Смерть неизбежна

      Дань Хэну кажется, что он отряхивается ото сна, когда перед глазами предстают белоснежные стены больницы. До сей поры он словно не осознавал происходящего, но теперь…       — Вторая койка — Ваша, — врач произносит сухо, указывая рукой на кровать ближе к окну. Дань Хэн медленно, боязливо подходит к ней и, положив чемодан на покрывало, принимается разбирать вещи.       В чемодане не так много всего — только пижама, полотенце и зубная щетка, несколько пар белья и носков. Рюкзак Келуса прилично увесистый, потому что его понимание «самого необходимого» явно расходится с пониманием Дань Хэна. Убрав чемодан под кровать, Дань Хэн оборачивается, чтобы посмотреть на Келуса. Тот все еще спит. Лекарство в капельнице стекает вниз капля за каплей, а аппарат показывает обычный, спокойный пульс. Все в порядке.       Дань Хэн подходит к кровати Келуса и поправляет одеяло, подушку под головой. В этом не было надобности, но Дань Хэну нужно было чем-то занять руки. Убедившись, что все в порядке, он поднимает взгляд на спокойное лицо мужа. Серые ресницы слегка трепещут во сне, брови расслаблены. Чувствуя горечь во рту, Дань Хэн наклоняется, чтобы оставить поцелуй на серовласой макушке.       После этого он бесшумно покидает палату.       — Господин Дань Хэн. — В холле его встречает белозубая медовая улыбка Авантюрина. Кивнув в знак приветствия, Дань Хэн подходит ближе, и стоит Дань Хэну приблизиться, улыбка Авантюрина медленно сползает с лица. — Как он?       — В порядке, — Дань Хэн произносит сдержанно, оглядываясь назад, в сторону палаты. Там, за белыми пластиковыми дверями, лежит его муж.       Взгляд Авантюрина отслеживает взгляд Дань Хэна, и в глазах обоих застывает напряжение.       — Спасибо, — Дань Хэн запоздало произносит, переводя на Авантюрина взгляд. — За помощь. Все… это.       Авантюрин снова улыбается, но на этот раз в его медовой улыбке полно горечи.       — Это меньшее, что я могу сделать для спасителя Вселенной, — произносит он с привычным напускным бахвальством. — И далеко не большее, что я могу сделать для моего дорогого друга.       Дань Хэн чувствует, как уголок его сухих губ невольно приподнимается в улыбке. Келус не один, никогда не будет.       — Госпожа Герта сказала примерно то же самое.       — И это воодушевляюще, не так ли? — Авантюрин улыбается, щурясь, как лиса. — С такой поддержкой наш дорогой друг точно пойдет на поправку.       Дань Хэн сглатывает, кивая.       — Обязательно.       Он не знает, что будет делать, если все окажется впустую.       Авантюрин чуть мнется, слегка печально склоняет голову, выдыхая:       — Война Эонов сильно потрепала его… — он поджимает губы. — Для всего мира это победа, а для Келуса… поражение. Потому что цена слишком высока.       Дань Хэн не знает, что ответить. Стелларон сошел с ума, Вселенная сошла с ума, он сам… сошел с ума. Разглядывая от безвыходности собственные руки, Дань Хэн лишь выдавливает:       — К сожалению, он всегда ставил на кон все. И он не считает себя пораженным, потому что искренне убежден, что поступает правильно.       В голосе нет осуждения. Лишь печаль. Авантюрин считывает ее моментально и все-таки переводит тему на более отвлеченную.       Они болтают еще немного, а потом Авантюрин уходит, говоря что-то про совещание и срочные дела. Дань Хэн кивает ему вслед, а потом, оглянувшись, идет обратно.       Больница кажется ему просто огромной. Белые стены, лавочки вдоль них, длинный ресепшн — Дань Хэн проходит мимо, а потом останавливается около огромного электронного табло с навигацией. Немного хмурясь, он осматривает карту больницы.       Номера палат и кабинетов. Столовая. Выход в сад. Отдельный блок с комнатами различных терапий. Дань Хэн находит палату под номером четыре в блоке «особого назначения», и от этих слов ему становится одновременно и тревожно, и спокойно. Спокойнее от факта, что Келус в приоритете. Тревожнее от напоминания о том, что вообще происходит.       Дань Хэн ненавидит больницы. Друзья часто говорили ему, что в другой Вселенной он бы, скорее всего, был врачом: невозмутимым спасителем чужих жизней с железной выдержкой и холодным разумом. Дань Хэн… считает иначе. Сначала он думал лишь с той точки зрения, что он слишком неуверенный и незрелый для такой ответственной профессии. Сейчас… причина в другом.       Нет, он бы точно не хотел каждый свой день лицезреть это… Стены. Слишком белые, слишком чистые, слишком пахнущие стерильностью. Слишком… неуютные. И этот запах: смесь таблеток, спирта и физрастворов. Тошнит от него.       В голове пусто. Болезненно пусто. Будто дятел изнутри стучит по черепной коробке. Дань Хэн едва шевелит ногами, пытаясь найти в этом недоразумении, именуемом мозгом, знания о своих базовых повседневных функциях: ходить, говорить, питаться. Когда Дань Хэн последний раз ел?       Это неважно. Потому что он поднимает плывучий взгляд, и перед ним уже красуется табличка «палата 4». Дань Хэн хотел бы забыть эту надпись как страшный сон — лишь бы она не становилась заменой слов «комната Келуса».       Дань Хэн касается ручки двери нерешительно и ловит себя на том, что его собственная рука дрожит. Вновь это чувство. Это постоянный страх, глубокий и пронизывающий — страх того, что когда он толкнет дверь, перед ним уже не будет его любимого, теплого… живого Келуса. Будет безжалостная прямая линия на мониторе в реанимации и ледяная рука.       Нет. Глупости. Надо спать больше, чтобы всякая чушь в голову не лезла. Келус там — сейчас Дань Хэн откроет, и его встретят яркой улыбкой.       Резко, будто боясь передумать, он все же толкает дверь, тут же мысленно извиняясь перед Келусом за лишний шум. В палате все стабильно: почти тишина, фотки на стене, вечно приоткрытое окно — Келусу всегда жарко — через которое слышно романтичное-унылое сентябрьское пение птиц и… сам Келус.       Не улыбается.       Дань Хэн стучит сам себе по лбу. Конечно, не улыбается: он спит. В груди растворяется временное успокоение. Ни одна из его тревожных мыслей не оправдалась, все хорошо. Он с облегченным выдохом садится на стул рядом и впивается взглядом в равномерное поднимание и опускание грудной клетки мирно дышащего Келуса. Смотрит проникновенно, будто боится, что через секунду дыхание остановится.       Но оно не останавливается. Келус вообще никогда… не останавливался. Шел вперед, невзирая на то, что смерть дышит в спину. Дань Хэна это восхищало, но теперь… претит ему. Претит, потому что дает надежду на то, что Келус и в этот раз плюнет в лицо смерти и пойдет дальше. Претит, потому что Дань Хэн боится, действительно боится, что этого не случится. Боится, но продолжает надеяться, и эта надежда врезается в сердце больнее самого острого ножа.       То ли это самовнушение, то ли психосоматика, то ли боль в груди действительно возникает — Дань Хэн опускается головой на кушетку, хватаясь рукой за сердце. Теплая рука Келуса покоится рядом, согревая даже без касаний уже заледеневшее от боли тело. И почему так хочется плакать? Недосып. Это все недосып.       Пара секунд — Дань Хэн чувствует жар касания на своей голове. Ему кажется? Галлюцинации? Он поднимает голову, и вот, в лицо все-таки светит лучистая улыбка на суховатых губах, а рука на волосах ощущается отчетливее.       — Я тебя разбудил? — еле как выдавливает из себя Дань Хэн, все еще борясь с собственной подавленностью.       — Нет, — Келус качает головой с улыбкой. — Я уже давно сплю, пора вставать.       Его голос все еще полон энергии, это все тот же Келус, просто… немного приболел, вот и лежит здесь. Все нормально. Все точно нормально. Нужно попросить медсестру разрешить сходить им на прогулку: этого ему точно не запретят. Развеяться и подышать.       — Как ты? — шепчет Дань Хэн, протягивая руку к чужому лицу. Все такой же красивый. Все так же вздрагивает с улыбкой от мягкого поглаживания. Все так же рад слышать нежный голос.       — Все в порядке! Я вообще не понимаю, с чего меня тут держат! Свободу здоровым попугаям! — восклицает Келус. Жизнерадостности в нем не занимать. Дань Хэн аж сам улыбается невольно от такого тона. Умеет же Келус поднимать настроение.       — Тогда пошли заставим медсестру отпустить тебя гулять, — многообещающе предлагает Дань Хэн, и улыбка на лице Келуса растягивается сильнее.

***

      — Я реально не понимаю, почему я должен торчать тут еще миллион лет! — выпаливает Келус на всю улицу, и кажется, будто все птицы в саду разлетаются подальше от этих недовольств. Последние, которые остались в сентябре, и то решили поскорее отправиться на юг.       Дань Хэн все понимает. Ему, если честно, это тоже не очень нравится, и пусть связи помогли ему остаться здесь, рядом с Келусом… куда лучше было бы, если бы рядом они остались дома. Без этой давящей, стерильной и до крови в глазах белоснежной больницы. Навевает тревогу одним своим видом. Дань Хэн скользит взглядом от раскинутой повсюду листвы и небольших округлых беседок к лицу Келуса. Все такое же эмоциональное выражение, даже немного милое, что хочется рассмеяться. Он вновь хмуро восклицает:       — Мне этот постельный режим чем поможет?! — Келус все не унимается. — Я как попугай в клетке, а я хочу ле-тать!       Выдох. Дань Хэн прикрывает глаза, затем вновь смотрит на Келуса. Кому-то здесь нужно оставаться спокойным.       — Я понимаю твое недовольство, но… — осторожно говорит Дань Хэн, следя за реакцией. — Тебе и правда нужно немного… прийти в себя и стабилизироваться.       Келус смотрит на него пару секунд с изогнутой бровью и бурчит:       — Я стабилен, как денежный счет Авантюрина! — пожимает он плечами серьезно, но отчего-то эта фраза вызывает у Дань Хэна смех.       Снова вдох и глубокий выдох.       — Потерпи, мой стабильный, еще пару неделек, — Дань Хэн приобнимает Келуса сзади за плечи, шагая с ним нога в ногу по осенней аллее. — Еще немного, и вернемся домой.       Кажется, Келус успокаивается. Прикосновения, речь Дань Хэна — все влияет на него сильнее самых эффективных лекарств.       Они гуляют еще немного, а затем опускаются на одну из многочисленных скамеек, и Дань Хэн указывает пальцем на рыжеватое уходящее солнце.       — Красиво, — кивает Келус, и что-то печальное внезапно вспыхивает в воздухе. Грусть по покидающему их солнцу? По тому, как необратимо и беспрекословно наступает холодная ночь?       Келус вздрагивает. Действительно похолодало. Дань Хэн поднимается, призывая вернуться в здание, и Келус молча следует за ним.       В последний раз Дань Хэн поднимает глаза на синее небо, наблюдая за проблесками звезд. Скоро все закончится.

***

      Дань Хэн думал, или, по крайней мере, надеялся на то, что в больнице они долго не задержатся. Внутри тушевалась слепая, почти по-детски наивная вера в то, что Келус скоро поправится, его выпишут, и они вместе вернутся домой. Так он ждал. Просто терпеливо ждал.       Время шло. Сентябрь и октябрь пролетели, едва он успел моргнуть глазом — несмотря на то, что в стенах больницы время тянулось медленнее, — ноябрь попрощался с ними еще быстрее. Темнело рано, светлело поздно, и каждый день казался просто серым проблеском в полотне угольно-черного сна.       Келуса не стремились выписывать. Анализы сначала свято обещали, что он идет на поправку, и надежда вспыхивала пламенем, затем падали до критических цифр, которые с каждым разом становились все более угрожающими. Дань Хэн боялся. Боялся того, что однажды они снизятся до показателей, которые будут предвещать непредсказуемые последствия. Боялся, но продолжал надеяться. Все, как и всегда.       Наступил декабрь. Холодный, мрачный, тоскливый. На улицу Келуса почти не отпускали, мол, замерзнет, да и сам он не особо хотел. Состояние ухудшалось, силы покидали его с каждым днем, хотя врачи свято клялись, что новый метод терапии точно стабилизирует его истощенный Стеллароном организм. С одной стороны, винить их было неправильно: медицина не приспособлена к таким пациентам, как Келус. С другой… они обязаны его спасти. Дань Хэн просто не может думать иначе. Келус должен вернуться с ним домой.       Дань Хэн уже смирился с мыслью, что не выпустят их еще долго, но… если это поможет Келусу — пусть. Ради него он готов даже жить остаться в больнице, только бы все было в порядке.       Когда Дань Хэн возвращается в палату — внутри уже темно. Келус мирно сопит на кровати, стакан воды наполовину полон. Все хорошо. Дань Хэн тихо опускает на стол, где тускло горит лампа, бумажный пакет, пытаясь не шуршать. Осматривает палату, уже ставшую их личной комнатой в этом пристанище ада, именуемом больницей.       Здесь по-своему уютно. Келус забрал их с Дань Хэном личные кружки: синюю, детализированную под морские волны, и кружку-обезьяну с бананом в виде ручки. Где чья — понятно сразу. Дань Хэн тихо фыркает от этой мысли и скользит взглядом дальше: на обеих кроватях чуть небрежно раскиданы мягкие пледы, рядом с Келусом — его плюшевые игрушки в виде всех возможных животных. Даже собака, которую он прихватил со словами: «У нее вайб Фаенона». На стене, прикрепленные кнопками-гвоздиками, красуются бесчисленные совместные фотографии: с Март, с Пом-Пом, с Химеко и Вельтом и с друг другом, разумеется, тоже. Келус долго не мог выбрать, какие именно ему взять, потому наказал Дань Хэну привезти весь его альбом. Почему бы и нет? Пока его лечение финансирует Корпорация и Космическая станция — ему все можно.       Дань Хэн никогда раньше не обращал на это внимания, но везде, где есть Келус, царят уют и домашняя обстановка. Он будто тянет их за собой, и те безропотно преследуют даже в стерильных белых стенах.       Взгляд опускается сам собой под стать мыслям — Келус, словно почувствовав это, начинает ворочаться. Дань Хэн садится на стул рядом, в успокаивающем жесте поглаживает по голове, чувствуя под рукой легкое подрагивание. Замерз? Касание оказывается неожиданно бесполезным, и Келус все же просыпается.       — Тебе плохо? — моментально уточняет Дань Хэн, дабы исключить самый тревожный вариант развития. Келус мотает головой:       — Я немного замерз… ты давно вернулся? — сонно мычит он и поворачивается набок.       — Недавно. Купил фрукты и еще кое-что. Принести тебе еще один плед?       Келус тут же ехидно улыбается:       — Плед? Лучше принеси мне себя и обнимашки.       Дань Хэн и сам не замечает, как такая же довольная улыбка растягивается по его губам.       — Нам будет тесно вдвоем на этой кровати, — протестует он и всей натурой чувствует, как еще более ярый протест загорается в душе Келуса.       — Но тепло! А ты ведь хочешь, чтобы мне было тепло?       Дань Хэну ничего не остается, кроме как согласиться.       — Хорошо, но при одном условии, — он поднимает подозрительный взгляд и видит, как Келус настораживается. — Сейчас ты закроешь глаза руками и полежишь, пока я не скажу открывать.       Может, Келус и хотел бы протестовать от жгучего интереса узнать все и сразу, но желание затащить Дань Хэна поближе к себе оказывается сильнее, и он все же соглашается. Тот быстро, не желая тянуть, достает из пакета светодиодную ленту и подтягивает к себе стул. Приклеивая ее к стене почти под самым потолком, Дань Хэн чуть пошатывается на стуле, вызывая этими звуками у Келуса еще больший интерес.       — Ты решил нарисовать на стене свой портрет? — смеется он, на что Дань Хэн отпускает лишь короткую фразу с отчетливой улыбкой в голосе:       — Узнаешь.       Еще несколько штрихов — вдоль всей стены от одного угла к другому растягивается яркая лента. Дань Хэн сразу включает на ней красно-зеленый свет: он кажется ему самым приятным, и велит Келусу открывать глаза. Тот на минуту застывает, разглядывая разноцветные фонарики, и поворачивается к Дань Хэну, уже успевшему незаметно оказаться рядом.       — Ого, круто! Дань Хэн, спасибо! — лепечет Келус радостно, и Дань Хэн чувствует, как по всей груди растягивается медовое тепло. Видеть эту улыбку, слышать этот звонкий, счастливый голос… что еще нужно?       Из пакета с фруктами Дань Хэн достает сначала яблоко, затем мандарин, предлагая Келусу выбрать. Или взять и то, и то сразу — как ему захочется. Лишь бы только он чего-то хотел. Тот выбирает мандарин, мол, вайб скорого Нового года, и Дань Хэн с коротким «еще только начало декабря» забирает фрукт из теплых рук, чтобы очистить от кожуры.       Тарелка с дольками оказывается у Келуса в руках, затем, почти пустая, — на тумбочке. Дань Хэн, переодетый в чистое, теснится к нему под одеяло, окутывая объятиями. Все для Келуса. Весь мир для него, лишь бы он только радовался. Тот с улыбкой придвигается еще ближе, опуская голову на чужую грудь. Шепчет:       — А ты можешь поменять цвет?       — Конечно. Смотри, на пульте есть все цвета, — не отстраняясь ни на миллиметр, объясняет Дань Хэн.              — Круто! Поставь вот этот! Он похож на цвет твоих глаз.       Сказанное доходит до Дань Хэна спустя десяток секунд, заставляя щеки загореться румянцем. Он послушно переключает цвет на голубой с крошечными проблесками зеленого и склоняет голову, чтобы поцеловать Келуса в макушку. Тот отвечает лишь довольным ерзанием и спустя десять минут снова засыпает

***

      Дань Хэн, всегда не особо воодушевленный какими-либо предстоявшими праздниками, никак не ожидал, что Новогодняя ночь однажды будет проходить для него в больнице. И уж тем более он не ожидал, что к этому моменту Келус начнет постепенно угасать, теряя радость жизни и свой вечный запал энтузиазма. Это угнетало, но Дань Хэн свято поклялся себе: пока надежда есть, он будет гореть за них двоих. До тех пор, пока сам не обратится пеплом.       Восемь вечера. Келус спит. Сил в нем остается нечеловечески мало, потому сон стал для него частым состоянием — только так он может поддерживать изношенное тело. Зима на различных планетах никогда не влияла на Келуса положительно: измучивала, вгоняла в тоску и давила на него. В условиях прогрессирующей болезни это ощущалось особенно остро. Может, с наступлением весны ему полегчает…       Дань Хэн, которого прежде не интересовали праздники, теперь изо всех сил старается создать в больничной палате атмосферу Нового года: собирает мини-елку, сидя в тишине и почти одиночестве, чтобы потом позвать Келуса украшать ее; нарезает фрукты, красиво раскладывая их в широкие плоские тарелки; раскидывает на подоконнике яркую гирлянду. В душе трепещет почти горестное осознание: это первый Новый год, в который Келус не начинает подготовку с самого утра, не пытается сделать собственный салют, не бежит первым украшать елку и воровать еду у Химеко со стола. Не горит. Безжизненный и уставший.       Взгляд сам собой скользит в сторону Келуса, к его живому дыханию с приглушенным кашлем. Хочется разбудить, сказать, что он все пропускает и пора готовиться к празднику… но Дань Хэн себе этого никогда не позволит. Он лишь тяжело выдыхает, продолжая расправлять «хвойные» веточки.       Пару часов протекают долго. В холодном и печальном одиночестве. Покончив со всеми приготовлениями, Дань Хэн молча опускается на стул и просто ждет. Чего он ждет? Пробуждения? Выздоровления? Нового года, который подарит ему надежду? Он не знает. Он давно перестал копать глубоко в себя.       На удивление, Келус и правда в скором времени просыпается. Лениво потирает глаза, почти не шевелясь при этом. У Дань Хэна внутри разгорается почти приторная радость: как же хочется провести вот так вдвоем хотя бы пару часов. С ощущением любимого присутствия. Он осторожно, мягко шепчет, протягивая руку к бледному лицу:       — Просыпайся, котенок. Пора праздновать.       Келус чуть ерзает, приподнимается, прижимаясь к теплой руке. Кажется, силы чуть восстановились. Он осматривает палату — слабая улыбка растягивается по губам, вызывая у Дань Хэна нескрываемый трепет.       — Ого, Дань Хэн… красиво, — восхищенно мямлит Келус, а затем поджимает губы. — Прости, снова я все проспал.       — Ничего, — тот мотает головой, поглаживая щеку большим пальцем. — Украсишь со мной елку? Я не хотел один.       — Конечно! Поможешь встать? Я могу, но что-то… не уверен. Мне будет спокойнее, — Келус быстро объясняет, будто боится, что Дань Хэн надумает себе лишнего.       Он в то же мгновение поднимается, протягивая обе руки Келусу. Тот еще спокойно держится на ногах, но опора ему все равно не помешает: хотя бы ради того, чтобы сохранить побольше сил на предстоящие часы. Дань Хэн придерживает со спины любимое тело, в котором слабо, но еще горит прежняя сила. Келус всегда таким был: упрямым и целеустремленным. Он не позволит какой-то там болезни отнять у него праздник и время с Дань Хэном. Ни за что.       Дальше Келус спокойно шагает сам, под ненавязчивым надзором голубых, внимательных глаз. Все в порядке. Организм функционирует как прежде, пусть и хватает его ненадолго. Дань Хэн, наконец воодушевленный, быстро подтягивает к столу пакет с купленными недавно елочными игрушками. Вообще-то, он хотел заняться этим еще вчера, но… было не до этого: врачи проводили подробный контроль всех показателей специально в этот день, потому что сегодня все они ушли на заслуженный выходной, убедившись, что Келусу ничего не угрожает.       Дань Хэн выкладывает на стол все игрушки, чтобы Келус мог выбрать те, которые ему больше всего нравятся. Среди ярких шаров разных цветов, фруктов, овощей, грибов, шишек, он выбирает себе три шарика различных оттенков голубого, небольшой мухомор и игрушку-птичку. Дань Хэн же останавливается на простых часах и желтых шарах в золотистых блестках. Еще недавно пустая, елка быстро обретает и игрушки, и бусы, и крошечную гирлянду в виде домиков, а Келус наконец тянется, надевая на верхушку большую красную звезду. Дань Хэн бросает короткий взгляд: Келус улыбается. В груди моментально теплеет.       — Красиво… — склоняет он голову, разглядывая свое творение.       — Конечно. У тебя хороший вкус, — кивает Дань Хэн и, ничуть не скрывая, любуется довольной улыбкой на родных губах.       Он чуть сдвигает елку в самый центр стола и подтягивает ближе тарелку с фруктами. Келус счастливо льнет ближе, совсем вплотную к Дань Хэну, и опускает голову ему на плечо.       — Я так рад, — шепчет искренне. — Что ты у меня есть. Жаль, что мы не дома, я даже подарок тебе не приготовил…       Тот моментально цепляет пальцами лицо Келуса, заглядывая в еще светящиеся глаза, где отражается все: и боль, и любовь, и свет гирлянды.       — Ты и есть мой подарок, Келус, — одними губами говорит Дань Хэн и впервые за такое долгое время напрямую признается: — Поэтому, пожалуйста, оставайся в новом году и во всех последующих. Я не переживу, если с тобой что-то случится.       Пауза повисает немного неожиданно: Дань Хэн хочет сказать что-то еще, но откровенность его мыслей внезапно вводит в ступор. Этой молчаливой секунды становится достаточно Келусу, чтобы сказать:       — Со мной все будет хорошо. Мы должны встретить вместе еще сто Новых годов! — удивительно оживленно обещает Келус. Дань Хэн верит.       — Лучше двести, — фыркает он с улыбкой.       — Я обнаглею и еще тысячу встречу!       — Надеюсь на это, — кивает Дань Хэн и наклоняется, чтобы оставить на щеке поцелуй.       Келус дергается с веселым «щекотно» и приближается, закидывая руки на шею. Сам тянется к губам, удивительно активный и жизнерадостный. Дань Хэн крепко обнимает и целует в ответ. Лишь бы он всегда таким был. Тысячи касаний и поцелуев для него. Тысячи праздников…       За окном слышен первый хлопок. От неожиданности Келус даже немного вздрагивает, а затем осторожно подскакивает.       — Салют! Уже Новый год, Дань Хэн?       Дань Хэн смотрит на часы: двадцать три пятьдесят семь.       — Да, почти, — кивает он, но Келус уже не отвечает, пытаясь разглядеть за окном такой желанный салют.       — Блин! Не видно! — разочарованно вздыхает он и облокачивается на подоконник. Дань Хэн следит взглядом за происходящим еще пару секунд. Действительно, не видно. И не пойдут же они сейчас на улицу: небезопасно Келуса ночью в такой холод тащить.       — Не расстраивайся, посмотрим в следующем году. Я даже не буду ругать тебя, что ты тащишься на улицу в мороз.       — Обещаешь? — поднимает Келус свой этот печально-жалобный взгляд.       — Обещаю.       Четыре нуля загораются на часах. Телефон Дань Хэна в ту же секунду начинает трещать от уведомлений, но на них он не обращает никакого внимания. Только на Келуса и его красивое лицо в свете красно-желтой гирлянды. Склоняется, целует. И шепчет губы в губы:       — С Новым годом, моя любовь.       — С Новым годом, Дань Хэн. Не забудь загадать желание! — наказывает Келус и тоже целует.       — Ты — мое желание, — моментально отвечает тот и проводит носом по щеке Келуса, ластясь к родному теплу поближе. — Люблю тебя безумно.       Кивок. Поцелуй.       — И я тебя очень люблю, мой милый муж.       За окном салют громыхает почти истерично, а ночная мгла простирается по всей улице. В палате горят лишь цветные гирлянды, но большего и не нужно. Тихо. Только шепот, шорохи касаний и яркий свет таких любимых глаз. Новый год больше не врывается, он медленно втекает, боясь пошатнуть такую нежно-интимную, слегка горькую обстановку.       Они стоят так около окна еще с получаса. В непрерывных объятиях и редких поцелуях. В такой секундно счастливой жизни, будто этот момент может не повториться никогда. Живут. Друг другом. И дышат — тоже друг другом.       — Ты не устал? — аккуратно интересуется Дань Хэн, явно не желая портить момент. Келус мотает головой. — И все-таки… пойдем в кровать, распакуешь подарок.       — Подарок?! — тут же хлопает он глазами, хватая Дань Хэна за плечи. — Ты что! Мне стыдно, у меня для тебя ничего нет…       — Сначала посмотри, — мотает головой тот, и Келус, заинтересованный, все-таки слушается и возвращается в кровать. Дань Хэн копошится в вещах пару минут, а затем присаживается рядом на самый край.       — Это не что-то грандиозное, я просто хотел, чтобы тебе было что распаковать.       Келус смотрит подозрительно сначала на Дань Хэна, потом на сверток в руках и наконец решается открыть. Цепляет пальцами алую ленту, убирает бумагу ровно по месту, где она была закреплена скотчем — старается не рвать так кропотливо украшенную для него упаковку. Дань Хэн лишь молча наблюдает, следя за реакцией.       Золотые глаза снова загораются блеском, когда в руках Келуса все-таки оказывается плотная открытка с множеством страниц. Не отрываясь, он с восхищением разглядывает каждую: совместные фотографии, наклейки, надписи — так много деталей, и все уникальны, каждая из страниц оформлена по-своему. Дань Хэн невольно замечает, как кончики пальцев Келуса начинают дрожать, когда он открывает разворот с длинным текстом, где каждый абзац, каждое предложение, каждое слово — любовь.       Внезапно Келус начинает неестественно много моргать, и Дань Хэн тут же оживляется, протягивая к нему руку.       — Ты что, плачешь?       Шмыг носом. Келус тянется к глазам, смахивая слезы, отчего Дань Хэн подсаживается еще ближе, приобнимая за плечи.       — Ну ты что? — шепчет он, когда Келус утыкается ему в шею. — Как Новый год встретишь, так весь год и проведешь. Я не хочу весь год тебя до слез доводить.       Смешок. Келус отстраняется, глядя в глаза.       — Ничего страшного, я буду плакать явно не от горя, — он улыбается и в последний раз протирает глаза. — Прости… это просто слишком… слишком… слишком.       — Я рад, что тебе понравилось. Я решил, что дорогие подарки тебя не порадуют и лучше сделать что-то самому, — объясняет Дань Хэн и поглаживает по голове. — Но лучше все равно не плачь.       — Я не заслуживаю такого любящего мужа, — Келус вздыхает.       Кивок.       — Ну да. Ты заслуживаешь намного больш… ай! — восклицает вдруг Дань Хэн, когда Келус находит силы, чтобы стукнуть его по плечу. Не особо больно, скорее неожиданно. Тот хмурится и серьезно говорит:       — Я люблю, когда ты со мной болтаешь, но иногда тебе следует молчать.       Этого тона Дань Хэн не выдерживает и вдруг смеется. Громко, искренне, так, как не смеялся уже очень давно. Сквозь прерывистое дыхание еле как выдавливает «Хорошо-хорошо», и Келус расцветает, уже с улыбкой возмущаясь:       — Что смешного?!       — Не знаю, — честно признается Дань Хэн. — Наверное то, что мы оба придурки.       Он не замечает, как Келус оказывается совсем близко, почти вплотную, как сам Дань Хэн подтягивает ноги на кровать, располагаясь на ней полностью, как смех медленно затихает, а шепот вдруг кажется громким:       — Не знаю, как ты, лично я очень умный… — в последний раз говорит Келус, метаясь томным взглядом между глазами и губами. Осторожно льнет лицом ближе, точно боится внезапности. И целует. Долго, непривычно долго. Дань Хэн неосознанно скользит рукой к лицу, поглаживая ладонью, подсаживается уже вплотную, затем ведет касание к спине, обнимает.       Келус отстраняется. Находит рукой чужую, сжимая пальцы. Вновь смотрит в глаза так нежно и влюбленно, и в эту секунду им обоим кажется, что ничего не было: ни Стелларона, ни войны Эонов, ни внезапной болезни. Будто Келус все так же полон сил, а это — лишь одна из сотен ночей в архиве с еще наивной любовью и грандиозными планами на совместное будущее. Все как раньше.       И снова поцелуй. Быстрый, настойчивый, тот самый, куда прежний здоровый Келус вливал все свое дыхание. Удивительно, как у него еще есть силы так целоваться. И все еще дышать Дань Хэном.       — Я говорил уже сто раз, но я очень тебя люблю, — на выдохе шепчет Келус и откидывается назад, утягивая Дань Хэна за собой.       В моменте, когда он случайно нависает сверху, стараясь не опираться, как раньше, всем телом на чужое, в голове проскальзывает осознание того, что вообще все это значит. Отрезвление ударяет моментально, и Дань Хэн печально качает головой:       — Мы не будем этого делать, — и прежде чем Келус выплеснет свое грустное «почему?», добавляет: — Я… волнуюсь о твоем состоянии. Лучше отдохни.       — Но… — тот вновь хмурится, и Дань Хэн нехотя начинает сомневаться в правильности своего подхода. Келус протягивает руку к лицу. — Мне тебя так не хватает… то есть нет, ты рядом, мы вместе, но… я чувствую, как тебе страшно и больно. Я не хочу, чтобы ты переживал обо мне, — горько усмехается он, в моменте осознавая невыполнимость этого желания. — Мой организм в порядке по всем показателям, я лишь быстро устаю, потому что тело не может поддерживать бушующий Стелларон и… меня самого одновременно.       — Я знаю, — тут же кивает Дань Хэн, хочет сказать еще что-то, но Келус не дает договорить.       — Поэтому я хочу, чтобы все было как раньше. Я не умираю, просто немного приболел. Я не хочу быть хрупким, беспомощным недорогой, которого надо жалеть и к которому нельзя лишний раз прикоснуться.       Дань Хэн молчит. Он не может найтись с ответом. Лишь разглядывает серьезное, чуть печальное лицо.       — Я не буду требовать от тебя много, я понимаю, что ты не можешь ничего сделать со своей болью, — вновь возникает Келус. — Но пожалуйста… давай хотя бы в эту ночь сделаем вид, что мы просто по уши влюбленные, наивные Дань Хэн и Келус, которые вернулись после Амфореуса домой.       — Знаешь ведь, что я не могу тебе отказать, — выдыхает Дань Хэн и опускается для поцелуя в щеку. — Я тебя люблю.       Келус расслабляется. Серьезные разговоры его напрягают. Поднимает руки, прижимая Дань Хэна ближе к себе, накрывает ладонями щеки и наконец улыбается.       — Ну а что я сделаю, если мой муж, даже уставший и подавленный, все еще самый привлекательный и любимый человек во вселенной.       Дань Хэн смущенно фыркает, парирует:       — Наверное, то же самое, что мне стоит сделать с моим самым милым и романтичным мужем, который любит меня смущать, — и накрывает губами чужие. Теперь уже уверенно, без нелепого сожаления над тем, чего не случилось. И не случится. Дань Хэн верит.       Ночь не спешит заканчиваться. Но ни она, ни бушующая метель за окном больше не пугают темнотой и холодом. Пока Келус здесь, дышит, любит, касается, целует — Дань Хэну ничего не страшно. И тепло ему даже без одеяла. В любимых и крепких объятиях, где они уже не боятся касаться.

***

      С крыши капает растаявший снег.       Поправив капюшон парки, Дань Хэн выходит из больницы, сразу же наступая в холодную лужу. Весна наступила удивительно быстро, и в воздухе пахло талым снегом и деревьями — Дань Хэн глубоко вдыхает прохладу, чувствуя боль в груди. Дойдя до ворот, он оглядывается по сторонам и наконец замечает знакомую розово-голубую фигуру, которая моментально приходит в движение.       Март встречает Дань Хэна крепким объятием. Она сжимает его настолько, что, кажется, почти ломает ему ребра, и Дань Хэн издает сдавленный хрип.       — Март… — выдавливает он из себя вместо приветствия.       — Я так рада тебя видеть! — Март перебивает его. — Я скучала! — Почти всхлипывает от наполняющих ее эмоций.       Дань Хэн неловко похлопывает ее по спине, и его лицо смягчается, когда он обнимает подругу в ответ. Март не отпускает еще долго, ее волосы щекочут ему нос. Наконец отстранившись, Март шмыгает носом, глядя на Дань Хэна почти обиженно.       — Ладно Келус прикован к кровати, но ты, дурень! — Март укоризненно тычет ему пальцем в грудь. — Нельзя все время сидеть в четырех стенах! Ты выглядишь так, будто из тебя душу высосали!       — А? — Дань Хэн моргает, глядя на Март растерянными глазами. Ее фраза застала его врасплох, но… он давно не смотрелся в зеркало, если так подумать. Интересно, что он там увидит? Наверняка осунувшееся, посеревшее и побледневшее лицо, синяки под глазами и обкусанные губы. Полный набор, приобретенный после бессонных ночей.       — Да! — Укоризна на лице Март сменяется беспокойством. — На тебя без слез не взглянешь, — добавляет она более жалостливо. — Ты хоть сколько-нибудь спишь?       Дань Хэн сглатывает. Март любит преувеличивать все, что она говорит, но… он правда настолько плохо выглядит? Переживает ли Келус, видя его таким?       Не дождавшись ответа, Март снова заключает Дань Хэна в объятия. Знакомый приторный запах клубнично-сливочных духов снова бьет ему в нос.       — А это передашь Келусу, — произносит она немного сдавленно. — Обними его крепко-крепко от меня.       Дань Хэн поджимает губы и крепко обнимает Март в ответ.       — …я обязательно передам.       Тающий снег хрустит и хлюпает под ногами, и Дань Хэн внезапно понимает — зима кончилась. Прошло почти полгода, как Келуса положили в больницу; наполненные болью и тревогой дни слились воедино в один большой кошмар, и Дань Хэн даже не заметил, как пролетело время.       Он словно спал, и яркий солнечный свет вывел его из беспробудного сна. Может, это правда был он, и когда Дань Хэн вернется, окажется, что Келус здоров, и они могут возвращаться домой?       Он никогда не желал чего-то настолько сильно.       — Куда мы идем? — спрашивает он у Март. Та смотрит на него недовольным взглядом, говорящим: «Как ты мог забыть?»       — Проветрить твою хмурую задницу, — Март отвечает немного кисло. Дань Хэн знает, что кривит нос она лишь по привычке, и это хорошо. Значит, между ними ничего не поменялось.       Они идут по улице мимо стеклянных витрин магазинов, потом сворачивают и заходят в высокое здание, поднимаются на один из верхних этажей. Среди пустых офисов тут и там натыканы частные предприятия, и Март тащит его в одно из них, схватив за рукав.       — …почему именно это? — произносит Дань Хэн, снимая куртку и вешая ее на на вешалку. Он осматривает помещение, в котором находятся несколько накрытых разноцветными пастельными скатертями столов, и уже сидят люди.       — Потому что когда я спросила, куда ты хочешь, ты сказал: «Мне без разницы», и я выбрала сама, — Март тыкает его пальцем в плечо и направляется в сторону одного из столиков. — Поэтому мы будем делать клубнику в шоколаде и марципан. Не жалуйся.       — Я не жалуюсь, — Дань Хэн произносит, следуя за Март. — …без разницы, чем заниматься, главное, что мы делаем это вместе.       Март замирает. Пару секунд Дань Хэн недоуменно пялит на ее спину и розовый затылок, не понимая причины внезапного молчания, а потом Март оборачивается, почти всхлипывая.       — Ты стал таким милым! — она смотрит на него щенячьими глазами. — А раньше…       — Прошу всех занять свои места, — раздается приятный женский голос, освобождающий Дань Хэна от слезливой тирады Март. — Мы начинаем.       Все оказывается не так плохо.       Проходит пара часов, и Дань Хэн задумчиво смотрит на свою коробку с аккуратными, покрытыми шоколадом ягоды. Он не смог придумать ничего необычного — просто обмакнул клубнику в молочный шоколад и нарезал из марципана листы клена, сложив все в коробку. Март же выложилась на полную, использовав все возможные украшения, которые были доступны. Правда, ее красивая коробка опустела почти сразу, исчезнув во рту самой Март ягодка за ягодкой.       — Почему ты не съел свое? — Март спрашивает его, когда они идут обратно. Дань Хэн задумчиво смотрит на коробку, которую все еще несет в руках. Она сделана из крафт-картона, а на крышке красуется прозрачное окошко, и на этом пластике растворяются падающие снежинки.       — Это Келусу, — он делает паузу. — В больнице не дают сладкое. Думаю, он не откажется.       Март моргает, немного ошеломленная, а потом начинает его колошматить.       — Почему ты сразу не сказал? Я бы не стала есть свое!       — Март, ай…       Перед тем, как расстаться перед дверями больницы, Март снова заключает его в крепкие объятия.       — Все будет хорошо, — она произносит в белый пух его парки. — Я всегда рядом с вами.       Дань Хэн задумчиво гладит ее по спине вверх-вниз и отстраняется. На его лицо возвращается привычная усталость.       — Я знаю. — Пауза. — …спасибо.       Попрощавшись с Март (и пообещав, что он обязательно будет писать и звонить чаще), Дань Хэн возвращается в больницу. Снимая парку, он видит, что Келус все еще спит, хотя дело близится к вечеру. Организм Келуса теперь требует сна почти круглыми сутками, и этот факт очень тревожит.       Надевая тапочки, Дань Хэн кладет коробку с клубникой на стол — чтобы Келус сразу смог открыть, как проснется, — и наклоняется, чтобы поцеловать в лоб. Кожа Келуса чуточку теплее, чем обычно, и Дань Хэн недовольно хмурится.       Его мысли прерывает медсестра, зашедшая в палату после короткого стука.       — Господин Дань Хэн? — робко произносит она, держа в руках планшет с бумагами. — Вас ждут в кабинете главврача.       Дань Хэн чувствует, как на подкорке мозга что-то неприятно скребется. Обычно все анализы сообщают медсестры, приходя с утра для ежедневного осмотра, но сейчас его ведут к главному врачу? Следуя за быстро семенящей медсестрой, Дань Хэн пытается игнорировать зуд в задней части мозга. Все в порядке. Возможно, у него хотят узнать что-то про пребывание здесь или что-то тому подобное.       Остановившись около кабинета с электронной табличкой «Заведующий отделения», медсестра кивает и испаряется, оставляя Дань Хэна одного. Собравшись, он поднимает кулак и трижды стучит в дверь. Из-за нее раздается приглушенное «заходите», и Дань Хэн заходит в кабинет, закрывая за собой дверь с тихим щелчком.       Главврач сидит за столом, хмуро перебирая бумаги. Он явно напряжен — это отслеживается в поджатых губах, нахмуренных бровях, в том, как его пальцы сжимают листы.       Дань Хэн подает голос.       — …Вы звали.       — Да, — врач даже не поднимает на него взгляд. — Присаживайтесь.       Дань Хэн садится на объемное кресло. Оно мягкое и чересчур большое, и он невольно чувствует себя уязвимым. На стенах кабинета висят грамоты и дипломы, на круглом столике около окна — аквариум с плавающей там золотой рыбкой. Дань Хэн переводит взгляд на все еще хмурое лицо главврача. Повисшее молчание давит.       — То, что я скажу, может Вас сильно обеспокоить, — доктор начинает, и Дань Хэн моментально понимает, что к чему. Точнее, не понимает, но где-то на задворках мозга прогудел тревожный звоночек. — Пожалуйста, глубоко дышите и не поддавайтесь панике.       Дань Хэн слегка щурит глаза. Вздохнув, врач трет переносицу и смотрит на него, отвечая таким же молчанием.       — Результаты анализов неутешительные, — врач делает паузу. — Мы делаем все что можем, но ни разу за историю медицины не было таких пациентов, как он.       Снова пауза. Дань Хэн чувствует, как вверх по горлу поднимается что-то липкое.       — Стелларон истощает его тело с каждым днем. Мы можем поддерживать в нем жизнь, но и это ненадолго, — врач произносит осторожно, следя за выражением лица Дань Хэна. — Это как злокачественная опухоль. Единственное отличие в том, что мы не можем ее удалить.       — Почему? — Дань Хэн выдавливает из себя. — Он мог жить без Стелларона раньше.       — «Раньше» — ключевое слово, — врач вздыхает. — Они слишком долго находились в симбиозе, понимаете? Паразит и носитель объединились в единый организм. Если мы не избавимся от Стелларона, исход будет неблагоприятным. Но и если мы попытаемся это сделать, то…       Он не произносит ничего похожего на слово «смерть», но Дань Хэн чувствует его между строк. Кресло, в котором он сидит, кажется еще больше, и ему мерещится, что за его спинкой кто-то есть. Возможно, высокая темная фигура с косой, которая блудит среди этих больничных стен.       — …он все равно умрет, — Дань Хэн заканчивает предложение, не моргая. Врач поджимает губы и кивает.       Значит, надежды нет.       — …Наши врачи сделают все возможное. У Вас есть семья, близкие и много людей, которые готовы помочь, — мужчина произносит, видя то как Дань Хэн поднимается на ноги. — Он не одинок. Так же, как и Вы.       Уже подойдя к двери, Дань Хэн оборачивается. Он хочет что-то сказать, но его язык прилип к небу, не желая шевелиться. Не найдя слов, Дань Хэн легонько кивает и покидает кабинет.       Он должен вернуться к Келусу как можно скорее. Увидеть его, коснуться руками, убедиться, что все хорошо.       Поездка на гудящем лифте вниз по этажам ощущается как падение в пустоту. Дань Хэн выходит на ватных ногах, чуть не врезается в кого-то из медсестер и замирает перед дверью четвертой палаты. Страшно ли ему? Или просто больно? Что если он откроет эту дверь, а Келус уже мертв?       Все оказывается в порядке. Келус бодрствует и выглядит чуточку жизнерадостнее, чем обычно. На его коленях лежит коробка с клубникой. Дань Хэн снова замирает, застыв в дверном проеме.       — И снова я просыпаюсь, а тебя нет, — Келус произносит с улыбкой, закидывая клубнику в шоколаде в рот. Дань Хэн подходит к кровати. — Спасибо за клубнику, — добавляет он, жуя. — Где ты…       Дань Хэн не дает ему договорить. Он садится на край кровати, одной рукой убирая коробку обратно на тумбочку, и заключает Келуса в объятия, прижимая к себе. Келус проглатывает клубнику и моментально обнимает в ответ, похлопывая по спине, и Дань Хэн ослабляет хватку, вместо этого прижимаясь с поцелуем к его щеке.       — Все нормально? — Келус спрашивает, слегка откидывая голову, но Дань Хэн снова не отвечает, обхватывая его лицо руками и целуя в переносицу. Потом он целует Келуса в скулу, еще раз в щеку, в уголок губ. — Эй, не молчи.       Дань Хэн смотрит на него с горечью. Желтые глаза Келуса все еще бурлят эмоциями, несмотря на блеклость. Кажется, яркость его взгляда утекает вместе с жизнью.       Как долго им еще осталось? Что если счет идет не на дни, а на часы, минуты, секунды?       — С нашей годовщиной, — Дань Хэн произносит хрипло, не отпуская лица Келуса. В воздухе повисает пауза. — Я тебя люблю.

***

      Тук-тук. Тук-тук.       Стук собственного сердца кажется Дань Хэну оглушительным. Это стук, с которым разбиваются на осколки последние надежды и наивные мечты. Это стук, с которым он падает на пол, не дойдя до кровати.       Все рушится в тот момент, когда Дань Хэн смотрит на свои руки, залитые кровью по самые локти. Откуда она взялась?       Это не его кровь. Испуганный взгляд быстро поднимается, он пытается встать на ноги, но те напрочь отказываются держать изнеможенное тело.       Еле как Дань Хэн подползает ближе, цепляясь окровавленными ладонями за скользкий пол. Секунда. Вторая. Третья. Мыло перед глазами наконец рассеивается. Перед Дань Хэном предстает его любимый муж.       Любимый муж, который свисает с кровати вниз головой, истекая кровью.       Быть не может.       В голову ударяет боль, и, как назло, Дань Хэн даже не может пошевелиться. Вдруг он еще дышит? Вдруг еще есть шанс?       Но пока тело сковано, Дань Хэн лишь вынужден смотреть, как стремительно утекают секунды жизни. Такой желанной и нужной ему жизни. Той, которую он клялся себе во что бы то ни стало сохранить.       Дань Хэн почти не узнает это безжизненное, бездыханное, окровавленное и — он не может почувствовать, но он уверен в этом — холодное тело. По спине пробегает что-то до ужаса мерзкое. Дыхание перехватывает до боли в груди.       Она действует подобно толчку.       Отрезвление ударяет моментально. Дань Хэн судорожно поднимается, моментально оказывается возле Келуса, ощупывая его. Не дышит. Холодный.       Это… больше не тот Келус. Живой.       Глаза загораются пламенем — это слезы обжигают их. Но Дань Хэну все равно. Он лишь смотрит на то, что когда-то было его смыслом жизни. Смотрит и не узнает.       Он пришел слишком поздно. Келус умер один, болезненно и мучительно. Никто не взял его руку в этот момент, не сказал, что любит, не попросил остаться. Все закончилось.       Раз. Два. Три. По голове словно ударяют чем-то тяжелым.       Вдох — Дань Хэн просыпается. Раз. Два. Три. Снова?! Осознание приходит медленно, граница между сном и реальностью размыта — у него всегда были нездоровые отношения со снами и видениями. Еще один глубокий вдох.       Келус?! Где Келус?! Он умер?!       Дань Хэн подрывается с кровати моментально, так же моментально — подлетает к кровати напротив. Тихое-тихое, едва слышное посапывание действует на него подобно самому сильному анестетику. Ноги подкашиваются, руки начинают трястись от того, какое расслабление тут же расплывается внутри. Келус жив. Келус спит. Келус рядом.       Его Келус.       Опускается на стул Дань Хэн уже тихо, с четким осознанием происходящего, с тем, что он не должен Келуса разбудить. Легкая дрожь снова проходит по телу — дрожь ликующей, но тихой радости. Рука сама тянется к чужим пальцам. Теплые. Любимые. Дань Хэн наклоняет голову — целует костяшки.              Так и остается в этом положении, вдыхая родной запах, чувствуя такое живое тепло, обожая каждую эту секунду просто за то, что Келус здесь.       Дань Хэн не знает, что будет, если однажды Келуса просто не станет. А его рано или поздно не станет.       Это не реально. Келус не может умереть. Кажется, смерть так далеко от них и никогда не коснется. Дань Хэн снова целует расслабленную руку. Врачи могут хоть клясться ему, что Келуса не спасти, но Дань Хэн… будет верить до конца.       Слишком много свалилось на них за эти дни. Отуманенный ночью, тревожным сном и жестокой реальностью, Дань Хэн уже не способен здраво оценивать обстоятельства. Что-то в нем на секунду ломается с жгучим треском. Раз — он срывается.       Глаза начинают болеть, рваный вдох срывается с губ, когда Дань Хэн крепче сжимает чужую ладонь. Слезы сгущаются, ослепляя, пара секунд — стекают по щекам обжигающими дорожками.       Почему он плачет? Келус не умер, это был просто сон, просто очередной кошмар… Плачет от того, что его реальность — еще более жуткая и жестокая?       Дань Хэн слабо опускается на колени рядом с кроватью, кладет голову рядом с Келусом. Вот так. Он просто полежит здесь рядом, пока не станет легче. Когда-нибудь обязательно ведь станет… Ну не может все быть настолько плохо.       Он все еще плачет. Тихо, отчаянно и рвано. И кажется Дань Хэну, что вместе со слезами медленно утекают последние остатки выдержки.       Всхлип выходит неестественно громким, и сам Дань Хэн дергается от этого звука. Успокаивается, притихает на десяток секунд, слушая: Келус же не проснулся? Не хочется предстать перед ним в таком виде…       Сердце как назло начинает стучать в ушах, приглушая все окружающие звуки. Дань Хэн прикусывает губу, закрывает глаза и… чувствует теплое касание волос. Резко поднимается, дабы убедиться, что ему не показалось. Келус в испуге одергивает руку и поворачивается набок — Дань Хэн выдыхает, моментально смахивая слезы с глаз.       Его вновь касаются. Мягко протягивают к лицу кончики пальцев. Дань Хэн льнет к ним, как к самому желанному в мире жесту. Внезапно вспыхивает тревожно:       — Прости, я не хотел тебя разбудить.       Келус тут же мотает головой, обеспокоенно шепчет:       — Почему ты плачешь? — и, прежде чем Дань Хэн скажет что-то, добавляет, похлопывая по месту рядом с собой: — Идем сюда, котенок.       Дань Хэн слушается: поднимается на кровать, придвигается ближе, наконец сильнее чувствуя родной сладкий запах и обволакивающее тепло. Келус подтягивает к нему одеяло, прижимает к себе… Дань Хэн же чувствует укол совести.       — Прости. Не переживай за меня, — отмахивается он, натягивая широкую улыбку. Келус лишь хмурится:       — Дань Хэн, — серьезно выдыхает он и кладет ладонь ему на лоб, убирая челку. — Перестань уже так делать.       Тот замирает.       — Я тоже люблю тебя. Я тоже хочу о тебе заботиться. Я не хочу лежать тут целыми днями и только принимать, не хочу быть обузой, вокруг которого нужно ходить на цыпочках и у которого нельзя попросить о помощи, — губы Келуса поджимаются в явной печали, и Дань Хэн не смеет ему перечить. — Не только я твой муж, но и ты — мой. Почему вся любовь и забота достаются только мне?       Дань Хэн глубоко дышит и спокойно отвечает:       — Меня нисколько не отягощает это, меня правда все устраивает…       — А меня — нет, — тут же перебивает Келус. — Я устал, Дань Хэн. Я хочу любить, а не только быть любимым. А ты закрываешься в своей заботе и не позволяешь мне тебя любить.       Пару секунд Дань Хэн молчит и просто грустно смотрит в глаза, а затем кивает:       — Я понял.       — Прости, я не хотел вот так… — тут же тушуется Келус, — с ничего выдвигать свои недовольства.       Дань Хэн лишь мотает головой:       — Все нормально. Наоборот, хорошо, что ты не молчишь об этом. Лучше вообще… никогда не молчи.       Кивок.       — Вернемся к тебе. Так в чем дело? — вновь спрашивает Келус и придвигается еще ближе, настолько, что чувствует на лице горячее дыхание.       — Кошмар снился, — Дань Хэн честно признается, стараясь не отводить взгляд. — Кошмар, где… — горечь во рту становится отчетливее, — тебя не стало.       Келус тихо охает, а затем просто прижимает Дань Хэна к себе, поглаживая по голове.       — Снова твои кошмары… — с беспокойством шепчет и легонько целует в макушку. — Но я жив. И я буду жить, вот увидишь. Поэтому… не плачь, пожалуйста. И приходи спать со мной.       Дань Хэн заметно успокаивается, расслабляется. Когда Келус так говорит — ему хочется беспрекословно верить. И он верит. Все будет хорошо.

***

      Все перед глазами плывет.       Красное яблоко в руках Дань Хэна кажется ему просто большим красным пятном. Моргнув, он надавливает на нож, и тот разрезает хрустящую желтоватую мякоть. Один разрез, еще один — яблоко распадается на дольки. Еще несколько неумелых надрезов по краям — у яблок появляются ушки. Дань Хэн складывает яблочных зайчиков на стерильно белую тарелку. Келус берет одного из зайчиков, закидывая его в рот.       Сегодня ночью Дань Хэн не мог сомкнуть глаз. Точнее, он крепко спал, пока ему снова не приснился кошмар — слишком яркий и реалистичный, чтобы убедить себя, что это неправда. Снова кровь, снова мертвый Келус, но… этот сон был еще страшнее предыдущего, потому что Дань Хэн точно слышал шум волн Чешуйчатого ущелья.       Проснувшись в холодном поту и задыхаясь, после он не смог позволить себе спать.       Глаза слипаются. Дань Хэн потирает их рукой и отрезает еще одну дольку, вырезает яблочные ушки и кладет на тарелку. Было много крови. Кровавое драконье сердце в его руке, вырванное из его собственной груди, тело Келуса в его руках, зловещий шепот.       Нет, он бы вырвал свое сердце и отдал бы его Келусу, если бы это спасло его. Неважно, драконье или человеческое — любое из них принадлежит его супругу давно и навечно, но он бы не сделал этого. Дань Хэн кусает обветренные губы.       Если бы Арканум трансмутации правда смог спасти Келуса, то рискнул бы он?       Второе яблоко попалось особенно жесткое. Надавливая, Дань Хэн не рассчитывает силу — нож выскальзывает и бьет его прямо по большому пальцу. Больно. Два белых пятна перед глазами смешиваются с красными. Сфокусировав взгляд, Дань Хэн понимает, что из порезанной вдоль подушечки большого пальца течет кровь.       Келус реагирует моментально, настолько быстро, насколько это возможно в его состоянии. Яблочный зайчик, который уже был на полпути к его рту, отбрасывается обратно на тарелку, и уже через секунду Дань Хэн чувствует, как его руки обхватывают другие.       Ладони у Келуса неестественно холодные — обычно они теплые, почти горячие, а сейчас пронизаны холодом, как у мертвеца. Дань Хэн вздрагивает. Этот холод отрезвляет его, и у него проясняется перед глазами. Келус выглядит встревоженно, рассматривая порез.       Нет, думает Дань Хэн, он бредит. Нет никакого Арканума, никакой смерти и никакого вырванного сердца. Его сердце в его груди, теплое и качающее кровь, и оно бьется только для его мужа, в чьих глазах сейчас явно выражено беспокойство.       — Аккуратнее, — Келус говорит с беспокойством. Его радостный, хрипловатый тон сменяется тревогой, и Дань Хэн ненавидит себя за то, что заставил его переживать. — Позови врача.       — Это мелочь, — Дань Хэн отвечает хрипло. Зачем ему звать врача по такому глупому поводу? В больнице много тяжелобольных, которые умирают. Келус умирает. Дань Хэн опускает голову.       Келус вздыхает. На его пальцах тоже кровь, и он берет окровавленными пальцами салфетки с тумбочки. С сосредоточенным выражением лица Келус вытирает кровь и заворачивает большой палец Дань Хэна в примитивную бумажную повязку.       — Вот так, — Келус бормочет и поднимает на Дань Хэна взгляд. Дань Хэн смотрит на него, поджав губы.       — Это я должен заботиться о тебе, — произносит Дань Хэн, и его голос полон горечи.       — Мы уже об этом говорили. Ты и так это делаешь, — Келус тыкает его пальцем в лоб, заставляя Дань Хэна зажмуриться. — Мне не нравится лежать здесь и чувствовать себя бесполезным, знаешь ли.       Когда Дань Хэн смотрит на него с хмурой укоризной, Келус внезапно смеется. На секунду Дань Хэну становится так хорошо от этого теплого, родного звука, но Келуса почти сразу одолевает тяжелый кашель.       — Поговорим потом, — Дань Хэн кладет руку на спину Келуса, похлопывая по ней, пока кашель не проходит. — Тебе нужен отдых.       На удивление, Келус не протестует. Лишь откидывается обратно на подушки, и его лицо выглядит еще болезненнее, чем до этого. Дань Хэн наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб, и Келус закрывает глаза.       Тревога отступает, и шум волн в ушах стихает, оставляя лишь тишину. Дань Хэн впитывает в себя тепло тела рядом, вдыхает знакомый запах, и на пару секунд ему становится очень хорошо.

***

      Дань Хэн уже собирается войти следом, но его останавливает психолог мягким прикосновением руки.       — Терапия только для пациентов, — произносит он, намекая на то, что Дань Хэну желательно удалиться. Нахмурившись, Дань Хэн переводит взгляд на Келуса, но тот лишь улыбается и показывает два пальца вверх, как бы говоря: «Все будет хорошо».       Вздохнув, Дань Хэн кивает и смотрит на Келуса обеспокоенным взглядом.       — Удачи, — произносит он негромко, сжимая руку Келуса и затем отпуская. — Буду тебя ждать.       Келус кивает, ярко улыбаясь.       — Я буду в порядке. А ты отдыхай.       Лицо Дань Хэна моментально становится возмущенным, и прежде чем он успевает что-либо сказать, Келус тыкает его нос подушечкой указательного пальца.       — Увидимся, — Келус машет и исчезает за дверью кабинета терапии.       Внутри уже было много пациентов. Они сидели на пластиковых стульях, собравшись в импровизированный круг, а посередине, ближе к окну, сел психолог, ведущий сессию.       Келус сглатывает ком в горле и опускается на один из стульев поближе к выходу. Почему-то они пустовали.       — Ждем еще нескольких человек, и можем начинать, — психолог произносит будничным тоном, глядя на наручные часы. — Пока можете подготовиться и решить, чем вы хотите поделиться сегодня.       Келус застывает в задумчивости. То, чем бы он хотел поделиться… Ему кажется все это странным. Почему вообще нужно говорить о смерти, обсуждать ее, что-то чувствовать по этому поводу?.. Келус как-то не верит в смерть. Он столько раз умирал и столько же — вставал снова и снова, что смерть кажется ему чем-то далеким, но…       Речь других пациентов кажется ему белым шумом. Они по очереди о чем-то рассказывают, но Келус не смог понять ни единого слова. Их тоже что-то беспокоит. Возможно, они тоже умирают. В какой-то момент белый шум прекращается.       — Извините, — чей-то голос прерывает тишину. — Но Вы же Безымянный со Звездного экспресса? Тот самый?       Келус пробуждается от транса, быстро поворачивая голову в сторону девушки, сказавшей это. Вместе с этим он чувствует, как все взгляды в комнате впиваются в него. Сколько глаз на него сейчас смотрит? Десять? Двадцать? Келус чувствует, как у него начинают потеть ладони.       — Ага, — он произносит, выдавливая улыбку. — Да. Это я.       По комнате проносится шепоток. Психолог хлопает в ладоши. Негромко, но достаточно, чтобы вернулась гробовая тишина.       — Здесь он такой же пациент, как и все вы, — произносит он, и Келус уже готов облегченно выдохнуть, когда психолог внезапно говорит страшную вещь: — Раз уж речь зашла о Вас, господин Келус, не хотите поделиться чем-нибудь с группой?       Он тут же тушуется, опускает взгляд на собственные ладони, будто старые шрамы и ожоги готовы дать ему ответы на вопросы. Они — опыт. Да, точно, опыт…       Еле как, но Келус все же собирается с мыслями, отряхивается и, не глядя ни на кого, выдавливает:       — Я знаю тех, кто обречен в бесконечном цикле смерти.       Незнакомое лицо старого друга и поле расцветающих ликорисов.       — И тех, кто должен был наблюдать смерти друзей без конца.       На землю капает капля золотой крови и за спиной раскидываются крылья.       — Я помню, что такое быть мертвым и помню, что такое быть живым, но...       Теплые руки и серо-голубые глаза. Голос, тихо обещающий, что все обязательно будет хорошо.       — ...я боюсь умирать.       Келус сцепляет руки в замок, опуская голову. Все вокруг молчат, ожидая, когда он продолжит говорить, и внезапно ему хочется уйти отсюда, вернуться к Дань Хэну и забыть про делающего заметки психолога, жар Стелларона в груди и собственную смерть.       Пауза тянется. Кто-то шмыгает, и снова становится тихо.       — Я... — Келус сглатывает, не зная, как продолжить. Все эти люди вокруг знают его как спасителя мира. Стоит ли им знать, что он чувствует насчет всего этого?       Ему хочется сказать, что он был полезен, пока не завершились сценарии Элио. Что в нем больше нет надобности, и его муж и семья обречены пережить его потерю, и все, что он обрел за свой долгий путь, имело смысл лишь пока он был шахматной фигурой на этом огромном поле.       Игра кончилась. Шахматы выброшены в мусорку.       — ...я рад, что я прожил насыщенную и яркую жизнь.       Молчание давит, и Келус встает со стула, криво улыбаясь.       — Куда Вы? — психолог моментально реагирует, приподнимаясь со стула.       — Мне что-то нехорошо, — Келус произносит, и частично это ложь, но по большей части правда. — Я вернусь обратно в палату.       Не слушая больше ничего, Келус покидает комнату и тут же врезается в кого-то. Перед глазами предстает побледневшее лицо Дань Хэна с дрожащими губами. Келус чувствует, как что-то бьет его по голове резиновым молоточком — Дань Хэн слышал все, что он сказал.       — Э... — Келус улыбается. — Скучал? — и он не успевает договорить, потому что Дань Хэн сгребает его в охапку и прижимает к себе. Келус чувствует, как дрожащие руки Дань Хэна сжимают его футболку, как он судорожно вдыхает ртом воздух. Сразу становится стыдно.       — Пожалуйста, — хрипит Дань Хэн, отстраняясь. — Не молчи, — пауза. — Почему ты не говорил?       Келус трет шею, глядя в сторону.       — Ты и так переживаешь. Я, типа... — горячее золото встречается с голубой гаванью. — Не хотел, чтобы ты еще больше переживал. Нагрузить тебя моими мыслями вдобавок к твоим, и...       — Нет, — Дань Хэн твердо произносит, крепко сжимая его плечи. — Никогда, прошу, никогда не думай так. — Дань Хэн берет лицо Келуса в свои руки, проводя большим пальцем по скуле. — Ты умираешь. Ты в приоритете, не я.       Келус кусает губу. Это первый раз, когда Дань Хэн произносит это вслух — до этого он никогда не произносил что-то о его смерти напрямую, вот так. Келус подается вперед и обнимает Дань Хэна снова, чувствуя безумную усталость. Вся тяжесть мира все еще на его плечах.       — Прости, — произносит Келус тихо, чувствуя обжигающие слезы на своих глазах.       Дань Хэн сжимает его в объятиях снова.       — Я тебя люблю.       Три слова вместо тысячи. Просто и понятно. Обычный Дань Хэн, которого он так любит.       Келус всхлипывает ему в плечо и больше ничего не говорит.

***

      Врачей в палате непривычно много. Маячат вокруг Келуса, пока Дань Хэн спокойно наблюдает за всем, в глубине души ощущая, насколько это все ему не нравится. Не любит Келус такие серьезные, официальные беседы, не любит, когда с ним ведут себя как с тем, кого надо жалеть. Скопления людей тоже не любит. Но по-другому никак. Уже никак.       Дань Хэн, пытаясь унять только что возникшую боль в груди, переводит взгляд на одного из врачей: самого хмурого и сурового. Он деловито поправляет очки, и его губы сжимаются в тонкую полоску.       — Мы не можем это сделать, — говорит он тоном, не требующим дальнейших пререканий, и качает головой.       Но Келус не был бы собой, если бы не пытался отстоять свою правоту даже там, где этому, казалось бы, нет места.       — Послушайте, я все равно умру, — он выдыхает, и Дань Хэн снова чувствует, как внутренности обжигает отчаяние. Бросает горестный взгляд в ту секунду, когда Келус на мгновение смотрит в глаза с мольбой. Он хочет, чтобы его услышали. — Какой смысл вам тратиться на мое лечение?       Другой доктор, молодой и высокий, возникает моментально:       — Мы не можем остановить прием лекарств. Даже если Вас нельзя вылечить, мы обязаны снимать симптомы.       Келус прикрывает глаза. Вдох, выдох.       — Хорошо, — кивает он.       Сдался?!       — Тогда мы просто будем принимать все эти лекарства дома, — упрямо пожимает плечами Келус и вновь смотрит на Дань Хэна. — Мой м… то есть Господин Дань Хэн проследит за этим.       Дань Хэну ничего не остается, кроме как кивнуть. Честно, он не знает. Он не в восторге от решения Келуса самолично покинуть больницу, где его состояние контролируют десятки профессионалов, но… он понимает это желание вернуться домой. Он тоже хочет. Если Келус готов продолжать принимать лекарства, может, в этом даже нет ничего плохого… В любом случае, Дань Хэн всегда на его стороне.       — Такие лекарства не продаются на каждом углу, — мягко, обыденным тоном намекает врач и чуть покашливает. Дань Хэн решает вмешаться:       — Поверьте, у нас хватит поддержки, чтобы их приобрести, — откуда-то в нем возникает внезапная гордость, и он довольно подмечает, глядя в золотые глаза: — Один звонок, и все решится.       Тишина. Долгая, непривычно долгая. Кажется, они смогли пошатнуть уверенность.       Дань Хэн тушуется, чувствует на себе суровые взгляды, отчего по коже пробегают мурашки. Наконец врачи собираются и все вместе покидают палату, напоследок объясняя:       — Мы обдумаем это и дадим вам ответ в ближайшие дни.       Кивок.       — Пожалуйста, свяжитесь с Господином Авантюрином и обсудите это с ним, — в последний раз просит Дань Хэн, и врач молча закрывает за собой дверь.       Они наконец остаются одни. Келус облегченно выдыхает, соскальзывает по постели вниз, зарываясь под одеяло и бурчит недовольно:       — Надоели. Умереть и то спокойно не дадут.       Дань Хэн вздрагивает, тут же поднимается и подходит ближе. Опускается на корточки, находит под одеялом руку Келуса, притягивает к себе, целует.       — Все будет хорошо, — выдыхает он то ли Келусу, то ли самому себе.       Вернуться на экспресс… Звучит как далекая-далекая неисполнимая мечта.

***

      Авантюрин помахивает рукой с привычной медовой улыбкой. На улице на удивление свежо. Апрель ворвался в мир незаметно, принеся с собой весеннее тепло и ароматный воздух. Дань Хэн шагает медленно, придерживая Келуса за руку и внимательно следя за каждым движением. Удивительно, как он вообще еще способен ходить. Упрямый и своевольный.       Когда они подходят ближе и перед глазами появляется дорогая черная машина, Дань Хэн коротко, благодарно кивает:       — Спасибо за помощь, Господин Авантюрин.       Тот лишь отмахивается с прежней довольной улыбкой:       — Это мелочи. Вперед, располагайтесь как вам удобно.       Дань Хэн пропускает Келуса, и тот тяжело опускается на заднее сиденье. Сам в ту же секунду оказывается рядом, ненавязчиво касается, мол, точно ли все в порядке. Келус лишь легко улыбается и ничего не говорит. Он вообще сегодня… мало говорит. Дань Хэн лишь надеется, что это просто тихая радость от возвращения домой.       У водительского кресла возникает спокойный голос Авантюрина:       — Экспресс приземлился в паре часов езды, надеюсь, все будет в порядке.       Дань Хэн бросает короткий взгляд в зеркало и невольно наблюдает за тревогой в чужих глазах. Он тоже переживает. Дань Хэн понимающе прикрывает глаза — Авантюрин заводит машину. Больше они не разговаривают.       Теперь Дань Хэн лишь смотрит в окно, туда, где наступила весна. И на Келуса, где все еще бушует суровая зима. Лишь бы только яркого солнца хватило им на то, чтобы согреться.       Деревья проносятся одно за другим, и Дань Хэна внезапно накрывает усталость. Он медленно поворачивает голову: Келус тоже клюет носом. Протягивая к нему руки, Дань Хэн подначивает стянуть обувь, а затем опуститься к нему на колени. Келус подтягивает ноги поближе, устало поворачивается лицом в чужую одежду, горячо выдыхая. Пара минут — сон накрывает изнеможенное тело с головой.       Дань Хэну ничего не остается, кроме как молча гладить и ждать.

***

      Прибывают они в самый разгар дня. Солнце палит в небе, озаряя лучами всю улицу. Дань Хэн выходит из машины, на секунду прикрывая глаза рукой от непривычки. Келус выдвигается следом за ним, равняется рядом, осматривая окрестность. Он не так давно проснулся — на лице еще красуются остатки сонливости. Она простирается по телу, и Келусу вдруг приходится опереться на Дань Хэна, чтобы не упасть.       Тот моментально реагирует, подхватывает Келуса на руки. Он не возникает, молча опускает голову Дань Хэну на плечо и прикрывает глаза. Дорога его утомила.       Авантюрин прощается с ними, напоследок похлопывая Дань Хэна по плечу в утешающем жесте. Он не сказал этого, но в касаниях было отчетливо слышное, почти больное «все будет хорошо».       «Обязательно будет», — думает Дань Хэн, когда несет Келуса внутрь на руках. Март встречает их своей обыденной громкостью, Химеко — улыбкой, а Вельт — заботливо протянутой чашкой ромашкового чая.       «Обязательно будет» — думает Дань Хэн и впервые за полгода чувствует, что он вернулся домой.

***

      В комнате Келуса, как и прежде, светло, тепло, уютно, вот только… совсем не пахнет как раньше. Не пахнет Келусом — пахнет лекарствами и приторно-жгучей подступающей смертью. По телу проходит дрожь от этой мысли, Дань Хэн так и застывает на пороге. С виду все обыденно: ваза с цветами на обеденном столе, раскиданные по всей кровати мягкие игрушки, все те же бесчисленные совместные фотографии на стенах, но… Дань Хэн знает: все уже давно не как раньше. Здесь больше не витает сладко-медовый естественный запах Келуса, а тумбочка возле кровати вся завалена таблетками.       Даже если Келуса спасти нельзя, Дань Хэн не позволит ему терпеть симптомы, сколько бы он ни просил прекратить прием лекарств. Ни за что. Он не должен терпеть. Он не должен умирать мучительно. Он не заслужил.       Дань Хэн чувствует, как острый ком подступает к горлу. За несколько месяцев слово «смерть» уже перестало быть чем-то новым. Оно стало привычным, но… не перестало пугать. Не перестало быть отрицаемым. Дань Хэн не будет мириться с ней. Не будет принимать. Не будет подпускать к Келусу до последнего.       Лишь бы это «последнее» никогда не наступило.       — Чего ты там встал? — раздается с кровати осевший, но все такой же громкий родной голос. Как бы Дань Хэн мечтал, чтобы Келус никогда не замолкал.       — Прости, — он мотает головой и шагает внутрь. Келус здесь, ему нужно уделять внимание, а не уходить в свои дурацкие жуткие мысли. — Я просто задумался.       Дань Хэн садится рядом на край кровати — Келус привстает, подползает сзади, обнимая за плечи и опуская голову на плечо. Все такой же теплый и любимый.       — Как я рад снова вернуться сюда, — радостно-легко выдыхает он, но в такой тесной близости Дань Хэн невольно чувствует, как на секунду его звонкий голос срывается на хрип. — Останешься со мной на ночь? Как раньше.       Почему же так больно? Сердце пропускает удар. Дань Хэн резко вдыхает едкий воздух, который тут же обжигает легкие, заставляя болеть в груди.       — Конечно, милый, — еле как выдавливает Дань Хэн и поворачивается лицом, дабы оставить мягкий поцелуй в висок. — Все что ты захочешь.       Келус льнет ближе, жмется сильнее, так явно желая наконец простого человеческого живого тепла. Дань Хэн поворачивается, скользя руками от поясницы к лопаткам, и обнимает. Вот бы это мгновение длилось вечно. Вот бы можно было остаться так навсегда.       — Все что захочу? — игриво спрашивает Келус, и ответом ему служит легкий кивок. — Поцелуй меня?       Дань Хэн нерешительно хмурится, и кончики пальцев чуть вздрагивают. Это… смело. Не стоит ему отказывать. Келус хочет простого: чувствовать, что все как раньше, хоть они оба знают, что это совсем не так. Хочет раствориться и забыться, потому что то невесомое пространство между ними и есть то единственное, где ничего не изменилось. Все та же нежная и трепетная любовь.       Дань Хэн все-таки решается: мягко льнет к губам, совсем осторожно, будто хрустальный Келус готов сломаться от любого лишнего давления. Поглаживает по спине, нежно целует с улыбкой и тянет ладонь к хаотичной россыпи волос на шее. Отстраняется часто: Келусу нужно много воздуха, его легкие больше не такие сильные, как раньше. Один недолгий поцелуй — и уже прерывистое сбитое дыхание.       — Ты в порядке? Давай прекратим, если ты…       — Нет.       Говорит — отрезает. Для Дань Хэна это лишь сигнал, своеобразный звонок, которым Келус взывает к собственным желаниям.       — Ты уверен? — мягко интересуется Дань Хэн, потому что просто не может иначе.       — Пожалуйста, Дань Хэн, — просит Келус, и Дань Хэн уже жалеет, что спросил. — Давай побудем сегодня… как раньше. Будто ничего этого нет. Будто… — отчетливо слышно, как горько Келусу на душе. Не за себя, не за свое состояние. За то, что заставляет Дань Хэна переживать. Убивает его вместе с собой. — Будто я просто твой муж, а не умирающий сосуд.       Выдох. Жалобный, болезненный, несчастный.       — Ты всегда мой муж, — кивает Дань Хэн, и тень на чужом лице чуть проясняется. Совсем немного, но этого достаточно, чтобы ледяной осколок в раненном сердце Дань Хэна все же растаял. Это он расстроил Келуса своим вопросом. Это он заставляет его так много переживать.       Вести себя как раньше…       Дань Хэн поднимает голову и старательно растягивает по губам улыбку, даже если получается не очень, тянется вперед и вновь целует. Все так же мягко, с той же любовью и лаской, но уже чуть более уверенно. Шепчет:       — Я очень скучал.       — Я еще не умер, — неожиданно радостно отвечает Келус, и Дань Хэна вновь пробивает током насквозь.       — Не говори так, — просит он, и пальцы на спине сжимаются сильнее, будто Дань Хэн всеми силами старается удержать Келуса здесь, рядом с ним, в этом проклятом и несправедливом мире, который не заслужил Келуса, но и который не должен его потерять.       Поцелуй в щеку, затем в висок и снова в щеку. Келус пытается сжать рукава футболки Дань Хэна, но сил оказывается катастрофически мало для этого. Хватает лишь на какое-то неровное потягивание. Отстраняется. Склоняет голову, опуская ее, тяжелую, Дань Хэну на плечо. Каждое движение вдруг начинает отдаваться глухой болью, каждый вдох — режущим ожогом. Сегодня первый день, когда Келус вернулся из больницы домой. Смена места отняла много сил, которых и так априори мало — осталась лишь боль. Тупая, неудобная, неуместная и, главное, пронизывающая боль.       С губ срывается мычание. Тихое, глухое, но отчаянное. Дань Хэна оно заставляет пошатнуться, вздрогнуть и обеспокоенно залепетать:       — Келус? В чем дело? Что у тебя болит?       Тот качает головой, отмахивается:       — Я в порядке. Просто сил нет, устал очень, — и показательно зевает для убедительности. Не беспокоить Дань Хэна лишний раз. Не стоит.       Он понимающе кивает, встает, откидывает одеяло и мягко подталкивает Келуса прилечь. Воркует вокруг него: то поправляет постель, то воды в стакан подливает, то предлагает лекарство. До тех пор пока Келус все же не протестует:       — Дань Хэн, любимый, со мной все в порядке, давай уже просто ляжем спать.       Ах, да. Вести себя как прежде… Дань Хэн пересиливает свое беспокойство и все же опускается на кровать рядом. Чувствует, как его руку сжимает чужая и чуть-чуть успокаивается. Только Келус так умеет… успокаивать. Размеренный выдох. Все в порядке.       Дань Хэн поворачивается боком, придвигается ближе, вжимаясь носом в грудь Келуса. Слушает дыхание. Спокойное. И сердце бьется размеренно. Все еще бьется, все хорошо! Затылка Дань Хэна касаются в отрезвляющем жесте, и он поднимает голову:       — Тебе не будет жарко?       — С тобой мне будет хорошо, — мотает головой Келус и сам двигается ближе. — Обними меня крепче, пожалуйста.       Дань Хэн слушается. Вот так. Он не должен знать, что нетерпимая боль Келуса сильнее с каждым днем. И не должен знать, что ему остались считанные дни.

***

      С утра этот день казался самым обычным. На экспрессе все было стабильно: Пом-Пом, проводящая влажную уборку как и всегда; Химеко с чашкой кофе, активно думающая над своей какой-то задачей; Март, помогающая Вельту с анимацией. В воздухе витал приторный запах обыденности.       Келус сразу по возвращении на экспресс попросил всех вести себя как обычно, не ходить вокруг него, не опекать и не нагонять тоску. Сказал: «Я хочу умереть в привычной обстановке и не хочу, чтобы моя… болезнь как-то влияла на ваши дела». Конечно же, посыл был понятен всем, не нравилось только то, как именно Келус об этом говорил. Умереть… жуткое слово. Хотелось бы больше никогда его не слышать. Впрочем, протестовать все же никто не стал: не стоит усугублять состояние Келуса лишними спорами.       Что до Дань Хэна… конечно же, он был с Келусом с самого утра. И не потому, что отказался внимать его просьбе и делать все как раньше, а потому, что это и была его привычная стабильность. Неважно, в каком Келус состоянии, сколько ему осталось жить — Дань Хэн всегда с ним. Всегда рядом.       Так прошел весь день. В тревожной, но все же родной обыденности.       Вечер. Почему-то под вечер Келусу всегда становится жарко… это выматывает. Воздух что ли накаляется или это какой-то неконтролируемый внутренний обогреватель с часами?!       Дань Хэн мирно смачивает ткань, едва шурша в своих размеренных движениях. Подходит тихо, осторожно прикладывает влажную повязку, будто боится, что Келуса передернет от резкой прохлады. Старается быть спокойным, насколько это возможно.       Он ходил к психологу. Химеко заботливо попросила, а Авантюрин настоял, мол, у него есть связи и он в силах порекомендовать отличного специалиста. Но как-то… не помогает. Даже самый лучший психолог в галактике ничего не сможет сделать против «мой муж умирает у меня на глазах». Дань Хэн отдает себе в этом отчет: никакие деньги и связи уже ничего не изменят.       Хочется кричать. Кричать в пустоту, потому что именно она так безжалостно и необратимо забирает его любимого Келуса с собой. И она не вернет его Дань Хэну. Хочется кричать на весь мир, потому что: «Посмотри! Почему ты убиваешь того, кто тебя спас? Почему?!»       Хочется просто кричать. Даже не плакать.       Но Дань Хэн спокоен. Ради Келуса. Потому что он не хочет страданий Дань Хэна, потому что он переживает о его состоянии сильнее, чем о собственной смерти. Потому что последнее, что он должен увидеть — любимое и нежное лицо, а не скривившуюся от отчаяния и злости гримасу.       Сегодня Келус на удивление тихий. Почти не говорит и, хоть Дань Хэна такая молчаливость сильно настораживает, он не подает вида. Не налегает и не заставляет, лишь берет инициативу в разговоре на себя, только бы тишина не угнетала так сильно.       — Болит что-то? — мягко интересуется он и садится рядом, запуская руку в хаотично разбросанные по подушке пряди волос. Келус мотает головой:       — Только жарко.       Кто бы сомневался. Даже если бы болело, не сказал бы до тех пор, пока бы не стало нестерпимо. Это же Келус. Просто упрямый и жертвенный Келус. Просто тот, кто готов пожертвовать всем ради других и ничем — ради себя. Дань Хэн, как и обычно, гладит по голове, пытаясь найтись с собственными мыслями и унять трепещущее беспокойство. Почему так тревожно? Он не знает. И старается не обращать внимание, потому что за последние пару месяцев его чрезмерная мнительность оправдывалась… никогда.       Черт с ней.       — Ты хочешь поговорить? — вновь подает голос Дань Хэн в надежде, что это хоть немного оживит Келуса. Его сухие губы на мгновение размыкаются, будто Келус хочет что-то сказать, а затем смыкаются вновь в тонкую полоску. Дань Хэн напрягается — Келус лишь кивает. — Ты хотел что-то сказать?.. — осторожно спрашивает он снова и внимательно наблюдает за бледным лицом.       — Дань Хэн… — зовет Келус наконец-то, и в груди того вспыхивает непередаваемое удовлетворение. — Может, это и прозвучит глупо, но… — Келус, не глядя, находит руку Дань Хэна и слабо сжимает ее. Сил совсем не осталось. — Я прочитал это кое-где однажды… Все думал, как тебе сказать… Если бы у меня был выбор, я бы и секунду с тобой не променял на целую Вселенную, но… целую Вселенную я бы без раздумий променял на секунду с тобой.       Дань Хэн замирает. На секунду кажется, будто мира вокруг не существует, будто существует лишь он с безмерным отчаянием внутри и Келус — с абсолютным спокойствием, так мягко касающийся его руки. Прежде сидевший рядом Дань Хэн, словно в трансе, склоняет голову совсем рядом с чужой, там, где еще витает призрачный запах его Келуса и мелькает едва ощутимое тепло. Шумно выдыхает и чувствует, как Келус рядом вздрагивает. Мысли в голове сплетаются в клубок, и Дань Хэн еле как распутывает его, чтобы выдавить:       — Я тебя очень люблю.       Только бы не плакать, нет. Келус и так сам не свой, куда его еще сильнее расстраивать. Глубокий вдох. Выдох. Все в порядке. Он всегда любил говорить подобное. Всегда доводил Дань Хэна до потери дыхания и почти остановки сердцебиения своими словами — а ему нравилось. И сейчас нравится. Только бы все было хорошо.       — Не расстраивайся, Дань Хэн, — возникает где-то сверху сиплый голос, в котором отчетливо слышно улыбку. Дань Хэн привстает, усаживается обратно, подтягивая ноги под себя, и бросает больной взгляд глаза в глаза. Золотой цвет Келуса давно потух, лишь оставив после себя выжженную желтизну. Дань Хэн не перестал любить эти глаза, никогда не переставал, какими бы блеклыми они ни становились.       — Все в порядке, не переживай, — кое-как все же выдыхает он. В голове так и тушуется месиво из невнятных мыслей, но в груди больше не болит так сильно — будто Келус самостоятельно запустил туда руки и достал все лезвия, залатав кровоточащие раны.       Дань Хэн не знает, что будет, если это все закончится. Никто и никогда не согреет его, как Келус. Никто не успокоит так, как он. И главное: никто не получит от Дань Хэна столько же любви, сколько он готов отдать Келусу. Да пусть бы лучше весь мир уничтожили, только бы он никогда не умирал.       Келус поднялся, не отрывая взгляда ни на секунду, прильнул к Дань Хэну в самом тесном и согревающем жесте. Положил голову на плечо и… затих.       Так прошел весь вечер. В тягучем, тревожном и болезненном пространстве, именуемом временем. В бесконечности, в которой застряла лишь чистая и неразрушимая любовь. Где не было места смерти.       Наступила ночь.       Ночь Дань Хэн не любит. С недавних пор. Раньше это было временем уединения, временем личных и сокровенных фраз и робких любовных выдохов. Сейчас — это время обнажения колких страхов и всплывания утопленной давно боли. Все изменилось. Мир Дань Хэна перевернулся, свернул на необратимый путь, конец у которого лишь один — неизбежная смерть. Миром Дань Хэна всегда был лишь Келус, а значит, все действительно рухнет.       Дань Хэн пялит в потолок. Решительно ничего интересного в нем нет, но это единственное, чем Дань Хэн в силах заниматься. Келус мирно спит, тихо посапывая, и бросать его не хочется ни на минуту. Заниматься чем-либо вблизи — нет настроя. Только думать. Думать, думать, думать и бесконечно тонуть в мыслях, потому что пока он думает — он жив. И он будет жить, несмотря на трепещущее огнем желание умереть. Келус живет, и он будет. Если Келус умрет…       Шорох. Дань Хэн оживляется и поворачивается к источнику звука — Келус перебирает руками одеяло. Пара секунд наблюдения в бездействии — Келус начинает кашлять. Громко, глубоко, неестественно… очень и очень болезненно. Дань Хэн тут же оказывается рядом: такое уже было, он знает, что делать. Нужные лекарства оказываются у чужого рта моментально и, стоит только Келусу их проглотить, он тут же цепляется пальцами за протянутую ладонь. Хватка все такая же слабая, но уверенная.       — Дань Хэн… — шепчет Келус сухо.       — Да, мой милый? — тот пытается сохранять спокойствие, хоть и где-то на задворках сознания стучит явное «что-то не так».       — Я хочу пить.       Просто пить. Значит, все в порядке. Дань Хэн поднимается на ноги, шурит до стола, хватает бутылку. Черт. Ну почему вода закончилась именно сейчас?! Бросая короткое «потерпи немного», Дань Хэн вылетает из комнаты, и Келус впервые за такое долгое время остается один.       Дань Хэн пытается закончить как можно быстрее: не хочется оставлять Келуса, медлить, заставлять его ждать. Пальцы быстро закручивают крышку, Дань Хэн осматривает бутылку, и взгляд случайно цепляется за тарелку с ягодами в стороне. Решая прихватить и ее — Келус наверняка будет рад, — Дань Хэн так же стремительно поднимается обратно.       Дверь распахивается с легким шорохом, который во внезапно возникшей тишине в комнате звучит неестественно громко. Едва шурша ногами, Дань Хэн двигается ближе, осторожно подходит к кровати: вдруг Келус уже уснул.       Келус не уснул.       Келус хватается сначала за грудь, затем за постель, затем поднимает ладони, будто ищет что-то — Дань Хэн моментально роняет и тарелку, и бутылку и протягивает ему свою руку. Сжатие кажется безумно крепким или это Дань Хэн уже сходит с ума, когда Келус хрипит:       — …Мне очень больно.       Дань Хэн падает на колени рядом, сжимая ладонь Келуса обеими руками. Стук собственного тела о пол кажется грохотом, с которым его мир рушится за его спиной.       — Что? Что болит? Келус, милый, что? — пытается достучаться Дань Хэн, но Келус лишь мотает головой, словно точно уверен: уже ничего не поможет. Мысли моментально приобретают самую жуткую форму — Дань Хэн столько времени молился, чтобы этот момент никогда не наступил. Он так не хотел.       — Знаешь… — все равно упрямо выдавливает Келус, невзирая на нестерпимую боль, — я бы не хотел умирать. Я бы хотел… побыть с тобой еще.       Дань Хэн вздрагивает. Замирает. И умирает. Он уже не дает отчет самому себе, не контролирует то, как его обычно ровный голос срывается на крик, когда он просит:       — Келус, пожалуйста… пожалуйста… останься… мы побудем еще, — молит он и не узнает собственный голос. — Мы столько всего… не успели вместе… ты слышишь? Я столько еще должен тебе сказать…       Не контролирует то, как крепчает его хватка, когда он всеми силами пытается удержать Келуса здесь, рядом с ним. Не контролирует глухую боль, разрывающую сердце на ошметки. Не контролирует то, как слезы непроизвольно начинают течь из глаз обжигающими ручьями. Они оставляют после себя выжженную на коже пустошь — такая же разрастается у Дань Хэна в сердце, когда Келус говорит:       — Я очень… тебя люблю…       И делает последний вдох.       Дань Хэн молчит. И не двигается. Он в ступоре, в оцепенении, смятении и полном шоке. Внутри пустота, в теле — абсолютная потеря знания о том, как управлять собой.       Келус прощается?       Осознание доходит тяжело. Келус прощается с ним. Навсегда.       Грудь пробивает пулей, и в голову ударяет отрезвление.       — Я тоже тебя безумно люблю, — запоздало отвечает Дань Хэн, но больше его никто не слышит. Ослабевшую и упавшую руку он сжимает все так же сильно, будто вот-вот — и Келус проснется. Дань Хэн поцелует его в щеку, а Келус со смехом высвободит ладонь, чтобы погладить любимое лицо и сказать: «Либо иди ко мне, либо иди готовь завтрак». А Дань Хэн с такой же улыбкой ответит: «Почему нельзя и то и то? Я хочу завтрак и любимого мужа». Келус лениво встанет, поцелует его в щеку и пошуршит на кухню, озаряя всю комнату своей утренней растрепанной красотой.       Но этого никогда уже не будет. Теперь все это кажется лишь очередным далеким-далеким сладким сном, после которого Дань Хэн вновь вернется в беспощадную, несправедливую и никчемную реальность.       Она ему уже не нужна. Ему ничего… уже не нужно.       Громкий всхлип кажется ему оглушительным, не своим. Дань Хэн пытается встать, пытается убрать с пола рассыпавшиеся ягоды, но дрожь в руках оказывается сильнее, и все собранное выпадает обратно с упругим, стукающим звуком. Дань Хэн не дает себе отчета в действиях, не найдя места, подползает обратно к Келусу, осматривая неподвижное, бездыханное тело. Келус все такой же красивый, даже еще теплый — все как и при жизни. Хватает за руку, будто пульс мог вернуться за эту пару минут. Но в ответ — все то же безжалостное «ничего».       Жизни в нем уже нет. И никогда не будет.       Он умер любимым. Больше всего на свете он боялся умереть в одиночестве — этого не случилось.       В одиночестве теперь только Дань Хэн. Отчаянный, оставленный, с неизгладимой раной на душе Дань Хэн, все еще сидящий над уже мертвым телом и проливающий крупные слезы на постель. Ему больше нет места в мире. Ему незачем жить там, где Келуса нет.       Но он все еще живет, хотя эта «жизнь» похожа больше на бессмысленное нескончаемое существование. Он не помнит ничего: ни своего имени, ни своего лица. Но отчетливо помнит тот хриплый, все еще родной голос, говорящий: «Я люблю тебя». Его он запомнит навсегда. Лицо, руки, глаза, улыбка — все запомнит.       Не будет умирать лишь для того, чтобы эти воспоминания не умерли вместе с ним.       Дань Хэн не помнит, как в комнату ворвались, не помнит, как подхватили его за руки и потянули наружу, к воздуху — а он и не сопротивлялся. Смутно помнит все последующие несколько дней, включая похороны. Он перестал быть Дань Хэном в тот момент — в нем умерло все, включая сознание и чувства.       Зато он все еще отчетливо помнит звонкий смех, яркую улыбку, золотой цвет глаз, серебристую россыпь волос почти до плеч, тепло касаний, мягкую речь и влюбленный взгляд — абсолютно все, что всплывает всегда, когда имя «Келус» звучит в пространстве.       Ответа больше нет. Только эти воспоминания.

***

      Когда-то давно казавшаяся ему умиротворительной, тишина архива теперь угнетала Дань Хэна. Его в принципе угнетала тишина и постоянное теперь отсутствие болтовни над ухом, жестикуляции… жизни.       Только работа. Работа, которой Дань Хэн окружил все свое подобие жизни, на деле являющееся лишь тягостным существованием, хоть и не бессмысленным. Работа, которая слабо, но помогала вставать по утрам и бороться с гнетущими мыслями.       Смысл в его жизни есть: хранить воспоминания. Беречь то, что когда-то называлось любовью, сейчас — глухой болью. Дань Хэн все еще любит. И от этого еще больнее. Любить призрак — невыносимо.       Когда-то комната Келуса была его домом, сейчас — это место, куда нога Дань Хэна боится даже ступить. Он не тронул ни одной вещи оттуда, все осталось так, будто хозяин просто ушел на время, а комната терпеливо ждет его возвращения. Дань Хэн бы не посмел. Это личное место Келуса на экспрессе, и оно должно оставаться здесь, потому что где бы он ни был, он все еще здесь. Может, не физически — но в сердцах.       Но кое-что от Келуса есть и в архиве. Точнее, на самом деле, многое: бесчисленное количество совместных ночей было проведено здесь до того, как у Келуса появилась собственная комната.       И все-таки. Самым важным остаются фотографии. На стенах, на столах, в книгах, даже на обоях компьютера — Дань Хэн не смог ничего этого убрать. Убрать — отказаться, а он никогда не откажется.       Глаза болят. Сколько он уже работает? Взгляд мечется на электронные часы — полпятого. Снова всю ночь просидел, не сомкнув глаз. Дань Хэн потирает их пальцами устало, затем скользит от знатно надоевших документов к таким привычным фотографиям, собранным в коллаж.       Улыбка сама растягивается по губам. Кажется, Дань Хэн не улыбается больше никогда — кроме тех случаев, когда вновь смотрит на лицо Келуса, пусть и навсегда запечатанное здесь, на фотобумаге. Правый угол — Келус целует Дань Хэна в щеку. Взгляд скользит левее, и вот, уже они вместе готовят торт ко дню рождения Март 7. Еще левее — фото Келуса со статуей Часика.       Невозможно оторваться. От светящихся обворожительных глаз, от его лучистой улыбки…       Дань Хэн опускает глаза — три фотографии с Амфореуса. Еще с тех пор, когда Фаенон показывал им Охему, самое начало путешествия.       В груди разгорается тепло. Дань Хэн откидывается на спинку кресла, подтягивает ноги под себя, обхватывая их и запуская одну ладонь в собственные волосы. Можно представить, что это Келус, которому снова не спится, робко подходит к нему и, как обычно, перебирает темные пряди, поглаживая по голове. Как же не хватает этих касаний. Как же не хватает Келуса.       То ли это галлюцинации, то ли дверь архива и правда с шорохом открывается, Дань Хэн не оборачивается. Какая разница? Он знает, что это не Келус, а значит в этом нет смысла. Шаги становятся отчетливее. Дань Хэн же не отрывает взгляда от фотографии, намертво приклеенной к стене: Келус делает селфи со спящим у него на груди Дань Хэном.       Женский голос возникает внезапно:       — Так и знала, что ты не спишь, — ему не нужно оборачиваться, чтобы узнать Химеко и ее твердую, но все же добрую речь.       Рука ложится ему на плечо совсем осторожно, будто боится спугнуть. Дань Хэн не отстраняется. Пусть. Химеко хочет как лучше, ее вины во всем этом нет.       — Дань Хэн, мы все знаем, как тебе тяжело, — печально выдыхает она, хоть и пытается хранить самообладание. — Но, пожалуйста, позаботься о себе хотя бы немного.       Голос ее звучит обеспокоенно. Послушаться? Не расстраивать очередной раз. И так и так ведь Дань Хэну все равно. Что есть сон, что его нет — во сне кошмар, в жизни такой же, только наяву.       — Мы за тебя очень волнуемся. Ляг отдохни немного, — просит Химеко, и Дань Хэн сдается, все же поворачиваясь к ней лицом. С мужских губ случайно срывается:       — Как вы переживаете это? — Дань Хэн тут же осекается, жалея о том, что задел то, чего не стоило. Взгляд Химеко чуть тускнеет, когда она говорит:       — Никак. Мы, как и ты, просто пытаемся жить, — и качает головой. — Но… мы не одни. И ты не один. Пожалуйста, не отстраняйся и… заботься о себе.       Дань Хэн машинально кивает. Он пока не уверен, что готов ей это пообещать. Он вообще ни в чем уже не уверен. Но он правда постарается. Химеко, кажется, уже хочет уйти, но внезапно ее что-то останавливает, и она оборачивается с улыбкой, протягивая Дань Хэну сложенный вчетверо листок.       — Держи. Он просил отдать тебе, когда я посчитаю нужным.       Письмо?!       Дань Хэн принимает дрожащими то ли от волнения, то ли от усталости пальцами, но открывать не спешит.       — Думаешь, я готов? — спрашивает он без укоризны. Из искреннего интереса.       — Я думаю, что там именно то, что тебе нужно услышать. Ты же знаешь Келуса лучше всех, он всегда умел найти подходящие слова, — кивает Химеко, разворачивается и все же уходит.       А Дань Хэн снова остается один в окружении призрачного присутствия Келуса.       Он бросает подозрительный взгляд на случайную фотографию, будто Келус оттуда может ответить на его вопросы, и все-таки опускается на футон. Мягкий. Когда Дань Хэн последний раз на нем лежал? Глубокий вдох. Медленный выдох. Пальцы судорожно раскрывают листок, и в глаза тут же бросается знакомый неровный почерк.       Взгляд быстро бегает по строчкам в изучающем взгляде — Дань Хэн пока не вникает в текст. Собираясь с мыслями, вновь возвращается к первой строчке.              Мой самый любимый и нежный Дань Хэн,       Он замирает. Глаза в ту же секунду опускаются ниже, и перед ним предстает огромный текст:       Ты отошел в душ буквально на полчаса, а я уже по тебе скучаю. Я еще не умер, но уже скучаю :) Не представляю, что такое пустота и жизнь... или не жизнь... без тебя. Я уже больше не боюсь смерти, но я и не хочу умирать — я хочу быть с тобой, целовать тебя, смущать каждый день своими словами, держать за руку и хвастаться всем: «Дань Хэн — мой муж». Мы побыли мужьями так мало... только-только поженились — вот и война Эонов нагрянула, а потом... моя эм... болезнь. Три года — это ведь так мало... Забудь. Это просто поток мыслей, не хочу расстраивать тебя этим. Какая разница, когда мы поженились, если мы вместе все равно давно, правда ведь?)       Не будем о плохом. Я хочу сказать тебе так много, а выразить — еще больше. Я никогда не был крутым оратором, но даже будь я им, никаких слов мира не хватило бы, чтобы передать мою любовь к тебе. Как я уже сказал: мне хотелось бы, чтобы мы всегда были вместе, и не мир управлял нашей судьбой, а мы управляли миром. Если бы я мог — я бы отдал его тебе.       Кажется, слеза случайно падает на бумагу, и Дань Хэн тут же смахивает влагу с глаз, чтобы ни частичка этого сокровенного письма не повредилась.       Ты выглядишь разбитым. Мне это не нравится, но я понимаю, что не могу заставить тебя чувствовать себя иначе. Наверное, если бы на твоем месте был я — я бы чувствовал себя так же. Ты пытаешься не показывать, но я вижу, как тебе больно. Не представляю, через что ты проходишь. Не представляю, что будет, когда если я умру. Я попрошу Химеко отдать тебе это письмо, когда она посчитает нужным — надеюсь, к этому моменту ты хоть немного оправишься.       Если ты это читаешь — я уже умер. Но ты только не плачь!       Дань Хэн на мгновение останавливается, задумывается, отслеживая собственные слезы. Кажется, не плачет. Думает об этом так серьезно, будто где-то совсем рядом Келус контролирует его и внимательно наблюдает, чтобы этот царский приказ был исполнен. Дань Хэн улыбается. Келус любил притворяться, что он король, не удивительно, если так и окажется. Дальше Дань Хэн читает, не отрываясь:       Пожалуйста, я хочу, чтобы ты был счастлив. Я мог бы начать затирать про «найди себе кого-то еще и будь счастливым», но я слишком хорошо тебя знаю. Ты скорее назовешь себя Дань Фэном, чем сделаешь это :) Мой упрямый и преданный ласковый котенок.       Какое-то длинное у меня вышло предисловие, я лишь хочу сказать:       Я очень тебя люблю. Люблю по утрам, когда ты будишь меня своими поцелуями и лезешь нежничать, как кот. Поэтому, наверное, я и зову тебя котенком. Люблю вечером, когда ты читаешь мне книги перед сном и целуешь в лоб. Люблю в любое время суток — неважно, рядом мы или далеко друг от друга. Люблю, даже если я так далеко — в пустоте. Все еще люблю. Пустота может забрать меня, но мою любовь к тебе — нет. Люблю, когда ты ругаешь меня за беспечность и своенравность — я все равно знаю, что это просто забота :) Люблю, когда мы вместе готовим, спим, чистим зубы и принимаем душ. Люблю тот день, когда я впервые сказал «я люблю тебя», и ты ответил тем же. Люблю день, когда ты сделал мне предложение, а я так растерялся и растрогался, что заплакал. Ты был таким обеспокоенным! Видел бы ты свое лицо! Будто правда верил, что я могу сказать «нет», глупый. Люблю день, когда у тебя спросили, готов ли ты стать моим мужем, а ты, не колеблясь ни секунды, ответил «Да». Люблю каждую секунду с тобой. Люблю даже эту беспощадную Вселенную лишь за то, что у меня есть ты.       Бесконечно люблю тебя, мой котенок, в любое время дня и ночи, в любом месте и в любых обстоятельствах.       Помни это и, пожалуйста, продолжай жить с этой любовью и нести ее в себе — она никогда не умрет. Не печалься, потому что я всегда с тобой, в твоем сердце, даже если кажется, что я бесконечно далеко. И пока я есть в твоем сердце, я тоже никогда не умру.

Навечно твой милый :)

Келус.

      Дань Хэн дочитывает до конца и сам не замечает, как слезы непроизвольно катятся по щекам. Он сжимает в руках письмо, бегая от строчки к строчке снова и снова, перечитывая каждое слово, написанное таким знакомым почерком и любимым стилем речи. Дань Хэн судорожно переворачивает листок, точно надеется, что где-то еще есть незамеченный им текст, что Келус написал ему еще хоть что-то. Не хочется, чтобы оно заканчивалось. Пусть и на пару минут, но Дань Хэн почувствовал себя так близко к Келусу, как не чувствовал ни разу за последние полгода, прошедшие с его смерти. Руки сами тянутся к собственным плечам — и вот Дань Хэн уже чувствует тепло касаний. Ту самую вечную любовь, которая не умирает.       Ночь не торопится уходить. Или это для Дань Хэна время остановилось. В моменте, где слезы из глаз были не отчаянные, а болезненно-радостные.       Он засыпает. Крепко и спокойно, как не спал ни разу за такое долгое время. И снится ему Келус.       Ему снится тот день, когда экспресс остановился на планете моря и солнца — когда они вместе первым делом отправились на пляж, и Март с Келусом затащили Дань Хэна с собой в море. Ему снится громкий смех, плескание соленой воды, яркая — ярче солнца — улыбка и звонкое «Ну же, Дань Хэн, если догонишь — поцелую».       И в этом сне они счастливы. И Дань Хэн улыбается.       Он просыпается поздно, ближе к вечеру, от того, что по спине бегает суровый холодок. Дань Хэн открывает глаза, подтягивает к себе соскользнувшее одеяло и поворачивается набок. Это был просто сон. Келуса здесь уже нет. Лишь письмо на соседней подушке — создающее ощущение его присутствия. Дань Хэн потягивается, не вставая, берет письмо в руки и прижимает к груди.       Нужно пережить еще один день.