Золото, Мифрил, Огонь и Вороны // Сокровище Эребора

Его разбудил вой вдалеке. Хоббит подскочил на своей подстилке, пытаясь подавить крик. Два молодых гнома посмеивались над ним, облокотившись на скалу. — Э- это волки?! — Орки. — усмехнулся первый. — Ага, злые, раздерут на раз. Любят нападать из тени верхом на варгах. — посмеялся второй. — Фили, Кили, угомонитесь, — прикрикнул Балин, стоя у дерева с трубкой в руке, В ночных нападениях нет ничего смешного. Лучше следите за окружением, нам не нужно, чтобы напали на нас. После замечания старшего гнома Фили и Кили поутихли, вняв серьезности слов наставника. В лагере снова стало тихо, если не считать потрескивания костра, храпа группы гномов, разлегшихся кто где на поляне, и все еще ошарашенного сопения хоббита. — Тише, мистер Беггинс, спокойнее. Вой варгов может и доносится до нас, но они далеко. Когда доберутся сюда, мы будем уже в милях отсюда. — раздался тихий голос от другого дерева. — Просто Бильбо, пожалуйста, я уже просил. Мистер Фрерин, если вы не против, то можно вопрос? О путешествии. Мы ведь идем к Одинокой горе не только из-за того камня, Аркенстона, кажется, или дракона, так ведь? Вы, и не только вы, о чем-то напряженно думаете, и это не орки, так? Вздох и прикрытые глаза гнома многое сказали Бильбо. Вопрос попал в цель. Балин отвернулся и будто уменьшился, смотря дальше в обрыв. На несколько храпов стало меньше, похоже кого-то разбудил разговор, и они теперь подслушивали. Не все гномы группы из Эребора, Одинокой горы, возвышающейся на востоке после Зеленого леса и к западу от гряды Железных холмов. Только он и Балин видели Эребор во всем его величии. И, может быть, Таркун, маг, предложивший собрать эту группу и вернуть гору, тоже был там, но вряд ли он это скажет. Как и сказал хоббит, они направлялись к горе, чтобы вернуть ее, но после всего, что он пережил, Фрерин желал не этого. Правление его деда, короля Трора, слишком сильно омрачило воспоминания, а последние минуты там, вместе с драконьим огнем, выжгли образ, преследовавший его в худших кошмарах. Он не хотел рассказывать эту историю. Балин тоже. Насколько Фрерину было известно, его namadith, Дис, никогда не рассказывала своим сыновьям всю историю, оставляя детям только хорошие воспоминания о Т… Новый выдох, сквозь сжатые зубы, ощущался тяжелым. Он не хотел, но понимал, что определенную часть надо рассказать. Слова с трудом легли на язык. Будет трудно сдержать воспоминания и эмоции в узде, но он должен, он станет королем этой проклятой Горы, и больше никто не даст ему такой вольности, как скорбь. — Ты… прав, Бильбо. Я иду не только ради дракона и камня. Так послушай эту историю. Когда-то, более полутора века назад, когда дракон еще не напал, а через город Дейл текли реки золота, у принца Траина, моего отца, был еще один, старший сын — Торин. Когда выяснилось, что Торин отмечен Махалом как великий провидец, королевство возликовало еще громче. Он был моим братом и душой Эребора; предсказателем, указывающим путь. Однако длилось это не долго. Король Трор все больше погружался в безумие, в результате которого он спрятал внука от всех, желая быть единственным, с кем связан провидец. — Как? Нельзя же просто спрятать принца, даже королю, будет скандал! — И он был. Совет больше не мог закрывать глаза на растущее безумие, но и нельзя было допустить слухи о безумии короля. Это омрачило бы все королевство в невыгодном свете, и королевский род в частности. Здесь не помогла бы даже сильнейшая преданность народа к королю. Совет и наследник Траин приняли решение рассказать гномам историю о том, как сам принц Торин, после одного из своих видений, скрылся. Эта ложь должна была держаться до того момента, пока медленно, но верно Трор не будет смещен своим наследником с трона. Пока рассказ продолжался, храп окончательно затих. Эта история никогда и ни где не рассказывалась раньше. Всем было известно, что принц Торин когда-то существовал, но после видения, предрекающего что-то очень страшное, он сошел с ума, и его скрыли от глаз народа. Кто-то рассказывал, что в том видении он видел сожжение Эребора, другие что грядет страшнейшая война. И из слухов выросла легенда о принце-пророке, мученике, что не успел предупредить о своем видении прежде чем сойти с ума. История, поведанная Фрерином, раскрывала еще больше ужасных подробностей. Не было видений, не было само изгнания. Было безумие и его жертва. — Совет не успел. Никто из живых не знает, было ли когда-то предсказано появление дракона или нет. Торин мог рассказать об этом королю, а тот проигнорировал, это уже никто не узнает. Трор мертв, убит в битве… Как, и надеюсь, брат. — Почему ты надеешься на это? Ты же сам сказал, что вы были близки! Кили был в шоке от услышанного. Ему была известна история про мученика, но почти никто и никогда не говорил, кто точно это был, и тем более не ожидал услышать эти слова от дяди. — Да, так и есть. И именно поэтому я с горечью желаю, чтобы брат умер во время сожжения Эребора и освободился от своих оков, вернувшись в чертоги Махала. Печально улыбнувшись истории, тень, стоящая в деревьях, развернулась и медленно пошла в сторону обрыва. И впрямь, может быть, ему было бы проще погибнуть тогда, спровоцировав дракона, но… Смауг на это не повелся бы. Он выразил свою позицию и прекрасно знает, что сам Торин был не против умереть, и из принципа не станет убивать; оставив бывшего наследника Эребора прикованным мифриловой цепью в центре сокровищницы в качестве второго из ценнейших сокровищ здесь. А, может, и первого, ведь проклятый Аркенстон не является живым существом, и не является бывшим наследником трона после своего отца, и тем более не является сильнейшим провидцем своего времени наравне с Леди Галадриэль. Торин является. И проклинает свою судьбу, написанную рукой Махала. Закованный в мифрил собственным дедом и королем, когда тот еще был жив, на тонкой цепи, не дотягивающей до края сокровищницы и 60 ярдов, не имея при себе никакого оружия, кроме ненавистных драгоценностей, он никогда не забывает. Спустя столетия надежды уже не было, только ледяное спокойствие и безразличие к своей судьбе. Стоя на обрыве, улавливая звуки со стороны костра, он наблюдал за звездами. Плывущие силуэты на краю зрения никогда не давали забывать это не реальность, пока что нет. Это видения будущего. Уже давно он не видел ничего вокруг, кроме камней и золота. Дракон не считается. Торин старается его игнорировать, хотя и ложится спать вплотную к его чешуе на груди, если становится холодно. Золото не выделяет тепло, камень тоже, а кузницы, согревающие всю гору, потухли столетия назад. Его единственной отдушиной были видения. Какие бы страшные они ни были, где бы он в них ни оказался, гном наблюдал за окружением и впитывал новые звуки, запахи и окружение. Когда это видение закончится, он откроет глаза и увидит проклятое золото, мифрил на ногах и камень. А звезды из видения продолжали мерцать на черном небе, голубая луна, не скрытая облаками, молча смотрела на землю, освещая все, до чего могла дотянуться. Ветер колыхал деревья в долине снизу, а призрак гнома, которого там никогда не было и не могло быть, смотрел и слушал, спрашивая у Махала, когда это должно произойти. Сколько бы видений он ни видел и какими разными они ни были это видения, и ни одно из них не даёт ему чувства времени. В сокровищнице нет часов. Дракону плевать, сколько ему спать, когда вставать и на сколько улетать. Нет света главного входа или легкого ветра. Единственное, по чему можно частично определить время это холод. С тех пор как Торину окончательно стало плевать на все, когда наступал сезон холодов, он спал около дракона, как бы тот не раздражал своими словами. Пусть побудет полезным хотя бы в роли грелки, с усмешкой думал гном, засыпая под крылом, как под одеялом. Когда он проснется, он вернется в реальность. Лес и скалы исчезнут, вернутся золото, колонны и запах. Запах. Он его ненавидел, и это единственное чувство, что неизменно следовало с самого начала. Запах безумия и смерти, запах драконьего проклятия пропитал гору изнутри, постепенно сводя единственного живого гнома с ума, даже без возможности реально воздействовать на него. Так же как и усталость, так же как и голод. Этот вопрос преследовал его давно, еще когда король Трор полностью запретил приближение к своему внуку. Никто, включая стражу или собственную семью, кроме короля, не мог подойти к Торину. Почему он не умер от голода, оставалось загадкой. Он опасно похудел, большая часть мышц практически атрофировалась от бездействия, а хождение по кругу не помогало что-либо сделать, да и Смауг раздражался когда ему не давали спать. И все же он был жив, какая iklifumum ирония.