Дом

Се Лянь впервые за долгое время чувствовал себя потерянным. Срочно отлучившись выполнить молитву, он не успел попросить духовную силу у Хуа Чэна. На что принц рассчитывал? Оборотень, с которым тот боролся, подпалил Жое и, в момент ее замешательства укусил Се Ляня. Он не смог забрать память — восемьсот лет одиночества слишком даже для него, — но смог отнять душевный возраст. На юную, семнадцатилетнюю версию принца разом обрушились все годы одиночества, всех смертей. Он не хотел возвращаться в таком виде к Хуа Чэну. Даже в семнадцать лет принц не хотел никого обременять своими проблемами. А сейчас у него и проблем-то не было. Он жил в заботе и ласке самого любимого человека, в самом хорошем и уютном доме, все то, о чем никогда даже не мечтал. И все равно имеет наглость быть подавленным. Почему, даже когда все хорошо, он умудряется все испортить? О Фэн Сине и Му Цине Се Лянь не думал. Они не знают слишком многого, а знание может только ухудшить их жизни. Се Лянь никогда не желал такого друзьям. Быть в одиночестве. Как всегда… как он помнит, всегда. Может, это его судьба — быть обузой для всех и для себя? Храм Водяных Каштанов всегда был теплым для принца, ведь там всегда был рядом Хуа Чэн. Но в первый раз монастырь познал рыдания и всхлипы Божества, свернувшегося и обнявшего колени, как в детстве, когда он боялся монстров под кроватью. Но сейчас к нему не придет матушка, не пожалеет и не убедит, что все это показалось, что нет никаких монстров. Матушка… Отец… Жое крутилась, пытаясь стереть слезы с щек, но только напоминала о… Шею засадило, хотелось разодрать ее ногтями до крови, чтобы можно было убедить себя: эти слезы из-за физической боли. Боли, которую он не чувствовал уже восемьсот лет… Но сейчас ощущает за все годы. Фантомная боль раздирает изнутри, кутает в колючее одеяло и баюкает своей ужасающей песней смерти. — Неудачник! — Посмешище трех миров! — Дух поветрия! — Ты потому решил превратить мои семнадцать лет в кошмар, что твои собственные семнадцать были сущим кошмаром? — Если кому и нужна помощь — так это Се Ляню. — В дурости сам себя превзошел! Простофиля! — Да сколько можно? Почему опять он? — У него ни храмов, ни последователей, какой из него небожитель? Чем он заслужил это? Наивной фразой? Тем, что родился не в тот день? Добротой? За что? ЗА ЧТО? Дыхание срывается, а сердце отбивает бешеный ритм, будто хочет выскочить из груди. Проклятые канги не сковывают его. Сейчас же он может умереть? Можно ли избавиться от этого страдания? На улице раздался шорох, а потом звон цепочек. В храм проник лунный свет из открывшейся двери, осветив и принца на циновке. На секунду стало тихо. Не как в гробу — принц знал, что там никогда не бывает тихо. Что отовсюду слышатся скрипы и стенания дерева, что везде шелестят насекомые и хлюпает кровь. Эта мысль не ранила сильнее, лишь смешалась с симфонией боли. Секунда, вопреки ощущениям Се Ляня, не длится вечно, и шаги вновь раздаются. Дрожь сотрясает тело принца, но тот пытается ее сдержать, сдержать слезы в глазах. Хуа Чэну тоже больно, когда он страдает. Но он не может даже остановить чертову истерику для того, кто вернулся с той стороны три раза. Чтобы защитить. Сделать то, что принц никогда не мог сделать. Ничтожество. Шаги стихают совсем близко, но демон все еще молчит. Сев на циновку, он взглянул на Се Ляня. Даже в Логове Ци Жуна тот не выглядел так удручающе. Красные глаза, мокрые дорожки на припухших бледных щеках и отчетливые острые скулы. — Гэгэ, что-то случилось? Тишина. — Если ты не хочешь, можешь не говорить, — прошептал Хуа Чэн, после чего прижал принца к себе, медленно покачивая его в своих объятиях. — Гэгэ, я рядом. Все хорошо. Что бы ни случилось — я всегда буду рядом. Се Лянь инстинктивно уткнулся в плечо демона. Не в силах больше себя сдерживать, он зашелся плачем, почти утробным воем. В перерывах между этим он тщетно пытался поймать воздух ртом. Хуа Чэн начал тихо напевать в самое ушко принца. Мелодия тягучая, заунывная, но веяла чем-то родным, от чего хотелось еще сильнее прильнуть к его источнику и слиться с ним воедино. Рука демона опустилась на подрагивающую спину и начала гладить, обводя каждый выступающий позвонок. — Гэгэ, дыши со мной. Вдох… Выдох… — дыхание Хуа Чэна было ровным, какое должно быть у людей. — Молодец, гэгэ, ты хорошо справляешься. Дыхание принца стало размеренным, а тело обмякло. Слова утешения, словно бальзам на раны, проникали в самую душу, успокаивая бурю, что бушевала внутри. Се Лянь чувствовал, как тяжесть, давившая на него, постепенно отступает, уступая место тихому облегчению. Он не был один. Хуа Чэн был здесь, его присутствие — якорь в океане боли. — Я… я не знаю, что со мной, — прошептал Се Лянь, его голос был хриплым от слез. — Все… все так больно. Хуа Чэн лишь крепче обнял его, не требуя объяснений. Он знал. Он чувствовал. И этого было достаточно. — Это пройдет, гэгэ, — прошептал он, его голос был полон нежности и силы. — Все пройдет. Ты не один. Се Лянь закрыл глаза, вдыхая знакомый аромат. Он прижался к демону еще сильнее, позволяя себе полностью расслабиться в его объятиях. — Ты всегда будешь рядом? — спросил он, его голос был едва слышен. — Всегда, — ответил Хуа Чэн, и в этом простом слове была вся вселенная. Се Лянь почувствовал, как его тело перестает дрожать. Слезы высохли, оставив лишь легкую влагу на щеках. Он все еще чувствовал фантомную боль, но теперь она не казалась такой невыносимой. Рядом с Хуа Чэном он мог выдержать все. — Спасибо, — прошептал он, его голос стал немного крепче. — Не за что, гэгэ, — ответил Хуа Чэн, его губы коснулись макушки принца. — Ты — мое все. В этот момент Се Лянь понял, что даже в самые темные времена, когда кажется, что весь мир против тебя, есть тот, кто будет стоять рядом, кто будет твоим светом во тьме. И этот свет был Хуа Чэн. Он больше не чувствовал себя потерянным. Он был дома.