Довольство малым

Жан Инглориóн      

Дороже ли здоровье уязвлëннной гордости? На кону стояла собственная жизнь, но я не спешил отвечать на этот вопрос. Неделями обдумывал его, пока на теле созревали синяки и незначительные царапины. Появлялись ранения, которые язык не поворачивался назвать серьёзными или опасными для жизни. Но в какой-то момент они начали наслаиваться друг на друга, вызывая нешуточную боль и заставляя невольно шипеть сквозь зубы, когда она достигала своего апогея и становилась совсем невыносимой. Вынуждая неистово сжимать кулаки и смотреть на белеющие костяшки, готовые проткнуть кожу. Терпение терпением, но блестящей выдержкой я никогда не славился. В конце концов, я был тёмным магом, а им было принято полагаться на свою неуязвимость и силу. Только на них. Любая погрешность оставляла за собой рубец за рубцом, вылечить которые не всегда составляло возможности. Внимательность — самое главное и ценное качество, которым я, увы, пренебрег и справедливо поплатился. Были бы на мне все эти болячки, будь я более осторожным? Сидело бы во мне змеёй проклятие? Ответ был сколь очевидным, столь и нежеланный. Какие были варианты? Джулиан Гоки. Убит мною. Тэй Зиалли. Убит мною. Иори Майер. Убит мною. Лимар Сафи. Убит и замучен мною. Ренат Дефо. Единственный некромант в списке, способный воскресить перечисленных выше лекарей, который, к счастью, жив, но, к несчастью, слишком туп и невосприимчив к пыткам. Добиваться помощи бессмысленно. Плавали. Был, однако, ещë один вариант. Но стоил ли он моей жизни? Нет. Определённо не стоил. Именно поэтому я шëл к своему потенциальному спасителю, как на эшафот. Именно поэтому я уже где-то час стоял у его дома, не решаясь постучать и встретиться с глазу на глаз со своим одногодкой. «Одногодкой» когда вам обоим слегка за триста, звучало забавно. Забавно, но факт. Тем не менее, если я избежал смерти благодаря мане, питающейся людскими душами, страданиями и прочими малоприятными изысками, то как выкарабкался этот божий одуванчик? Уму непостижимо. Где это видано, чтобы светлые маги жили так долго? Где это видано, чтобы они не брезговали мерзким достижением своеобразного долголетия? Да и жив ли он в принципе? Ибо, стоя у его дома и дожидаясь заветного открытия двери, я начинал понимать, что совершенно не был уверен в его здравии. Может, неуверенно долбя кулаком в дерево, я тревожил не бывшего товарища, а его внуков, правнуков или других жителей, заимевщих эту покрытую мхом халупу? В последний раз мы виделись лет двести назад. И не то чтобы эту встречу можно было ознаменовать удачной. Скорее с точностью наоборот. Всë было в моëм стиле. Всë. Только вот он к моему стилю симпатии не питал. Не питал, к сожалению. Вместе мы могли бы достичь неслыханной власти. Неимоверного количества золотых монет и Всемирного преклонения. Он отказался. Побоялся и проблеял, что его всегда тянуло к свету и гармонии. Что его идеи идут вразрез с моими. А что я? Смирился. Навëл страху на себе подобных, а дальше не стремился, ведь компаньона под боком больше не было, как и желания продолжать двигаться дальше. Потерял мотивацию, заленился и отложил массовый геноцид на лучшие времена, довольствуясь малым насилием и редкими убийствами. Благо, мои подозрения оказались провальны. Спустя несколько минут дверь всë-таки отворилась, демонстрируя недовольного моим назойливым стуком хозяина. Владельца жилища, которого я мог узнать по одним лишь шагам. Уэйн... Уэйн Ванора. Человек справедливости и благородства. Добрая душа и Агнец Божий. Идиот, проще говоря. Старый знакомый, знакомство с которым было величайшей ошибкой и мощным стимулом. Давний приятель, о разлуке с которым остовалось лишь сожалеть. Сожалел ли я? Безусловно. Пытался ли всë исправить? Ни в коем случае. Я не собирался извиняться за то, в чëм своей вины не чувствовал. Мольбы о прощении и ползания на коленях были не в моём вкусе. К тому же Уэйн всегда славился своей излишней обидчивостью. Та ещë королева драмы. Подуется, поворчит и, наконец, сжалится. Так прошёл год. Второй. Десятый. Сто лет сменились двумястами, а весточки всë не было. Сказать, что я еë не ждал, было бы кощунственной ложью. Верил, надеялся, ждал, но, увы, так и не дождался. Ссора затянулась надолго, но никто не спешил что-то менять. Никто не спешил каяться и возрождать общение. Однако в мозгу билась досадная и непрошеная мысль, что извиняться в первую очередь стоило мне. Всë-таки именно мой поступок и моя тупоголовость привели нас в эту незавидную ситуацию. К слову, стоило двери слегка приоткрыться, столь же быстро и стремительно она закрылась обратно, не дав толком разглядеть дорогого товарища, чуть не врезав мне по носу и не позволил напеть нахальное «не ждал?». Неужели действительно не ждал? Неужели дела были настолько плохи? Хотя, кто бы в этом сомневался. После послышалось глухое и будто бы неохотное: — Уходи. Не лучшие начало, обделённое желанным «привет» и тихим «скучал». Но постойте-ка, кто лишил меня этакой возможности? Уж точно не Ванора. — Впустишь? — спустя нескольких долгих секунд интересуюсь я, всë-таки приумерив сарказм и надеясь, что несвойственное мне бормотание будет услышано. Ответом мне становится молчание. Долгая и мучительная тишина. Ожидаемо, но не смертельно, верно? Внезапная игра в молчанку не помешает мне задавать свои дотошные вопросы. — Ты всë ещë силëн, как тогда? — Силëн? С каких это пор мои силы тебя интересуют? Помнится, раньше ты называл их бесполезной дрянью, — взрывается и я вспоминаю кто в нашем дуэте был наиболее многословен. — Мне нужна твоя бесполезная дрянь. — Вот как. Так чего же ты ждëшь? Забери еë, забери, как забрал у всех остальных. Ты же пришёл за этим. Проделал такой большой путь! Я обдумывал этот вариант, однако это было бы слишком долго и энергозатратно для умирающего человека. Сбор маны, происходящий обычно путём убийства еë источника и последующим этапом еë освоения, был достаточно труден. Особенно с учетом того, что светлая магия мне никогда не давалась. Это была бы бесполезная трата дорогостоящего для меня времени. К тому же шанс того, что я не дожил бы до момента полного овладевания ею, был слишком велик. Сплошные риски и никакой точности. Отвратительный расклад дел. — Нет. — Зря. Ты же хотел быть всесильным. Не пора бы добить оставшихся магов и начать мировое господство среди осточертелых тебе людишек? Пожалуй, я всерьёз задумаюсь об этом, если этот языкастый придурок, который, к слову, характером совсем не изменился, продолжит плеваться ядом. Ещë светлым магом зовëтся. Тоже мне. Неужели было так сложно выслушать? Тем не менее, из моих уст это фраза звучала бы весьма по-ханжески. — Нет. Мне нужна твоя помощь. — Не смеши. Последовал скрип двери и... Боги, как я сразу не заметил? Некогда прекрасные и длинные светло-медные волосы теперь походили на нелепо разросшийся ëжик. Мало того, что они делали Ванору в несколько раз моложе, так ещë и производили отвратительное первое впечатление. Не то чтобы новая причёска кардинально уродовала Уэйна, но его новый образ выглядел весьма непривычным. Как ему в голову вообще могла прийти такая идиотская мысль, как отрезать свою шикарную шевелюру? Теперь на него без слëз смотреть было невозможно. Странная стрижка, белесые брови, бескровные тонкие губы, травяные глаза и здоровенные синяки под ними. Было ли это тонким намёком, что мне не стоило столь нагло врываться и вымаливать нужное не только мне спасение? Жизнь светлых магов была и без меня тяжела и терниста, не так ли? Но Уэйн всë-таки был не абы кем, а умелым лекарем, способным из одной луговой травки сварганить амброзию. И, если уж на то пошло, деньги у меня были. Собственная жизнь была бесценна по сравнению с золотом. Но, зная Ванору лучше, чем хотелось бы, я не удивился бы, если заместо баснословных денюжек он потребовал бы что-нибудь унизительное в моëм исполнении. Пинать моë чувство собственного достоинства было его любимым времяпровождением. Хотя, вероятно, именно я проделывал это в большинстве случаев, не боясь задеть чьë-нибудь самолюбие. Внутри дома меня встретило то же бесчисленное количество полок с книгами, те же узорчатые ковры, покрывающие трухлявые половицы, тот же громоздкий буфет с дешëвым сервизом и тот же откормленный дымчатый кот, который, судя по глуповатому и нахальному взгляду, дос их пор не понял, что бодрствует он не из-за своих девяти жизней, а из-за недоумка-хозяина, не желающего расставаться с забавной животинкой. Не удивлюсь, если этот комок пепельной шерсти переживëт и меня. Он-то у Уэйна был в любимчиках с самого начала. Я прекрасно помнил тот момент, когда мы с Ванорой, будучи ещë юнцами, шатались по рынку, пока не наткнулись на это чудо. Тогда карманные деньги были только у меня. Состоятельная родословная, как-никак. Пушистое исчадие Ада было куплено мною же, а после передано в заботливые руки Уэйна. Как оказалось, зря. Подарок, который был приобретён мною, теперь смотрел на меня как на ничтожество. Не сказал бы, что это задевало мою гордость, но было обидно, что даже чëртовый кот был не на моей стороне. — Серьёзно? — недоверие медленно, но верно сменилось довольной чеширской ухмылкой. — Раз так, то я желаю тебе удачного падения в Ад, где тебе самое место. Значит нет? Я рассматривал такой поворот событий, но честно не был готов. Да здравствует импровизация! Да здравствуют угрозы! К чëрту рациональность! Однако что-то мне подсказывало, что Уэйну будет с высокой колокольни на мои запугивания. Разумеется, если они будут направлены исключительно в его сторону. — Ты же понимаешь, что ради собственной жизни я пойду на многое? — К чему ты клонишь? — Тебя я не трону — слишком упëртый баран. Но как там поживает Эвелина? Нашла себе суженного? Детишками обзавелась? Ехидничаю подло. До мерзкого подло в отношении моего некогда лучшего друга. Лучшего оттого, что единственного. Уэйн пытается открытой злости не выказывать, однако мускул на его щеке заметно дёргается, взгляд мрачнеет, а зубы еле слышно скрипят друг о друга. Обосновано гневается на меня, бесится, что использую его единственную слабость, одному мне известную. Сестру. Мелкую сволочь, которая всю жизнь ходила за ним хвостиком и была его персональной ответственностью. Которая в итоге пошла по его стопам и за одно с ним стала в котелке цветочки варить. Хитрая, наглая, с братцем своим на одно лицо. Вроде и не близнецы, а рожи как под копирку. Та же бесстыжая улыбка и тот же лукавый прищур. До тошноты знакомый. Легче помереть от проклятья, чем признать, что по ней я тоже скучал. Но если уж в последние время Смерть играет со мной в салки, то можно и не поскупиться на парочку мыслей об этом. Подло, но намного благороднее моего появления здесь. — Чудесно. Думал позвать тебя на еë свадьбу, но нет. Ты не достоин приглашения, — шепчет и наверняка разочаровывается во мне всë больше. Хотя куда больше-то? Самое ужасное уже увидено. — Что-нибудь ещë? — Да, она не доживёт до своего празднества, если ты не поможешь мне. Зря. Кто сказал, что светлые маги были наивными и мягкотелыми душеньками? Было очевидно, что Уэйн, когда схватил меня за ворот рубашки и потянул на себя, намеренно надавливая на шрам, обвивающий шею, который в силу проклятья опасно воспалился, не походил под это описание. Наверное, если бы я не провоцировал его, то всë было бы совсем иначе. Наверное, если бы я не швырнул его тогда под табун — тоже. — А теперь, Инглорион, слушай меня внимательно, — да, мне определённо стоило остановиться на мольбах. Вероятно, они возымели бы большего эффекта, чем суровый тон и пронзительный взгляд, способный прибить к земле замертво. А я и забыл, что он так умеет. — Ты сейчас не в том положении для угроз, которыми я ещë с нашей прошлой встречи был сыт по горло. Кончай грозиться или выметайся из моего дома к чертям, которые тебя уже заждались. — А что изменится? — Ничего. В первом случае ты моей помощи можешь категорически не ждать, во втором, к слову, тоже. Только если ты всë-таки соизволишь отставить свои никчемные запугивания, то я, как в старые-добрые, налью тебе чаю. Ты же не против? Наконец отпускает и позволяет вздохнуть. Сдался мне его чай! Я жить хочу! Жить! Пока он не согласится помочь мне, я и не подумаю прекращать свои... — Не против. Бес. Бес я, потому что тряпка. Бес Уэйн, потому что льёт глинтвейн, хотя изначально предлагал чай. Пряность напитка манила, но идти на поводу сомнительной любезности не стоило. Именно поэтому вскоре на стол посыпались деньги. Буквально, если, конечно, не считать того, что они были в объëмном льняном мешке. Их приятное для всякого слуха звяканье в любом случае было узнаваемым. Ха! Не ожидал такого внушительного козыря в рукаве? — Зачем мне твои дурные монеты? Ожидал. — Я принесу больше. Проблем с финансами ни у меня, ни у моей семьи не имелось. Я озолочу тебя. — Валяй, мой ответ тот же. Что-то мне подсказывало, что это не заветное «да». — Неужели так сложно помочь? Ты всю жизнь занимался благотворительностью и спасением всяких дураков, а от меня отплëвываешься, невзирая на возможность заполучить практически любые дары. Ты помогал даже паразитам, которые твоей помощи были недостойны и только и делали, что прибавляли тебе работы. Выгодно, но идиотизм. Однако мне помогать ты категорически отказываешься. Мне! Мне, чёрт тебя дери! — Казалось, мой словарный запас и социальной заряд на сегодня и ближайшие пять лет был официально исчерпан. Но не тут-то было. Я был злостен продолжать. Несмотря на то, что разум желчно шептал правду и только еë: «Ты сам виноват в каждом звучном «нет» Ваноры». Уэйн, кажется, тоже был немало удивлён моей внезапной красноречивостью, самоуверенностью и эгоистичностью. Хотя к второму и третьему он уже должен был привыкнуть. Предполагаю, он-то прекрасно понимал, что мне ничем не должен. — Может быть, если бы ты не избавился от остальных сильных целителей, то у тебя было бы намного больше способов выздороветь. Дьявол! Стол на четырёх трухлявых ножках опасно накренился в сторону, стоило мне импульсивно врезать кулаком по хлипкой деревянной поверхности. Второго удара он бы точно не выдержал, как и не выдержал бы я очередного справедливого отказа. — Что мне сделать, чтобы ты меня простил? Что? Звезду с неба достать? Превратить день в ночь? Свет в мглу? Что мне сделать, чтобы нраву твоему угодить? Прости. — Не молчи. Что мне сделать? Деревню твою из пепла достать? Людей, убитых мною, вернуть? В извинениях перед тобой рассыпаться? Прости. — Может, мне прошлое изменить? Не жениться на Октавии? Не пойти на твой народ? Или же пойти, но, не обойдя твой дом стороной, уложить тебя в братскую могилу? Не оставить тебя и поставить под удар твою семью? Встать против собственного отца? Что я должен был сделать тогда, чтобы сейчас получить твою милостыню? Ну же, Ванора, ответь. Прости. Прости. Прости. Разом же настырно продолжал: «Ты должен был не отталкивать его или же делать это более гуманно. Ты должен был выслушать его, а не отбрасывать наотлëт. Ты должен был так много, что даже полностью перечислить всë это не удастся». — Сделай мне одолжение. Скройся с глаз долой. Эти слова эхом отдавались в моей голове, как мрачное напоминание о могиле, которую я рыл с того момента, как впервые увидел Ванору. Как достойная для такого, как я, участь. Дежавю, не правда ли? Мерзопакостное состояние, вызывающие такое же мерзопакостное воспоминание у такого же мерзопакостого хозяина. Состояние, лежащие барахлом в черепушке, которое я наотрез отказываюсь выбрасывать. Своеобразная форма самоистязания, от которой, облюбовав, я не собираюсь избавляться. Одно и то же. Всë это до абсурда заставляет усомниться в в линейности времени. Уэйн, кажется, всë-таки свëл меня с ума. Сначала своим признанием в разгаре битвы, а теперь здесь. Спустя двести лет он всë-таки достал меня, задушил морально своими ручищами и втоптал в землю. Заслуженно и мало для того, чтобы быть достаточным. Даже моя смерть будет наименьшей оплатой за всë то, на что раньше шëл Ванора ради меня. Любые богатства были бесценны по сравнению с тем, как я измывался над ним и пользовался его тогдашней инфантильностью. Смеялся с другими мальчишками над тем, как он исцелял незначительные царапины на моих коленках и продолжал ходить, словно тень, по пятам. Но стоило моему отцу прогнать соседских ребят и прогневаться на то, что его дитятко общается со столь низким сословием, все ушли. И правильно сделали. Все, кроме Уэйна. Уже тогда он был слишком упрямым и инакомыслящим. Уже тогда он состоял наполовину из ненужного сострадания ко мне и простодушных предположений, что на самом деле я лучше, чем я есть. Нет, Уэйн, не лучше. Но отбрасывать свои выдумки он не хотел и напрасно не боялся разбиться о неприглядную реальность. Дежавю от фразы, которая раньше звучала исключительно из моих уст. Можно ли испугаться чего-то настолько незначительного в людском понимание, чтобы жениться? Чтобы прогнать самого близкого человека, который у меня был, и после, тоскуя по нему всеми фибрами души, обезжизненно пасть ниц на мраморный пол, каясь. Чтобы после сожалеть. Сожалеть о сказанном, о сделанном, об отнятом мною. Только мною. Сожалеть так, чтобы повторно пойти на различные поселения, воруя и терроризируя не только светлых магов, но и обычных людей. Сетовать так, чтобы пойти против якобы своих же тëмных, которые обычно даже не успевали опомниться, а если уж и успевали, то только тогда, когда лезвие протыкало им голову и раскалывало череп на двое. А итог кровопролития? Смирение со своей сутью и тем, что Уэйна больше не увижу. Потому что ноги увязли в кровавых человеческих клочьях и моей тщеславной гордости, не давая сделать первый шаг. Потому что перед глазами всë ещë — его охваченное страхом лицо, в ушах непрерывный рокот, а в сердце — животрепещущий ужас. Невообразимая паника, которая впервые возникла не за собственную жизнь, а чужую. Вина, которую я по сей день не могу вырвать из сердца и выхаркнуть на пол. Не могу признать, что мысль, что он умер там, задавленный перепуганными лошадьми, корëжила и выкручивала из меня каждую каплю напускного спокойствия. Что нещадно травила мысль, что я его собственноручно убил. Я, по колено стоявший в людских ошмëтках, был готов выгрызть себе мозг от тягостного раздумья, что в тот день на одного светлого мага стало меньше. Что по моей вине его ребра треснули, органы прыснули кровью, и тело испустило последний наполненный болью, вздох. Что из-за моего необдуманного поступка я обеспечил ему путь глубоко в сырую землю. И будь это так, я либо же отправился бы за ним самостоятельно, либо же меня отправили бы туда насильно. Та же Эвелина, готовая всячески мстить за родную кровушку, не постыдилась бы проткнуть меня кинжалом. За содеянное, которое временно привело бы к балансу во всëм мире, она бы не испытала Всевышние муки, потому что сделала бы всë правильно. Но, к счастью для Ваноры и меня, тогда ещë тщательно скрывающего это, всë обошлось. Я жив. Но жизнь не стоит разбившейся чашки с глинтвейном и откинутого стула. Она не стоит громкого топота сапог. Она не стоит взгляда, прожигающего спину, сердце и душу. Она не стоит захлопнутой двери. Я жив. Но на долго ли? Сойдя с крыльца и усевшись на поваленное бревно, торчавшее из-под снега, как скелет давно умершего дерева, и служащее некой скамейкой, я устало вздохнул. Что ж, если уж меня выгнали, значит, мне оставалось только одно. Ждать. Ждать, как я ждал все эти двести чёртовых лет.

***

Уэ́йн Ванóра

Что есть сочувствие? Что есть сочувствие к Жану Инглориону? Что-то светлое и наивное? Что-то прогнившие и промозглое? Что-то, что точно не является признаком безразличия? Как давно я понял, что Жан не бессердечный воин, взращиваемый его отцом? Что Жан не воспитанник тëмных сил, а юноша с вьющимися угольными волосами, волнами струящимися по его спине, с щеками, как маков цвет, и с глазами, таящими в себе глубокую пучину. Когда впервые встретил его на пшеничном поле? Когда, усердно трудясь, я залечивал его раны и позволял смотреть на себя свысока, позволял обводить презренным взглядом и впоследствии позволял отбрасывать в сторону? Каждый раз позволял. На тот момент я уже не был слабым и беспомощным, но в оборонение не видел смысла. Сопротивление вызвало бы в Жане лишь злость. А я был доволен раздражением, снисхождением, остраненностью и легким непониманием. Убытков ведь не было, не считая редких фингалов и моей падающей самооценки. Ведь в какой-то момент Инглорион-младший смирился с моим присутствием и позволил ему перетечь в дружбу. В конфликтную, поверхностную, но всë равно дружбу, о которой я так долго мечтал. О которой ежесекундно грезил. С возрастом характер менялся, порождая алчность и понимание, что дружбы было мало. Хотелось продлить редкие объятия, хотелось прижаться к чужой груди. Хотелось коснуться губ и наплевать на разногласия. Принять тот факт, что подростковое восхищение переросло в долгие упоительные взгляды и обкусанные от досады ногти. Что ребяческая идеализация закончилась ускоренным сердцебиением и краснеющими щеками. В свои восемнадцать меня отправили в лавку торговать лечебными травами, а Жана — воевать. Наши встречи стали реже, короче и оттого желаннее. По крайней мере для меня. Казалось, что я ни на секунду не спешил забывать о Инглорионе. Поэтому, когда моя деревня оказалась в огне, хаосе и смуте, я моментально узнал силуэт, восседающий на лошади и несущий ответственность за происходящую разруху. В своей кровавой ипостаси гротескно красивый Инглорион одним ленивым движением руки разрывал светлого мага на части, не воротя нос от летящих ошмëтков. Мерзкое зрелище. Противное для всех, кроме Жана, выточенного с помощью отсутствия эмпатии и отвращения ко всему, что должно его вызывать. Кроме Жана, который оглянулся и посмотрел на меня так, будто это я устроил погром в деревне, а не наоборот. Посмотрел и немо задал вопрос о том, почему я всë ещë был там, если он радушно позволял уйти. Спрыгнул с лошади и направился в мою сторону. Востину угрожающе. Подошëл ближе, остановился и сжал рукоятку меча, который по сравнению с силой, клубящийся внутри Жана, казался бесполезным. Он всë ещë бесновался, что я отказался от совместного сеяния раздора. Оттого находиться с ним в тот день один на один, не считая мерцавших перед глазами местных жителей, которым сейчас было ой как не до нас, (романтично-то как!) определено не хотелось. Пожалуй, это был случай, когда тело кричало бить, разум настаивал бежать, а сердце молило остаться. В какой-то момент, в какой-то абсолютно не подходящий момент я решился, не подумав о последствиях или устав думать о них. Несколько слов ведь не могли разрушить нашу дружбу? Она ведь не могла разлететься в щепки за пару секунд? Как выяснилось, могла. Хватило лишь рокового «люблю». Искреннего слова из пяти чëртовых букв, сопоставимых с точкой невозврата. Было достаточно лишь неуверенной попытки дотянуться до бледно-розовых губ своими, чтобы тут же почувствовать болезненную хватку на волосах, собранных в длинный хвост, и прожигающий не хуже пламени взгляд, который не предвещал мне ничего хорошего. Было вполне достаточно для того, чтобы вскрикнуть от решительного удара в спину и головокружительного швырка на землю, после которого последовал беспорядочный топот и нарастающая тряска поверхности. Секунда — и я уже не видел Инглориона, окружённый мельканием громадных копыт, слабым вихрем песка и страхом быть задавленным. Возможно, тогда я получил божественную благодать, ибо спустя несколько мгновений огромный лошадиный табун померк вдали, как и сам Жан, а я так и остался лежать целым и невредимым, в отличие от некоторых местных. По-видимому, бедные животные, вечно кищащие в деревне и являющиеся еë символом, вырвались из пастбища, встревоженные творящимся ужасом. В ужасе были не только они. Кажется, незадолго до броска мною потоком жанавской энергии он рявкнул: «Сострадание — дыра в броне! Запомни, наконец, идиот!» Но тогда я был слишком взволнован и глух. Сострадание? Разве я о нём говорил? Были ли мои чувства лишь доказательством моей человечности? Грош цена была нашему общению. Но, несмотря на это, я наивно решил реанимировать его. После произошедшего я заглянул в жилище Инглориона-младшего, только вот ничего, помимо оскорблений, проклятий и насмешек в свой адрес ожидаемо не услышал. Именно тогда во мне проснулась дремлющая два десятка лет рациональность, которой было под силу заглушить безрассудную идеализацию. В кой-то веке славно заработавший мозг, который раньше, будучи ослеплёным Жаном, функционировал, но с частыми перебоями, дал мне понять, что жить ради себя страшно. Что просыпаться без цели и тëплой мысли о ком-то желанном — жутко и безотрадно. Будто солнце, согревающее меня годами, окончательно погасло. Звëзды осыпались, а месяц померк и раскололся на несколько тысяч частиц. Светилы в моей жизни больше не было, хотя с самого начала было понятно, что его и не должно было там быть. Однако случившееся раз в сотню лет оплошность позволила мне почувствовать, какого это — держать за руку и безоговорочно любить. Жалеть, желать, но ни разу не ненавидеть. Не презирать, не брезговать и всегда прощать, даже если не за что. Чувствовать себя недостойным лучшего и оттого довольствоваться малым. Я пытался абстрагироваться от Инглориона и всего произошедшего. За все эти двести лет у меня это получилось лишь единожды. А потом он объявился вновь. Непривычно уязвимый, но всë такой же эгоцентричный. Заявляющий, что я должен смиренно и безотказно помочь ему и, очевидно, слепо верующий в это. Уверенный в собственном спасении. Не готовый услышать отказ. Не готовый принять его, даже когда услышал. Думал, не прощу. Простил. Вот так просто и, казалось бы, слишком легко. Люди обращались ко мне ежедневно, но эти два дня мой дом практически пустовал, не считая меня, кота и крыс, которых он, зажравшись, наотрез отказывался ловить. Нехотя я догадывался, кто отпугивал моих потенциальных клиентов. Кто побитой, мокрой и обозлëнной на весь мир псиной обосновался близь моего жилища. В конце концов, претендентов было не так уж и много. А мне было нетяжело выйти из дома и окинуть глазами сначала ухоженный сад, а после передний двор. Угадал. Поодаль виноградника меня встретило живое-неживое тело, которое дышало редко и едва достаточно для здорового человека, коим оно при всëм своëм скотском характере являлось. Диво. — Мхом же зарастëшь, — стараюсь говорить ровно, но язвительные нотки всë равно пробиваются в свет. — Я не доживу до этого момента. — Не дави на жалость. Слушать величественный бред Жана — тошно. Слушать пессимистический бред — ещë тошнее. — Ты же понимаешь, что повëл себя как козёл в тот раз? — В какой именно? — Интересуется то ли всерьёз, то ли шутки ради. Хотя, отчасти он был прав. Никакого определённого «в тот раз» не было. Гнидой он был всегда. — Виновен по всем пунктам, — чёткого «да, извини, я повёл себя как козёл, мудак, сучий выродок и бездушная мразь» из него было не выбить. Поэтому мне, как всегда, оставалось неприхотливо довольствоваться немногим. Что ж, хоть какой-то прогресс. Инглорион-младший расщедрился на пару сожалеющих слов. Для этого ему пришлось всего-лишь посидеть два денька в голоде, холоде и под проливным дождём. Замечательная терапия. В следующий раз, в случае непредсказуемых эксцессов, обязательно этим воспользуюсь. Если этот следующий раз вообще будет. А хотелось бы. Подхватив Жана под руку, я радушно помог ему войти в дом и, соответственно, приземлиться в кровать. Все его силы были исчерпаны слабой регенерацией на то, чтобы не умереть от жажды и истощения за эти двое суток. Сущий идиотизм. Остатки тëмной энергии всë ещë питали его, но они, естественно, не могли искоренить проклятие, внедрившееся глубоко в тело. Несчастье это наверняка являлось чем-то наподобие маленькой занозы, несущий за собой внушительные проблемы. С подобным я сталкивался редко, но в своих способностях был, безусловно, уверен. К тому же дело касалось Инглориона. Не какого-то незнакомца, а человека, всë ещë имеющего влияние над моим сердцем. Трижды особенного. Дважды неотразимого и единожды любимого. Снимая с него рубашку, я прищурился и заметил на груди криво и безобразно накорябанные руны, которые, бьюсь об заклад, он рисовал впервые. Неумело чиркал заковыристые символы и выводил простейшие рисунки для защиты или поддержки здоровья трясущейся от нервов рукой. В каком-то извращенном смысле это было даже... мило? Гордый и высокомерный Инглорион позволил себе парочку параноидальных и практически бесполезных нательных живописей. Такое даже уничтожать не хотелось. Но если уж и вмешиваться в жизнеспособность чьего-то организма, то, несомненно, целиком и полностью, а главное — до конца. Более того, я тут ворчал про руны, но старательно закрывал глаза на тридцать с лишним амулетов, висящих на его шее и играющих роль безэффектного плацебо. Никчëмные безделушки. Бессмысленные, зато потешные и очаровательные. Не менее очаровательные их мучающегося обладателя. — Как мне выразить... — хрипло каркнул, запнулся и еле слышно выплюнул слова. — Благодарность? — Ещë не за что благодарить, — не припугнуть обнадëженного Жана было бы кощунством. — Приступим. Моей силы было достаточно для того чтобы избавиться от болячки, но парочку склянок всë же пришлось задействовать. Мои руки двигались быстро и машинально, что даже я не сразу уловил момент, когда раны начали либо исчезать, либо зарастать и покрываться коркой. С врачебным искусством я давно был на «ты» поэтому пальцы с лëгкостью кружили над телом, источая слабое свечение и позволяя мне по ниточкам вытаскивать из Жана проклятие. Процесс был не самым приятным, если, конечно, судить по тому, как скоро отключился Инглорион, судорожно дыша. Зато наблюдать за тем, как он корчился в бессознательном состоянии, было довольно-таки приятно, но, к сожалению, непозволительно и несуразно во время работы. Отвлекаться мне не стоило. Тем паче на такие глупости. Лекарь я или кто? Но я всë ещë был обижен, что Жан упомянул Эвелину в столь жестоком ключе. Благо, я был не настолько злопамятным и выпустил весь свой непродолжительный и смехотворный гнев ещë в начале нашей встречи (худшее всë ещë скрывалось внутри, но выходить не планировало). Проделанная работа была выматывающей и обоюдоострой для обоих. Однако это не помешало мне по окончании растолкать Жана, чьи движения были уставшими, сонными и неохотными. Разбудить и расшевелить, ибо было не положено на моей кровати грязным валяться. А после заставить (на самом деле вежливо, но настойчиво попросить) доковылять до деревянного чана, который, вероятно, вместил бы в себя габариты Инглориона. Во всяком случае, должен был. Мы были практически одного роста. Кроме того, светлые маги не имели проблем с нагревом воды, поэтому гостю стоило этим пользоваться, пока была такая возможность. Только вот гостью на данный момент было плевать почти что на всë. После уничтожения проклятия наступало облегчение, но тело по-прежнему оставалось изнеможëнным, как и состояние, вынуждая человека походить на одурманенного овоща. Недолго, но заметно. Такой себе видок, но он стоил безнаказанной возможности тайно прикоснуться к чужой оголëнной коже. Помнится, когда-то я попытался приблизиться к нему в речке, но при первой же попытки получил необоснованный фонарь под глазом. Залечил я его быстро, но прискорбный осадок остался. Теперь же препятствий не было. Однако думы об этом пришлось отложить. Вынужденно. Стоило Жану усесться в нетривиальную ванну, как он сразу воспользовался шансом отправиться в дрëму. Не оставляя мне иного выбора, кроме как начать самостоятельно поливать его из банной кадушки и втирать в тело, лицо и волосы душистые травяные отвары. Как с ребëнком, ей-богу. Излишне капризным и кичливым, что в целом было недалеко от правды. А после обтирать хлопковым полотенцем и представлять, какое лицо будет у неприступного Инглориона, когда он очухается, вспомнит и осмыслит заботу. Вспомнит, как я по окончании мытья снова отвёл его в кровать и принёс овощную похлëбку вкупе с небольшой тарелкой зернистого творога. Вспомнит, как я всë это убрал и, помывшись, опустился на краешек постели, где, наблюдая за спящим магом, вскоре заснул. Искать всему рациональное объяснение было бессмысленно. Происходящее с самого начала держалось на ключевом «зачем-то». Зачем-то бегал за ним, подружился с ним, привязался к нему и поплыл. Зачем-то терпел, отпустил и тщетно старался забыть о нëм. Зачем-то простил, вылечил, помыл, накормил, спать уложил. Осталось только в лобик поцеловать. И в благодарность получил сопящие под боком нечто, не способное сказать «спасибо», а пытающиеся угодить исключительно финансово и материально, что, следует заметить, тоже было неплохо. Однако если бы за все эти двести лет мне нужны были лишь деньги, то, вероятно, сейчас у меня было бы их сполна. Но если приглядеться и уловить очевидное, ни богатств, ни изысков в моём доме не было. Вместо элитных одëжек я носил балахоны, единичные атласные рубашки и отцовские штаны. Вместо роскошных кушаний, которые могли себе позволить Инглорионы, я ел всë то, на что хватало заработанных грошей. Но вопреки этому, Жан первые месяцы нашего знакомство ссылался на мою меркантильность, а после, что ещë хуже, на жалостливость, которая, несомненно, присутствовала, но не являлась основоположником чувств. Жалостливость была тем, что подтолкнуло меня к нему. Ведь мальчик, пока ещë совсем не испорченный и обладающий всем, чего изволит пожелать, но заместо драгоценных камней, меча в руке и тëмных чар, желающий нести справедливость мирным путём, был намного интересней других ребят. Тоскливо, что многое в нём безвозвратно затушил отец, против слов которого было запрещено идти, а потом и он сам. Отец, что слепил нового его из новой глины, а к моему приходу глина уже засохла и превратилась в камень. Но это нисколько не ослабило моего любопытства. Другой Жан тоже был пригожим, но не таким, каким я себе его представлял, и не таким, каким, наверное, хотел. Чем хуже ты знаешь человека, тем лучше твоë мнение о нëм, верно? Впрочем, для меня он всë ещë был тем Жаном. И было лучше захламлять голову исчезнувшей и ныне не существующей версией, чем смириться с новой. Мазохистически, но лучше. Восхищаться той версией, которая никогда не отпихивала и не предавала меня. Той, которая где-то на уровне микрочастиц любила. «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь». Брехня. Намного легче слышать и принимать то, что нравится тебя. Легче жить и двигаться дальше, когда нет необходимости в осознании чего-то неприятного. Легче смотреть на солнце и закрывать глаза на подбирающиеся тучи. Плевать на неизбежность ливня и даже во время него видеть ослепительные лучи. Их иллюзию, которая в сто крат краше оригинала, чьë изящество не обнуляется, а просто уходит на второй план. Легче смотреть на солнце до слёз и рези в глазах, чем ощущать на себе грозно лупящие дождевые капли. Легче получить тепловой удар, чем позволить себе захлебнуться. Обольстительный обман, соблазнительная неправда и изощрëнное враньë — три главные составляющие моей личности, направленные исключительно на меня и ввиду этого безобидные для остальных. Моë кредо. Увы, ложь могла только облегчить принятия истины, но не уберечь от мучительного столкновения с нею. Как бы то ни было, меня она не уберегла, зато стала щитом и нелепой попыткой бегства. Стала щитом из закалëнного стекла, который, невзирая на свою исключительную прочность, был готов рассыпаться на мелкие осколки от точного удара лишь одного человека. Моë сердце, содержащие, пусть и не батавские слëзки, тоже имело слабую часть, надломив которую, оно разлеталось в крошево.

***

Лениво моргает и сосредоточено рассматривает меня. Проснулся первым и оттого имеет на это полное право. Задумчиво хмыкает и внезапно, слишком неожиданно для только что проснувшегося меня, приближается. Каких-то двести лет назад за поцелуем тянулся я. Теперь, прикрыв глаза, тянется он. Плавно, осторожно и нежно. Бережно, деликатно и податливо. В моей голове он мягко и невесомо целует, топя в неге и признательности. На деле же безжалостно сжирает мои губы. Диким зверем вгрызается в рот и, кажется, даже намеренно пытается заполнить его моею же кровью. Солëной, едкой и горячей. Пытается вымазать меня ею и внедрить металлический привкус. Кусает и норовит влезть языком едва ли не в глотку. Добивается моего отстранения и пихающих в его грудь пальцев. Глазеет на всë это непонимающе и собирается вот-вот выдать что-то наподобие: «Разве не этого ты хотел?». Нет, Жан, не этого. Я хотел старого тебя, ласки и понимания. Я не желал жалких потугов поквитаться и взгляда, как будто ты делаешь мне огромное одолжение. Я не желал агрессивных нападков и твоего стремления то ли болью перебить удовольствие, то ли попыток убежать от чего-то менее знакомому к более приятному. Убийство ведь не содомия, да? Когда ты устраивал массовые геноциды, о возмездии и Всевышней каре ты вряд ли думал. Молчу, хотя возмущенный взор говорит больше слов, и беру всë в свои руки. Неспешно притягиваю его к себе и размеренными мазками покрываю те же манящие губы, коих желал раньше, чувствуя, как Жан идëт на уступки и поддаётся. Смягчается, и я уже даже не знаю, представляю ли я это или же это происходит на самом деле. Размыкаю чужие зубы и сплетаюсь с языком, скромно стремясь перетащить инициативу на себя, что с Инглорионом табуировано и тщетно. Ожидаемо получаю слабый укус, который хотя бы не настолько болезненный, как до него идущие. Какая-никакая, но победа. Подминает под себя, вроде бы расслабляется и аж кротко скользит руками по моему телу. От белобрысого затылка к шее. От шеи к острым лопаткам. От лопаток вниз по спине и пояснице. Закрывает глаза, отвечает на мои поцелуи и, сдаётся мне, представляет свою Октавию. Свою благоверную и наверняка больше меня чтимую. Свою недотëпу, которой оказывал намного больше внимания. Которая, в отличие от меня, во всëм получала чëртово «больше». С рождения и поныне. Зависть обволакивает изнутри и бурлящей лавой течëт по венам. Однако на периферии сознания кружит до жути абсурдная и полоумная радость. Ведь сейчас Инглорион не умирает в ногах своей жëнушки, покорно смирившись со своей судьбой и встречая еë с любимой, а предпочтя бабе и смерти меня что, между прочим, весьма удивительно и льстиво, тешится со мной. Даже если ничего при этом не чувствует. Лучше хоть так, чем вообще никак. Во многом лучше. Несмотря на то, что раздражает его уверенность и выворачивает от его безразличия ко мне. Несмотря на то, что хочется истошно кричать: «Как ты можешь быть настолько наглым в просьбах? Как ты можешь быть настолько наивным в надеждах на лучшее?» Жан избавляется от моей светло-голубой рубашки, откидывая еë к изножью кровати, и, как ни странно, не воротит нос от плоской груди или просто мастерски скрывает своë отвращение. К сожалению или к счастью, я не телепат, чтобы понять всë верно и безошибочно. А он тем временем перемещает руки на рëбра, досконально и увлечëнно осматривает, проводит по каждому и как нарочно, давит слишком сильно. Не даëт зародиться элементарному возбуждению и заставляет стиснуть зубы. Опять эгоистично поступает и либо не видит в этом ничего плохого, либо делает это намеренно. Стыдится своих действий, не доверяет мне или вовсе не хочет принимать в этом участия, как бы работая на отвали, во что честно, у меня нет желания верить. Ну или он всего лишь садист. Примитивно и чуточку странно, что такой неутешительный вывод пришёл мне на ум только сейчас, но, по-крайней мере, он в разы толковее остальных вариантов. Притягательнее. Но не потому, что я большой поклонник страданий, каковым я никогда не был и, надеюсь не буду, а потому, что лучше любящий человек со страстью к садизму, чем самодур, не чувствующий ничего вовсе. И всë же жестокость — это по-жановски. Только вот в моëм воображении он был заботлив и учтив. Истинность, несомненно, лучше ожиданий, но лишь теоретически. Практически же Инглорион оставляет серию малиновых пятен на коже, сделанных благо ртом, а не пытливыми пальцами. Кровоподтëки, пока ещë бледные и нежно-розовые, неторопливо расцветают пышными бутонами и примагничивают к себе исследовательское внимание. Настолько сильно, что я сдавленно охаю, когда меня резко переворачивают на живот и, надеюсь, невольно ударяют головой об подушки, испускающие свой дух через вылетающие наружу перья. Настолько сильно, что я поздно осознаю, что штаны с меня уже успешно стянули и оставили козырять нагим по пояс. Не то чтобы мне было впервой находится вот так именно перед ним, но какое-то волнение всë равно проклëвывалось. Несколько сотен лет назад подобное оголение уже было с Жаном, только несло в себя абсолютно иной смысл: шуточный, издевательский или непреднамеренный. Сдаëтся мне, что вряд ли тогда я был привлекательным. Костлявым, курносым и бледным, как воск. Вряд ли сейчас что-то изменилось. Разве что волосы себе оттяпал и даже думал перекрасить в какой-то другой, менее стереотипный для светлых магов цвет, но не решился. Всë равно отрастут и обретут первоначальный вид при наиболее мощной регенерации. Резать — это одно, а красить дорогим тонирующим бальзамом — совсем другое. Глаза — индикатор. Но я не жалею, что не вижу Жана. Фантазия радушно дорисовывает довольный взгляд взамен презренного. Он спускает нижние бельë до колен, проводит по ягодицам, раздвигает бëдра и молчит. Намеренно медлит и отчего-то шарит глазами по моим деревянным полкам. Не хочет оттягивать неминуемое болтовнëй? Боится не решится? — Где? Ого, Жан, да ты романтик! Не пожалел замогильного голоса для старого вроде как друга и даже решил драть не на сухую. Похвально. — На самой нижней полке слева голубой флакон, — я мог бы вяловатым движением руки притянуть к себе нужную склянку. Мог бы, естественно, не будь я столь истощëнным после непозволительно быстрого, но энергозатратного снятия проклятия. Однако, если Инглорион был настолько полон сил, то работа была выполнена на отлично? — Если я конечно тебе правильно понял. Куда делось твоë многословие? Запал пропал? Самую малость язвлю, на что получаю слабый шлепок и тихое ворчание. Судя по прогибам кровати, Жан пытается раздеться и параллельно достать флакон. Я бы на такое зрелище посмотрел. — Издеваешься? — Нет, дорогой. Я не издеваюсь над умирающими. Это не по-спортивному. Хмурится, видимо, воспринимает мои слова всерьёз. Напрасно. — Так сейчас уже всë нормально, — неуверенно и в какой-то мере уязвимо. Вероятно, мстит за мои сомнительные шутки тщательно смазанными, но от этого не менее грубоватыми пальцами, которые он, к счастью, по одному успешно вставляет в меня. Медленно, размеренно и практически без явного дискомфорта. Практически, как я себе и представлял. Что ж, мечты сбываются. Жаль, что не всегда, не у всех и не на законодательном уровне. Но мне ли сейчас возмущаться? Против пальцев, напористо гладящих стенки, я ничего на имел. Как, надеюсь, ничего не имел и Жан. Иначе происходящее стало бы чрезмерно походить на насилие. Физическое со стороны Жана и моральное с моей. Только вот для жестокости всë было слишком приятным и сладострастным. Чу́дным до сдавленных и придушенных хрипов. До оглушительного биения сердца. Чуть-чуть — и перепонки лопнут, а жизненно важный орган прорвëт грудную клетку и вылетит непокорной птицей. Поэтично. Однако было бы намного лучше, если бы оно не отличалось своей реалистичностью. Но, увы, нервы шалили, несмотря на то, что я уже давно не был девственником. Всему виной было дурное влияние Инглориона. Права была моя мама, когда велела не играть с ним. Но я стоял на своём. И что из этого вышла? Трагикомедия не достойная не то что оскара, даже своего названия не достойная. — Нормально же? — повторяет. И меня уже даже не удивляет, что и впрямь ожидает ответа касательного своего здоровья. В чëм, а в делах, насчëт самочувствия, он бывает намного наивнее меня. Не спешу отвечать, так как не хочу давать гарантий, которые, несомненно, солидные и достойные доверия, но оттого и вселяющие надежду. А комфорт и оптимизм в отношении Жана были противопоказаны, как бы я не хотел одарить его и первым, и вторым. Проходили уже. Ведь стоит ему учуять удобство в трезвом состоянии, как в нëм сразу просыпается корыстный бес. Получение заботы — слабость и позор. Получение в этой заботе выгоды, а не хлопот — возможность преисполниться, продавить. А я, наверное, ему в детстве не понравился, потому что прогибать было нечего. И без того на коленях ползал и покорно выполнял приказы, за исключением тех, которые шли вразрез с извращенными моралями, а их, к слову, было немного. Ему было нужно лидерство и почитание не за просто так, а за что-то. За банальное спасение кошки с дерева, которую он, благодаря своей тёмной магии, туда и загнал. Но деревенские ребята глупы, им только повод дай, и они уже возведут на трон и подарят авторитет тому, кого несколько дней назад считали странненьким золотым мальчиком. Инглорион-старший постарался на славу. Из благочестивого и миловидного юноши вырастил жестокосердного истязателя. Думал, что никто не заметил, что его сынок превратился в бесчеловечное чудовище, подвластное тëмным силам и нечто, не имеющие червоточины и фактически всесильное. Ошибочно думал, потому что я заметил, запомнил и утаил. Потому что и того Жана я вроде как полюбил. Меньше, чем изначальную версию, но явно больше, чем он был достоин. Не спешу отвечать, так как тихий и отрывистый стон лишает меня этой возможности. Или же три пальца, введëнные до самых костяшек и ритмично массирующие простату. Я бы даже сказал, что делающие это как-то слишком умело и уверенно. Что наводило на мысль, что грубость вначале была намеренной. Докатились. Целовал ли он кого, кто не носил юбку и не красил губы? Спал ли он с кем-то, помимо пышногрудых красавиц? Когда пальцы исчезли, оставалось лишь надеяться, чтобы флакон оказался всë же с маслом, а не со снадобьем для роста волос или эликсиром для открытия третьего глаза. Этого мне ещë не хватало. Впрочем, сейчас было абсолютно плевать. Вероятно, я бы даже глазом не моргнул, если бы мой зад обмазали какой-нибудь блевотиной. Только вот навряд ли Жан стал бы участвовать в подобном. Он оценил бы находчивое использование телесных жидкостей, которых на поле боя девать было некуда, но во имя брезгливости, которая не распространялась на слюну, кровь, пот и мочу, отказался бы марать свой член в этом. Не сказать, что я был готов быть с Инглорионом и в жару, и в холод, и в радости и печали, и в слезах, и в блевотине или как там в слащавых речах говорится. Но потерпеть — дело простое. Особенно для человека, который терпел слишком многое ради довольства другого. Мне было уже не привыкать. Благо, если судить по приятному запаху ароматизированного масла, то всë было хорошо. Было почти хорошо, если не брать в расчёт то, как резво и слегка болезненно, несмотря на обилие смазки и недурную подготовку, продвинулась головка сквозь тугие мышцы. Сносно. Я бы сказал, очень сносно, но моим мыслям препятствовали жаркие образы, радушно подкинутые злонравным предателем-мозгом. Фантазии, которыми я засорял свою голову и белое вещество внутри, не заслужившее своë название из-за частых перебоев и пробелов, все эти двести лет. Сотни поз и обстоятельств, в любом из возможных и невозможных случаев ведущие к одному. Но сейчас, вместо того, чтобы отдаваться пока ещë осторожным толчкам и каждому стремительному проникновению, вместо того, чтобы отдаваться более чем настоящему Жану, я снова, как бы это не было печально или абсурдно, отчалил в мир грëз, вынужденно возвращаясь из него только тогда, когда ощущал на себе впивающиеся не хуже вампирских зубы и слишком сильное давление чужих пальцев на собственные бëдра. Происходившее было тем, чего я ждал. Но не тем, чего я искал. Не тем, за что цеплялся семнадцатилетний мальчишка, лелеющий мысль о былом и невозвратимом. О Жане, изначальная версия которого была стëрта и забыта им самим. Об оригинале, у которого практически не осталось свидетелей. Но если поверить, что его больше нет, то и винить мне, соответственно, будет некого. Тогда появится в три раза больше причин укутаться в плед из лжи и остаться в своëм воображении. А мне пока это делать воспрещалось. Какие к чëрту фантазии, когда у меня пациентов невпроворот? Какие к чëрту фантазии, когда передо мной лучшее из их воплощений? Что Инглорион пытался вложить в это? Сомнительную благодарность? Смутную вину? До селе пылающую злость? Всë вместе одновременно или ничего вовсе? Оставалось лишь не напоминать, что он трахал не абы какую девицу, а парня, о чëм, я думаю, он и без того был прекрасно осведомлëн, простолюдина и светлого мага. Не напоминать, что измена в браке всë ещë была изменой. Не напоминать и не раздумывать о том, какой в себе смысл несло происходившие и несло ли вообще. Увы, накрутить себя до катастрофического состояния я уже успел. Молодец, Уэйн. Однако оно не стоило прихода к выводу, что между нами слишком много невысказанного. Прихода к понимаю, что решение впасть в иллюзии, а после в сомнения было опрометчивым, и что напряжëнному не хуже тела разуму стоило меньше морщить извилины и, наконец, сосредоточиться на чëм-то более важном. Например, на моих стонах, которые могли отпугнуть подбирающихся к дому пациентов. Сейчас всë равно было не до них. На данный момент чужие проблемы волновали меня меньше всего. Моего внимания заслуживал лишь один человек. Снова и, увы, впредь. А ещë большего и не менее важного внимания заслуживал член. Не только его, выбивающий из меня шумные вздохи, но и мой, который, несмотря на все тяжкие мыслительные процессы, умудрился встать и даже окрепнуть. Гордись, Инглорион, твоя заслуга. Начинаю надрачивать в такт порывистым движениям и глухо всхлипывать от переполняющего восторга, когда вжимаюсь в кипящие тело Жана. Слишком восхитительно. Слишком несравненно. Слишком для того, чтобы быть реальным. Кончаю в собственный кулак и чувствую, как сперма растекается внутри меня. Чувствую, как она вытекает из растянутой дырки, когда Инглорион отстраняется. Чувствую, как в голове снова же всплывает фаталистическое «люблю», предоставленное кому-то из двух Жанов. Спектакль под названием «Уэйн Ванора. Слабохарактерный, местами наивный идиот и искусный лжец» заканчивался для Инглориона. Разовая акция и скидка тоже подходили к концу. И не то чтобы я ожидал, что секс сможет расставить всë по своим местам. Я знал, что всë будет лишь труднее. И я также знал, что должен был открыть рот и обговорить хоть что-то. Ведь если Жан уйдёт прямо сейчас, то я пойму. Может, не так скоро, как хотелось бы, но пойму. Может, на это уйдёт ещë две сотни лет. Как-никак эгоистичные поступки были естественны. А я уже и без того получил свою долю сполна. Но это не отрицало того, что от новый встречи я бы не отказался. Не забраковал бы силу рук на собственном теле и не противился бы металлическому привкусу. Он сам начал. Сам, как бы это глупо не звучало, подтолкнул к желанным действиям и сам закончил. А я позволил. Позволил оплате пройти и разрешил клиенту отчалить. Позволил ли? — Собираешься опять трусливо сбежать? Не надоело? — выдавливаю из себя уверенно, несмотря на то, что так сильно боюсь увидеть, казалось бы, привычное отвращение или безразличие на его лице. Инглорион лишь качает головой, бормочет что-то непонятное себе под нос и методично застëгивает свою рубашку. Похоже, вновь игнорирует и отдаëт своë бесценное внимание каким-то дешëвым пуговицам, а не мне. Пошатывается всë ещë отходя от проклятия, надевает штаны и по очереди разминает затëкшие ноги. Знает, что прощу его безэмоциональность и отстранённость. Увы, в чужую голову не залезть, хотя иногда очень хочется. Но я понимаю, что к Жану определëнно не пришло понимание, каким мудаком он был. Таких не перевоспитаешь и не изменишь после наступления совершеннолетия. Гордые ведь. Упëртые. Делают всë по-своему и практически не отступают от собственных принципов. Прут, как торнадо и сметают всë на своëм пути. Инглорион был первой непогодой, которую я встретил с распростëртыми объятьями и не захотел отпускать. Допустил порчу урожая во благо несбыточным желаниям. А потом, оглядывая убытки, я вновь целеустремленно посеял семена и молился не чтобы шторм прошëл мимо, а чтобы он стал милосерднее... Ну и ну. Я всë ещë зачем-то продолжаю надеяться, что между нами может что-то измениться. Воистину слепо, наивно и нелепо. Впрочем, успев измотать свой мозг до талого, я упускаю момент, когда мои губы нежно накрывают чужие. Поцелуй — не обещание чего-то светлого в будущем, а бальзам на рану, которая никогда по-настоящему не заживёт, даже у самого способного лекаря. Поцелуй как будто бы интимнее всего того, что произошло ранее. Поцелуй — прощание?... Нет, не верю. Потому сцеживаю из него каждое микроощущение и мысленно готовлю новую полочку в бесконечной библиотеке памяти. Куда впоследствии положу книги, содержанию которых позавидовало бы всякое Божество, жаждущие поклонения. Жаль, что единственному известному мною Божеству молитвы и обожания были не нужны. — Завтра принесу больше монет. За моральный ущерб и разбитую чашку, — добивает окончательно, но в тот же момент безмерно радует. Радует, что на следующей день около крыльца, помимо обещанного золота, меня встречает букет бело-фиолетовых ирисов, на фоне которых подарки остальных пациентов мгновенно меркнут. Может, дело в дарителе. Может, в свежих следах на земле, флëре кого-то до боли знакомого и растущей сквозь сердце надежды. Этого было достаточно.