы лучший в… в подобных вопросах.       — В каких именно? — уточняет Юнги. Уголки его губ едва заметно поднимаются — странное, неуместное желание улыбнуться проскользнуло под суровой маской его лица.       — В вопросах… ммм… уверенности. Сексуальной уверенности, — последние два слова Чимин выдыхает едва слышно и покрывается стыдливым румянцем.       — Интересно, — тянет Юнги и проводит большим пальцем по своей нижней губе. — Миллионы людей мечтают быть на вашем месте. Мужчины хотят быть вами, женщины — быть с вами. Какой комплекс может быть у живого воплощения желания?       Глаза Чимина бегают по сторонам, ища спасения в полумраке. Он замечает свою собственную искаженную тень на полу — уродливый и вытянутый силуэт, который кажется ему ближе к истине, чем отражение в зеркалах гримерок.       — Я… Я не уверен… — хрипит он, но после прокашливается, ведь голос звучит не идеально.       — Скажи мне первое, что приходит в голову. Не фильтруй. Слово. Фраза. Цвет. Что угодно.       Чимин отводит взгляд и натыкается на скульптуру на столе. В ее холодных металлических изгибах ему вдруг видятся обнаженные тела, сплетенные в мучительном экстазе. Он чувствует, как по спине бегут мурашки. Язык быстро касается уголка губ, что не ускользает от внимания психолога.       — Недостаточно.       Юнги медленно, даже лениво, берет с металлического столика планшет. Он делает короткую пометку, закусив губу. Звук движения стилуса по гладкой поверхности кажется невыносимо громким.       — Удивительно. Миллионы глаз видят в тебе эталон. А ты видишь «недостаточно», — повторяет Юнги, как бы пробуя слово на вкус, растягивая и ощущая его горечь. — Кому ты пытаешься это доказать?       — Всем. В основном — себе, — Чимин закрывает глаза, и перед ним проносятся обрывочные воспоминания: ослепительные вспышки камер, восторженные крики толпы, а потом — гнетущая тишина огромного номера в отеле. Он снова ощущает ту же холодную и липкую пустоту. — Когда камера выключается, а грим смыт, остается только он. Тот парень из Пусана, который боится, что его разоблачат.       — Разоблачат? В чем? — Голос Юнги не выражает ни любопытства, ни сочувствия, и Чимин горько усмехается:       — В том,что я не тот, кем кажусь. Подделка. Я могу изобразить страсть по режиссерской раскадровке, могу отсчитать нужное количество вздохов и стонов… Но там есть сценарий. А в жизни... — Чимин прикусывает внутреннюю сторону щеки, собираясь с мыслями. — Жизнь — это импровизация, а я словно забыл свои реплики. Когда действие заканчивается, внутри — тишина. Пустота, — он нервно проводит рукой по идеально уложенным волосам. — Когда выходит новый фильм, где я… где у меня откровенные сцены, я не могу смотреть на себя. Мне противно.       Юнги чувствует, как внутри поднимается непонятное тепло, и это раздражает его больше, чем стоило бы. Он некоторое время молчит, разглядывая тяжёлым взглядом парня. И в этой тишине ему кажется, что он нашел-таки ту самую трещину, за которую можно зацепиться и разрушить всю иллюзию. Он плавно встаёт, направляясь к Паку.       — Я видел твой последний фильм, Чимин, — вкрадчиво начинает Юнги. Рука медленно скользит по спинке кресла Чимина, и кончики его пальцев нарочно задевают безупречные белоснежные пряди. — Ты очень эффектно и гармонично смотрелся в кадре с актрисой.       Юнги наклоняется, сокращая дистанцию до опасной. Он вдыхает тот же воздух, что и Чимин, его взгляд прикован к лицу парня. Он хочет видеть все.       — Сцена была очень горячей.       Чимин едва заметно морщится, словно от внезапной физической боли и проводит пальцем по брови, неосознанно закрывая свое лицо. А психолог тянет губы в торжествующей улыбке. Вот оно. Он отступает на шаг, постукивая холодным ободком планшета по собственной ладони.       — Тебя всегда окружают красивые женщины, — продолжает Юнги, и в его голосе проскальзывает нечто, отдаленно напоминающее насмешку. — Искушение, о котором миллионы мужчин грезят по ночам. Многие бы душу продали за возможность хотя бы рядом постоять и подышать с ними одним воздухом…       Он цокает, качая головой, а Чимин молча кусает губы, нахмурившись.       — И тебя воротит от них? — спрашивает Юнги, заглядывая прямо в глаза актёру и больше не позволяя тому спрятаться. — Ты чувствуешь не раздражение и не усталость. А именно воротит? Как от чего-то чужеродного, навязанного, фальшивого?       Чимин оттягивает воротник рубашки, словно она его душит. Прикрывает глаза, пытаясь спрятаться в темноте под веками, а пальцы судорожно сжимаются в кулаки на коленях.       — Я… да, — сдавленно выдыхает он. Затем глубоко вдыхает, стараясь успокоиться. Воздух в студии кажется ему внезапно слишком тяжелым. — Мне сложно. Я теряюсь. Они… они ждут того Чимина, которого видят на экранах, — он делает еще один глоток воздуха. — Страстного, томного, знающего, чего он хочет. А получают… краснеющего полудевственника, который не знает, куда деть руки. Я устал. Устал притворяться.       Юнги, не сводя с него взгляда, медленно возвращается на свое место. Усевшись в кресло, делает парочку пометок.       — Ты пришел ко мне, потому что я автор курса «Сексуальная уверенность». Ты думаешь, я научу тебя каким-то особым техникам? — спрашивает он ровным голосом. — Секретным приемам? Как правильно снять платье с женщины? Как найти ту самую точку G?       Чимин слегка хмурится, когда слышит лёгкую и почти издевательскую усмешку, а затем чувствует, как по его шее и щекам разливается горячая стыдливая волна. Он опускает голову, пальцы нервно теребят дорогую ткань рукава своего пиджака, скользя по шелковой подкладке.       — Я надеялся, — он бормочет так тихо, что слова едва долетают до Юнги.       Тот закидывает ногу на ногу, и его безупречно полированный носок туфли из черной кожи медленно покачивается.       — Мне кажется, тут жарко, — произносит Юнги, скользя взглядом по застегнутому на все пуговицы пиджаку актёра, по его напряженным плечам. Приказ звучит мягко, но не терпит возражений. — Сними пиджак, Чимин.       Тот растерянно моргает, словно только что вышел из темноты на яркий свет. На мгновение прикладывает прохладные ладони к пылающим щекам, а затем нерешительными движениями начинает раздеваться. Ткань шуршит, нарушая тишину, а его пальцы слегка дрожат, с трудом справляясь с пуговицами. Пиджак, наконец, снят, и Чимин кажется меньше и уязвимее в одной тонкой рубашке.       Юнги внутренне ликует. Эта маленькая победа — сладка. Он снова встает и медленно подходит к Чимину. Почти небрежно забирает у него из рук еще теплую одежду, и его пальцы на мгновение — намеренно — касаются руки актёра.       — Ты ошибаешься, думая, что я научу тебя особым приемам, — его голос звучит прямо над ухом Чимина. — Как правильно прикасаться, как говорить, как соблазнять. Всему этому тебя, без сомнения, учили в актерских школах.       Чимин молча кивает, его большие, полные смятения глаза следят за каждым движением психолога. Умелые руки расправляют каждую складку на дорогой ткани с особой тщательностью, а затем аккуратно вешают пиджак на одинокую вешалку в углу.       — Я научу тебя другому, — продолжает Юнги, поворачиваясь к парню. Свет теперь падает на него сзади, очерчивая его силуэт и оставляя лицо в тени. — Я научу тебя желать. И, что важнее — разрешать себе это. — Он снова приближается, и на этот раз его руки опускаются не на спинку кресла, а прямо на напряженные плечи Чимина. Пальцы Юнги уверенно ложатся на мышцы, чувствуя под тканью рубашки их скованность. — Твой комплекс — это не про тело и не про технику, — его голос опускается до интимного шёпота, пока он стоит позади, невидимый для Чимина, но ощутимый в каждом прикосновении. — Это про внутренний запрет. Ты разрешаешь себе быть желанным, только когда на тебе маска персонажа.              Юнги наклоняется так близко, что его губы почти касаются мочки уха Чимина. Он замечает, что ему нравится эта близость — слишком нравится, чтобы это было просто частью метода.       — Давай начнем с малого. Скажи «нет». Прямо сейчас. Мне. Просто так.       Чимин смущенно вертит головой, пытаясь отстраниться от этого теплого дыхания, которое обжигает кожу, пахнет мятой и дорогим кофе. Но крепкие руки на его плечах мягко удерживают его на месте.       — Нет? Но… я не понимаю. Зачем? — тихо спрашивает Пак. Он чувствует, как учащается его пульс и стучит в висках. Эта простая просьба, но она кажется ему ловушкой.       — Чтобы почувствовать вкус собственного отказа. Вкус своего решения, — Юнги говорит это почти ласково, но в его словах явная твердость. Его пальцы слегка сжимают плечи Чимина, не причиняя боли, а лишь напоминая о нарушении границ. — Ты всегда говоришь «да» — режиссерам, продюсерам, поклонникам, своему имиджу, даже женщинам, которые тебя не привлекают, но соответствуют твоему «бренду». Попробуй сейчас сказать «нет». Мне.       Чимин тихонько сглатывает, чувствуя лишь тепло рук Юнги сквозь тонкий шёлк, и слышит его ровное дыхание у самого уха. Внутри все сжимается в комок протеста и… Удовольствия?       — Но… Мне не хочется говорить вам этого, — тихо выдыхает он, прислушиваясь к своим ощущениям.       — Тебе, — поправляет Юнги с легкой насмешкой. — Здесь нет «вас». Только ты и я.       Воздух кажется очень густым и его трудно вдыхать. Особенно, когда он сливается с терпким парфюмом врача. Чимин поворачивается, мгновенно утопая в его темных глазах.       — Хорошо… Я не хочу говорить тебе «нет».       Тишина.       Доля секунды нужна Чимину для осознания. Его глаза внезапно расширяются и в них вспыхивает чистое, ничем не замутненное понимание. Он только что не просто произнес слова. Он сказал правду. Глубинную и постыдную правду: он не хочет отказывать Юнги. Щеки моментально заливает яркий румянец. Чимин пытается отвести взгляд, но не может, загипнотизированный собственным провалом и лисьим прищуром.       Пальцы Юнги задерживаются на мгновение дольше, чем требовал бы профессиональный жест. Он медленно отпускает чужие плечи, выпрямляясь и мягко улыбаясь.       — Мы выяснили кое-что важное, — деловито говорит Юнги, но в тоне так же проскальзывает удовлетворение. Он отступает на шаг, давая Чимину пространство, чтобы тот перевел дух и осмыслил произошедшее. — Что дело, возможно, не в тебе самом, а в тех, кому ты до сих пор разрешал подходить близко. Фатальная ошибка, которая и привела к развитию комплекса. — Он делает паузу, позволяя словам осесть. — Продолжим?       Чимин, все ещё пришибленный новым открытием, сидит, словно парализованный. Он заторможенно кивает, едва шевеля головой и не в силах вымолвить ни слова.       Юнги некоторое время молча разглядывает его. Видит, как тень от ресниц дрожит на алых щеках, как непроизвольно пальцы теребят ткань штанов на коленях. Он видит не звезду с обложек, а испуганного парня, который только что наступил на гранату собственной психики и замер в ожидании взрыва.       Юнги тихо вздыхает, с удивлением отмечая, что в данный короткий промежуток времени испытал что-то похожее на нежность. Он подходит к минималистичной стойке с темным графином и двумя тяжелыми хрустальными стаканами.       — Пить хочешь? — мягко спрашивает он без прежнего давления. Психолог наливает воду, и звук льющейся жидкости кажется невероятно громким в тишине.       Чимин медленно поднимает на него затуманенный взгляд. Он смотрит сквозь Юнги, будто все еще пытаясь осознать, что же именно только что произошло.       — Да, — сдавленно шепчет он.       Юнги протягивает ему хрустальный стакан. Пальцы их снова соприкасаются на прохладной поверхности — на мгновение, но Чимин больше не вздрагивает. Он берет бокал обеими руками, словно боится уронить. С каждым глотком муть в голове немного рассеивается, а дрожь в руках понемногу утихает.       Юнги тем временем возвращается в свое кресло, давая Чимину время окончательно прийти в себя. Он не сводит с него взгляда, наблюдая, как напряжение понемногу покидает плечи парня, как выравнивается его дыхание. Когда стакан почти пуст, Чимин опускает его на колени и наконец поднимает взгляд, в котором уже нет прежней паники.       Юнги, все так же наблюдая за ним, тихо спрашивает:       — Лучше?       — Да. Спасибо, — Чимин кивает, слабо улыбаясь и глядя на длинные пальцы, которые вновь выводят очередные пометки в планшете.       — Твоё лицо все ещё пылает. До сих пор жарко? — рассеянно спрашивает Юнги, не поднимая глаз от экрана и продолжая работать. А затем небрежно бросает: — Расстегни рубашку, тебе станет комфортнее.       Чимин почти рефлекторно поднимает руку, пальцы уже касаются верхней пуговицы, ощущая жар кожи под подушечками, но в итоге он останавливается. Юнги медленно поднимает глаза и Пак чувствует на себе тяжёлый и изучающий взгляд. Врач молчит, отложив стилус в сторону и расслабленно изучая Чимина. Он видит, как по лицу парня пробегает тень сомнения, как сжимаются его челюсти, как взгляд становится упрямым. Немая борьба между годами дрессировки на послушание и робким пробуждением собственной воли. Юнги наблюдает за этим с безмолвным удовлетворением хищника, видящего, как жертва начинает сопротивляться.       Чимин закрывает глаза. Длинные ресницы отбрасывают тень на все еще пунцовые щеки. Он делает глубокий вдох и психолог наблюдает, как грудная клетка приподнимается под шёлком рубашки. Он чувствует лёгкое напряжение в животе — тело отвечает быстрее, чем разум успевает запретить. Когда Пак открывает глаза, в них появляется редкая для него твердость.       — Нет, — произносит он тихо, но абсолютно четко. Слово висит в воздухе — такое маленькое, но очень значимое.       Юнги выдерживает паузу. Он наслаждается ею, как гурман наслаждается редким блюдом. Видит, как Чимин выпрямляет спину, как его плечи расправляются после этого крошечного акта неповиновения. Затем Юнги откидывается на спинку кресла и широкая, одобрительная улыбка озаряет его лицо.       — Вот видишь? — спрашивает он почти нежно. — Ты только что установил свою границу. По собственной воле. И, смотри, апокалипсис не наступил. Потолок не обрушился, а я на тебя не обиделся. Наоборот, я горжусь тобой.       Он делает небольшую паузу, давая Чимину прочувствовать вес своей победы. Актёр потирает шею, немного смущенный, а у Юнги подушечки пальцев ноют от желания коснуться его снова — острый импульс, непривычный и раздражающий для него.       — Продолжим? — на этот раз в его вопросе звучит не приказ, а уважительное предложение равному.       — Да, — уверенно отвечает Чимин. Он даже не осознает этого, но его поза стала прямее, плечи расправлены. Юнги продолжает улыбаться. Эта крошечная победа для него слаще всего. Он медленно закидывает ногу на ногу, пристально глядя на актёра.       — Скажи «почему бы и нет?»       — «Почему бы и нет»... что? — Чимин снова теряется, растерянно нахмурив брови. Старая привычка — ждать конкретных указаний, режиссерской раскадровки для своих чувств — берет верх.       Юнги не отвечает сразу. Он поднимается с кресла и снова приближается, но на этот раз не заходит за спину. Он останавливается перед ним, глядя сверху вниз. Его тень накрывает Чимина, но теперь это не кажется угрозой.       — Чего угодно, — его голос опускается до интимного шепота, полного тайного смысла. — Той мысли. Того желания. Которое ты прячешь так глубоко, что боишься даже признаться в его существовании самому себе. — Юнги молчит, давая словам просочиться в чужое сознание. А затем указательным пальцем цепляет подбородок Чимина, вынуждая того задрать голову и посмотреть прямо в черную бездну. — Оно есть. Я вижу его тень в твоих глазах каждый раз, когда ты смотришь на меня. Теперь же взгляни на него. Не отворачивайся. И спроси себя… — он наклоняется чуть ближе, и в воздухе снова витает его аромат, который Чимин с наслаждением вдыхает. — «А почему, собственно, нет?»       Пак молчит, бегая глазами по идеально-красивому лицу своего терапевта. Кусает до боли нижнюю губу, чтобы не сказать лишнего. Чимин видит эти мысли — тёмные и запретные, но оттого ещё более желанные. Те, что приходят ночью и заставляют сжиматься от стыда и непонятного волнения. Он годами отгонял их, запирал в самом дальнем чулане сознания. А теперь этот человек с пронзительным взглядом и спокойным голосом приказывает ему распахнуть эту дверь.       Проходит минута. Другая. Пот на спине становится холодным. И вдруг что-то в сознании щелкает.       Он медленно поворачивает голову, избавляясь от прикосновения. Его обычно мягкий и немного печальный взгляд преображается. В его глубине вспыхивает дерзкий огонёк. Исчезает неуверенность, растворяется страх. Остается только чистая решимость. На губах расцветает соблазнительная ухмылка. Юнги наблюдает за этой трансформацией, и его собственная улыбка становится шире. Он видит, как трещит отполированная оболочка, являя нечто настоящее, живое и куда более интересное. И чувствует, как что-то внутри сдвигается: интерес перестаёт быть скрытым наблюдением и становится настоящим притяжением.       — Почему бы и нет? — произносит Чимин низким и бархатным голосом. Он упрямо вздергивает подбородок, и хоть и смотрит снизу вверх — взгляд его уверенный. — Я действительно этого хочу. Но не раньше, чем закончатся наши сеансы.       Юнги коротко усмехается, улавливая тонкий намёк, и одобрительно кивает, заранее соглашаясь.       — Идеально, — тихо произносит он. — Теперь наша работа может начаться по-настоящему.