The story of the seed / История ростка

Это очень старая история.

История, у которой нет одного начала.

Жил-был человек.

Или его не существовало и вовсе.

В некоторых рассказах он был рыбаком, который вытаскивал из моря безмолвные предметы.

В других, он разводил пчел и забывал собирать мед.

Одни говорят, что у него была библиотека, в которой не было дверей.

Другие говорят, что он не продавал ничего, кроме карт несуществующих мест.

В одних историях у него была жена, которая рисовала звезды на стенах.

В других — у него не было никого, кроме птицы, которая отказывалась летать.

В некоторых версиях он никогда не говорил.

В других он никогда не прекращал петь.

Там был ребенок.

А может, и не было.

Или, может, когда-то был, но больше нет.

Это очень старая история.

История, у которой нет одного начала.

И каждое из них — правда.

И каждое — нет.

Путь от её улицы до камина занимал всего несколько минут, если идти быстро: если не поднимать голову, сгорбить плечи и позволить древним булыжникам города подгонять тебя. Но Гермиона всегда шла неспеша. Весеннее утро было прохладным и чистым, а цветы на деревьях плавно парили в воздухе, словно крошечные бумажные амулеты. Сегодня птичье пение было неустанным, чёрные дрозды в соседних садах прыгали с веток на столбы, бурля в небо своими криками. Дальше по улице завыла старая колли, а затем резко замолчала, словно смутившись собственного энтузиазма. Гермиона ускорила шаг, наслаждаясь тем, как быстрая ходьба проясняет её мысли. В тишине, предшествовавшей началу работы механизмов мира, чувствовалось волнение. Большинство ведьм аппарировали, чтобы не тратить время, но ей нравился этот переход — тихая дистанция между домашним, маггловским и магическим образами жизни. В конце ряда аккуратных домов она остановилась, чтобы поприветствовать соседку, миссис Кеттеридж, которая зачаровывала своих садовых гномов, выстраивая их в линию для игры в мяч. — Ты сегодня на работу, дорогая? — крикнула женщина, размахивая палочкой, увитой плющом. — Да, — с улыбкой ответила Гермиона. — Надеюсь, ни один артефакт не взорвётся на этой неделе. — О, этого никак допустить нельзя, — весело сказала миссис Кеттеридж. — Сегодня только вторник! Гермиона рассмеялась и помахала на прощание рукой, осторожно обходя гнома, который драматично рухнул у неё на пути. Сам магический переход находился в глубине здания, которое раньше было пекарней; старые печи теперь были зачарованы, чтобы поддерживать в каминах идеальную температуру для магических путешествий. «Умное переосмысление», — думала Гермиона каждый раз, переступая порог, всё ещё посыпанный мукой после вековой работы. Через несколько мгновений она появилась в отполированном каменном атриуме Института классификации и архивации магических артефактов, одного из самых тихих — но не менее важных — подразделений Министерства. Первым звуком, который она услышала по прибытии, был приглушённый гул охранных чар здания, настраивающихся на её магический почерк. Затем раздались более знакомые, успокаивающие звуки: стук зачарованных пишущих машинок, шорох самосортирующихся папок и далёкий смех младших архивариусов в комнате для сортировки артефактов. Гермиона кивнула ведьме-охраннице за стойкой регистрации — молодой, безупречно сложенной, вечно читающей научные статьи под прилавком. Ведьма выглянула из-за папки, заметила Гермиону и отдала честь.  Каждый дюйм Института был заполнен людьми, которые, казалось, были рождены для этой работы, людьми, которые верили — тихо и глубоко — в миссию сохранения магического мира, поддерживая в нем порядок. Но большинство людей забывали о существовании этого места. Никакого зрелища, только наука, заботливые руки и древняя магия, покоящаяся в хранилищах под более заметными механизмами Министерства.  Ее офис находился на третьем этаже, за зачарованным лифтом, который проигрывал звуки арфы, когда останавливался, и через коридор, стены которого были забиты парящими пергаментами, на которых в режиме реального времени появлялись планы на день, недели, месяцы и даже ближайшие годы. Поднимаясь, Гермиона просматривала утреннюю повестку дня. Список был длинным, и первые несколько пунктов были помечены чем-то подозрительно похожим на почерк Магдалены Скай: «Срочно» с двойным подчёркиванием, «надеть огнестойкие перчатки», а рядом с одним пунктом, ближе к концу, красовалось крошечное нарисованное сердечко. Гермиона продолжала идти по коридору, проходя мимо дверей с золотыми надписями: «Архив», «Регистр аутсорсинговых артефактов», «Опасные артефакты (вход запрещен)», «Конференц-зал», — пока не добралась до своего кабинета. На табличке значилось: «Гермиона Грейнджер-Уизли, главный специалист по классификации», хотя дефис уже начал стираться. Она сняла плащ, аккуратно повесила его и поставила рисунок Нессы, сделанный этим утром, в центр стола. Божьи коровки, нарисованные карандашом, невероятно малиново-красные, усеивали жёлтые ромашки, словно капли крови на солнце. Аккуратная подпись дочери тянулась по нижнему краю, буква «N» была, как всегда, перевёрнута. За её стеклянными стенами офиса Восточное крыло начинало просыпаться. Дверь кабинета распахнулась, и вошла Амита Рао с той бодрой, почти воинственной грацией, которая выработалась за годы наведения порядка в этом хаосе. В одной руке она держала две дымящиеся кружки, а под другой держала плотно сложенный пергамент, исписанный аннотациями, словно иглами дикобраза. — Доброе утро, — сказала Амита. Коса у неё уже распустилась, а на воротнике красовалось пятно чернил. — Ты выглядишь бодро, — заметила Гермиона, выгнув бровь. — Я влила в себя кофеин, — ответила Амита, предлагая ей одну из кружек. — И твою порцию тоже принесла. Если только ты уже не подзаправилась. Гермиона приняла его с благодарностью и кивнула. — Всего полкружки, — призналась она. Команда Восточного крыла была относительно небольшой по сравнению с другими. Однако её ограниченное число компенсировалось точностью и значимостью. Именно здесь выполнялась самая деликатная работа. Когда прибывал новый артефакт, его судьба — отбывать на карантин: распаковка, исследование, хранение или полное уничтожение — решалась в этих кабинетах. Команда, помимо молодых исследователей, только начинающих свою карьеру, состояла из самых ярких умов: Амита Рао, методичная и зоркая, брала на себя большую часть логистической нагрузки. Магдалена Скай, самый новый, но уже незаменимый член группы, обладала редким талантом распутывать сложные чары. Даррил Дарвиш, прямолинейный и бесконечно любопытный, часто задерживался в хранилищах дольше, чем позволял протокол. А Гермиона, глава отдела, не давала нитям распускаться, поддерживая их с той же решимостью, которую она когда-то проявляла во время войны. Всё магическое, что не находило объяснения нигде больше, в конечном итоге проходило сквозь эти стены. И люди, которые здесь работали — тихо и осторожно — не давали будущему забыть прошлое. — Пока не забыла, — сказала Амита, — сегодня утром мы получили письмо. Тильда Роу из «Пророка». Она хочет взять у тебя интервью. Гермиона поставила свою кружку на стол, мгновенно насторожившись. — Тильда Роу? Имя было незнакомым — Гермиона повторила его про себя, прокручивая в голове каждый слог, пытаясь уловить следы дурной славы или явной предвзятости, но оно не вызвало тревоги. Тем не менее, интерес «Пророка» к техническим отделам Министерства Магии редко был хорошим знаком. История отношений газеты с ней лично развивалась по привычной схеме: героизированные заголовки, разоблачения злодеев, краткая и неловкая позиция: «Ведьма, которая однажды изменит мир», и, сейчас у них, наконец, выстроилась уважительная дистанция, которую Гермиона старалась тщательно сохранять. Это незапланированное письмо, отправленное в обход официальных контактов Министерства, отдавало неким подвохом, если не прямым красным флагом. — Вот, — Амита протянула конверт двумя пальцами. — Я сама разговаривала с её помощницей, и у неё реальный опыт в магическом управлении, а не только в… светской хронике. — Губы Амиты дрогнули, словно сдерживая более глубокое мнение о традиционных позициях Пророка. Гермиона взяла пергамент и, прежде чем читать, дважды повертела его в руках. Она отметила водяной знак в виде совиного пера, аккуратную каллиграфию и эмблему Министерства, скромно отпечатанную в углу. «Значит, всё-таки официально». Миссис Грейнджер-Уизли, Мы будем рады представить вашу точку зрения в нашем предстоящем специальном выпуске «Магическое управление и послевоенная политика». Учитывая ваш вклад в реформу магического законодательства и международные стандарты исследования артефактов, мы считаем, что ваши идеи будут бесценны для наших читателей в преддверии предстоящих министерских выборов. Короткое интервью — максимум 20 минут. Конфиденциально и полностью на ваших условиях. Тильда Роу, старший редактор «Ежедневного пророка» Гермиона задумчиво постучала ручкой по столу. — Не знаю, Амита. Каждый раз, когда мы общаемся с прессой, теряется вся суть нашей работы. Годы исследований сводят к одному заголовку. «Чудо-женщина обнаружила яйцо гоблина» или что-то в этом роде. Гермиона никогда не собиралась становиться символом чего-либо – меньше всего войны, и уж точно не всей той сложной и незавершённой работы, что последовала за ней: ни восстановления, ни, конечно же, реформ. Она пыталась стряхнуть с себя написанные для неё сценарии дальнейшей жизни, но каким-то образом течение всегда возвращало её к центру: к прошлому, к израненному поколению, к осколкам мира, нуждавшегося в починке. Это уже привычное чувство. Амита усмехнулась. — По крайней мере, они перестали использовать по отношению к тебе формулировку «чудо-женщина». Гермиона закатила глаза, но не смогла сдержать лёгкой улыбки. — Прогресс. Амита наблюдала за ней, барабаня кончиком ручки по столу с размеренным терпением. — Знаю, ты ненавидишь подобные вещи. Но послушай, Тильда Роу в прошлом году написала разоблачительную статью о реформе системы оплаты труда магов. Она заставила трёх членов Визенгамота признать, что они никогда не читали манифест ИКиАМА. — Это точно она? — Да. Она умна, — настаивала Амита. — И момент выбран удачно. Ты сама говорила, что Институту нужна более весомая роль в международной политике, учитывая, что выборы накаляются. Если кто-то и может объяснить, чем мы занимаемся и почему это важно, так это ты. — Полагаю, если я этого не сделаю, они выпустят статью со своей версией. — Она выдохнула, поставила кружку и поправила письмо. — Я согласна. Но ты поможешь мне подготовиться. Все тезисы, все возможные точки зрения. Нельзя позволить им исказить хоть слово. Амита отпила кофе, согласно кивая. — Договорились. Думаю, немного известности Институту и ​​нашим исследованиям не помешает. Возможно, это даже поможет нам получить финансирование на дальнейшие исследования. Гермиона слегка кивнула. — Ладно. Хорошо. Сделаем это. Амита улыбнулась, приподняв чашку в лёгком тосте. — Сделаем. После принятия решения повисла уютная тишина, словно ручеёк потенциального хаоса удалось сдержать прежде, чем он успел вырваться наружу. Гермиона пробежала глазами по другим делам дня — оценке артефактов, проверкам хранилищ, полудюжине просроченных отчётов — и почувствовала прилив сосредоточенности. Дневной рабочий ритм так сильно увлек её, что Гермиона потеряла счёт времени; было чуть больше полудня, когда в дверь вежливо, едва слышно постучали. Гермиона, сгорбившись над всё не заканчивающимися пергаментами, подняла взгляд и моргнула, чтобы сосредоточиться. — Гарри, — сказала она, увидев посетителя. — Ты далековато от крыла мракоборцев. Он вошёл в кабинет, и дверь за ним со щелчком захлопнулась. Под мышкой у него лежала папка, полная разрозненных заметок и бланков Министерства, которые множились сами собой. — Встреча с Департаментом магической безопасности, — сказал он, и губы его дрогнули в полуулыбке. Он положил папку на приставной столик, и она грозила вот-вот распахнуться. — Решил заглянуть, раз уж был недалеко. Я не помешаю? — Вовсе нет, — сказала она, указывая на потрёпанное кресло напротив своего стола. — Ты как раз застал меня между катастрофой и бюрократией. Гарри опустился в кресло, которое протестующе скрипнуло. — Я здесь ненадолго, — сказал он, оглядываясь. — Я словно в библиотеке... Гермиона оглядела стены: полки, заваленные томами по магической таксономии, международными договорами об артефактах, даже — в чём она никогда не признавалась — редкими детективами. — Это только самое необходимое, — невозмутимо ответила она. Через мгновение он наклонился вперёд, уперев локти в колени. — У меня встреча с Роном после работы, выпьем по сливочному пиву. Джинни тоже пойдёт. Тебе тоже стоит присоединиться. Гермиона задумчиво постучала пером по краю стола. — Я бы с удовольствием, — сказала она, — но я обещала Луне зайти сегодня вечером. Она всё время требует от меня полного отчета о сне, а я всё увиливаю. Гарри поднял бровь. — О сне? Он всё ещё…? — Постоянно, — ответила Гермиона. Она помедлила, а затем добавила, — В основном это зимние пейзажи. Просто снег. И мои родители, время от времени. Иногда я слышу голоса, но никогда не понимаю, что они говорят. Гарри потёр нижнюю губу, пытаясь придумать шутку, но не смог. — Это кошмар? — Не то чтобы, — пожала плечами Гермиона. — Это… не страшно. Просто он повторяется. Он кивнул, затем неожиданно встал и обошёл стол. Он помедлил долю секунды — достаточно, чтобы она успела заметить, что этот жест был намеренным, а не рефлекторным, прежде чем нежно обнять её. Он отпустил её и слегка улыбнулся, словно извиняясь. — Знаешь, если ты когда-нибудь захочешь поговорить… — Я приду к тебе, — закончила она за него. — Спасибо. Он отступил к краю стола, и какое-то время они оба смотрели на рисунок Нессы, всё ещё возвышавшийся в центре, словно святилище. — Она красиво рисует, — сказал он, кивнув на рисунок. Гермиона провела пальцем по неровным краям рисунка. — Она словно одержима. Иногда я беспокоюсь, вдруг она хочет передать что-то всеми этими линиями? Выражение лица Гарри смягчилось. — Ты преувеличиваешь. — Он посмотрел на часы, затем на неё. — Вообще-то, я хотел поговорить ещё и о том, что мы с Джинни присматриваем летние лагеря для детей. Я как раз собирался спросить, не хочешь, чтобы Элио и Несса тоже поехали? Гермиона откинулась на спинку стула, размышляя. — Думаю, это хорошая идея. Было бы здорово, если бы они все побыли вместе, и это подготовит их к Хогвартсу. Им придётся привыкать, что мы не всегда рядом. — Именно. И нам тоже несколько недель покоя, — заметил Гарри с ухмылкой. — Да, звучит идеально, — согласилась Гермиона. — Мы можем подать заявку на этих выходных. Гарри взял отложенную папку и постучал ею по краю стола. — Мне стоит позволить тебе вернуться к спасению мира, но по одному опасному артефакту за раз, — сказал он мягким тоном. — Не теряйся в бумагах. Или снах. — Я постараюсь, — кивнула она. Он остановился у двери, полуобернувшись. — Знаешь, ты всё равно лучшая из всех нас, — тихо сказал он. — Даже если ты этого не признаёшь. Гермиона улыбнулась, на этот раз искренне.

***

Дневная жара пропитала тротуары, отчего город казался тяжёлым и медленным, словно даже время выдохлось. После последней встречи Гермиона шла почти час, прежде чем решила воспользоваться камином и отправиться в театр. Наблюдать за работой Луны всегда было чем-то успокаивающим. Она двигалась по миру в ритме, который Гермиона не могла понять – безмятежно, чётко, словно отвечала на вопрос, который никто больше не слышал. В театре пахло старым бархатом и лавандовым маслом. В коридоре за кулисами повисла тишина, нарушаемая лишь изредка отдалённым скрипом вкатываемой на свое место декорации. Гермиона осторожно ступала между ящиками с реквизитом и сценическими прожекторами, её глаза привыкали к более мягкому свету, струившемуся у её ног. Луна стояла в дальнем конце коридора, её светлые волосы были собраны в элегантный пучок, в одной руке она держала планшет, а в другой – длинный шёлковый шарф.  — Гермиона, — сказала Луна, неспешно подходя к ней, словно у неё было всё время мира. — Ты пришла. Гермиона улыбнулась в ответ, чувствуя, как невидимый узел под рёбрами немного ослабевает. — Я же обещала. Глаза Луны заблестели. — Хочешь чаю? Гермиона благодарно кивнула. — Я бы хотела поговорить с тобой, если у тебя найдётся пара минут. — О, — сказала Луна, словно и так знала зачем Гермиона пришла. — Да. Я все гадала, когда же ты решишься. Значит, чай. Она грациозно повернулась и повела Гермиону вверх по узкой лестнице, оставляя после себя аромат старого дерева и сухих трав. За окном город пульсировал энергией раннего лета, но здесь воздух был полон иной магии — более медленной, древней, сотканной из историй и символов. Небольшой уголок над осветительной будкой выглядел так, будто его не тронуло время. Разномастная пара стульев уютно устроилась у полукруглого окна, широкий подоконник которого был покрыт кружевом. На подносе рядом со стопкой старых афиш стоял щербатый чайник, а тихий гул сцены внизу создавал ощущение биения сердца. Луна церемонно разлила чай, словно зелье. — Жасмин с оттенком звёздного света, — сказала она. — Мои сны становятся всё хуже, — наконец, проговорила она. — Странные. Яркие. Повторяющиеся. Глаза Луны пронзительно-голубые, с прожилками серебра и золота, мерцающие, словно драгоценные металлы, уставились на неё. Они широко распахнулись и не мигали, словно она жадно впитывала каждую деталь окружающего мира. — Когда сны несут послания, наш разум отчаянно хочет их услышать, но тело сопротивляется, оставляя нас измученными и раздражительными. Расскажи мне всё. — Всегда либо снег, либо мои родители, — начала Гермиона. — Обстановка всегда одинаковая, снег не холодный, и когда я иду по нему, становится жутко тихо. Всегда слышен какой-то звук, похожий на голоса, но это не слова — просто отголоски чего-то. Она подняла взгляд. Луна замерла. Слушала не мигая, с тем самым полным присутствия духа, которое либо заставляло людей нервничать, либо успокаивало. Гермиона всегда выбирала последнее. — Там какая-то фигура… Мужская, — добавила Гермиона. — Он всегда впереди меня, но я никогда не вижу его лица. Только силуэт. Я всё пытаюсь позвать его, но мой голос не достигает даже шепота. И как раз, когда он собирается обернуться… я просыпаюсь. Луна слегка наклонила голову. — Продолжай. — Был ещё один сон… Кажется, мужчина тоже был там. Но на этот раз я слышала голоса. — Её голос дрогнул. — Они говорили со мной. И звучали они печально, но спокойно. Они пытались мне что-то сказать или, может, напомнить... — Как думаешь, это было воспоминание? — Не знаю, — прошептала Гермиона. — Это не было похоже на воспоминание. Но и на сон тоже. Слишком… чётко. Слишком реально. — Она посмотрела на свою кружку, а затем добавила тише: — И это продолжается. Эти сны не прекращаются. Они становятся всё чаще. Иногда я просыпаюсь и чувствую, что не спала ни секунды. Глаза Луны слегка расширились. — У тебя никогда не возникает чувства, — спросила Луна, — что ты должна быть где-то в другом месте? Что, может быть, ты прошла сквозь дверь, не желая того, и Вселенная ждёт, когда ты заметишь, что ты заблудилась? Гермиона моргнула, и на мгновение вопрос показался ей не риторическим, а скорее диагностическим, как будто Луна осторожно надавливала на поверхность синяка, чтобы проверить, болит ли он еще. Луна наклонилась вперёд, её глаза с серебристыми крапинками отражали свет свечи, и она понизила голос до шёпота, который, казалось, сотрясал каждую пылинку между ними. — Мне кажется, твоё подсознание изо всех сил старается привлечь твоё внимание, — сказала она. — Иногда, когда наше сознание отказывается задавать вопросы, ответов на которые оно боится, остальные наши части начинают шептать — сначала тихо, как шаги по снегу. Потом громче, как волны о скалы. И наконец, Гермиона, они кричат голосом, от которого трескается стекло. Не дай им дойти до этого. Затем Луна сунула руку в карман халата, достала маленькую, ничем не примечательную деревянную коробку и тихо поставила ее между ними на стол. — Я могу предложить тебе вот это, — прошептала Луна, её голос был тихим, как пылинки, освещённые светом сцены. — На случай, если сны не прекратятся. Ничего особенного. Просто лунный камень. Гермиона слегка улыбнулась. — Ты же не думаешь, что это всего лишь… фантазия? Пережитая война, стресс, слишком много кофе перед сном? Слишком много работы? — Думаю, — мягко сказала Луна, — ты годами разбиралась в чужой правде. Может, пора разобраться в себе? Гермиона посмотрела на свои руки, крепко сцепленные на коленях. Они сидели молча. Дерево шкатулки тихонько скрипнуло, когда Луна взяла лунный камень и протянула его Гермионе. — Клади его под подушку, — сказала она. — И не проси у него ответов. Просто дай ему подсмотреть и подслушать. Гермиона взяла его, обхватив пальцами. Этот амулет был ничем не примечательным – облачно-белым, с лёгким голубым отливом в сердцевине. Но даже скептически взвешивая его, Гермиона обнаружила, что его тихое обещание каким-то странным образом успокаивает её. Что-то в его поверхности напомнило ей снег.  Луна, наблюдавшая за ней с немигающим интересом, казалось, почувствовала это. — Возможно, это поможет тебе открыть глаза. С тихим вздохом Гермиона посмотрела на Луну. На сердце у неё полегчало, но бремя снов, которые начали её тревожить, всё ещё не давало ей покоя. — Спасибо, Луна. Я пойду. Мне нужно забрать детей из школы. Пожалуйста, передай Невиллу привет. Глаза Луны светились теплом, а улыбка, как всегда, лучезарная. — Конечно. Береги себя. Гермиона стояла, не желая покидать успокаивающее спокойствие присутствия Луны. На мгновение воздух между ними словно натянулся – невысказанная связь, несущая в себе годы совместных мгновений, смеха и понимания. Она шагнула вперёд, сокращая расстояние, и крепко обняла Луну, ощущая знакомое утешение в присутствии подруги. Луна была непоколебима, как скала в стремительном потоке, и её спокойствие каким-то образом немного утихомирило бурю в груди Гермионы. Она слегка отстранилась, ровно настолько, чтобы посмотреть Луне в глаза. — Ещё раз спасибо, — прошептала она, и её взгляд стал мягким и наполненным чем-то более глубоким, чем просто благодарность. — Надеюсь увидеть тебя на годовщине нашей свадьбы. Мы устроим барбекю в саду. Луна улыбнулась в ответ, её глаза сияли от нежности, и на мгновение она коснулась щёки Гермионы лёгким, но многозначительным прикосновением. — Мы обязательно будем. Не волнуйся.

***

Гермиона вышла на прохладный вечерний воздух, и гул города сгущался вокруг нее, пока она направлялась к школе. Увидев её, Элио бросился вперёд, весьма взволнованный. — Мама! Мы сегодня видели фестрала! Он был в саду! Она улыбнулась, позабавленная его волнением от событий за день. — Фестрал, да? Как он выглядел? Пока Элио с энтузиазмом описывал это, Несса появилась позади него, бесшумно двигаясь, прижимая к груди альбом. Гермиона присела ей навстречу, глядя через плечо дочери на рисунок – грубое, но милое изображение существа. — Я закончу его позже, — спокойно и сосредоточенно сказала Несса, ее решимость была очевидна в мягкости ее голоса. Гермиона слегка кивнула и встала. — Пойдем домой. Они взялись за руки и пошли вместе, окутанные теплом вечера, а в воздухе раздавались голоса Элио и Нессы. Гермиона провела детей в дом. Старая латунная щеколда на двери сдвинулась с тихим механическим щелчком, который всегда, по непонятной причине, заставлял её плечи расслабиться. Тепло дома нахлынуло мгновенно – аромат специй, пергамента и лёгкий, стойкий запах вчерашнего костра, который каким-то образом впитался в кухонные стены, несмотря на её самые искусные чары. Из соседней комнаты донесся голос Рона. — Уже вернулись? Прежде чем Гермиона успела ответить, Элио промчался по коридору, споткнувшись о коврик у входа и бросившись прямо в объятия Рона. — Папа! Папа! — закричал он, словно прошли дни, а не часы с их последней встречи. Волосы драматично упали ему на лицо, очки съехали набок. — Ты знал, что фестралы видят сквозь туман? Несса нарисовала это. Гениально! За его спиной появилась Несса, бесшумная, как тень. Она замерла в дверях, крепко сжимая альбом, оглядывая комнату, прежде чем тихонько подойти к кухонному столу. Её взгляд метнулся к Рону, затем к Гермионе, а затем снова к альбому. Гермиона поставила сумку у двери и скинула туфли, мгновенно обрадовавшись свободе. — Я думала, ты с Поттерами? — спросила она. — О, я только что вернулся, — сказал Рон с улыбкой. — Паста на ужин? — С удовольствием, — ответила Гермиона, направляясь на кухню. — И много сыра для твоей жены, пожалуйста. — Паста, — повторил Элио, закидывая ноги на кухонный табурет. — Это такая, с завитками? Несса отложила книгу и заговорила, но её голос почти терялся среди шума Элио. — Мне больше нравятся бантики. Рон оглядел детей с серьёзным видом шеф-повара, принимающего королевских особ. — У нас есть и то, и другое, — заявил он. Гермиона улыбнулась ему, и в её груди разлилось настоящее тепло. Она подошла и поцеловала его в плечо, наблюдая, как он сливает пасту. Кухня пульсировала жизнью: монолог Элио о магических существах, стук карандаша Нессы по бумаге, звон тарелок и столовых приборов, когда Рон их расставлял – всё это складывалось в знакомую симфонию. Ужин прошёл, детские голоса смешивались со звоном столовых приборов и тихим гулом шуток Рона. Гермиона слушала, увлечённая, всё ещё раздумывая над словами Полумны. В доме уже было тихо, как это бывало только тогда, когда дети засыпали: ни смеха, ни скрипа половиц, ни даже ветра. Только тихий шорох весны, прижимающийся к окнам, и тихое тиканье часов в коридоре. Гермиона стояла у шкафа, складывая один из крошечных свитеров Нессы, который каким-то образом снова попал в их взрослую стирку. Рон уже сидел на кровати, скрестив длинные ноги в лодыжках, заложив одну руку за голову, а другой держа потрёпанный футбольный журнал, который он изучал несколько дней. Страницы хрустели, когда он перелистывал их, полностью сосредоточившись, но Гермиона заметила знакомое движение его губ, говорившее, что он знает, что она за ним наблюдает. — Ты ложишься? — спросил он приглушенным из-за журнала голосом. — Через минуту, — ответила Гермиона, и ее голос прозвучал тише, чем она хотела, затерявшись в путанице мыслей, преследовавших ее по дороге домой. Она передвигалась по комнате с привычной легкостью: подбирая носки, постукивая палочкой, чтобы затемнить углы комнаты. Затем она откинулась назад, простыни сбились у неё на бёдрах, тусклый свет настенной лампы отбрасывал на потолок мягкую золотистую дымку. Рон наклонился к ней, откидывая ей волосы назад. Его пальцы прошлись по привычному пути – от виска к уху, заправляя прядь. Кожа у него была тёплой; от него слабо пахло гелем для душа и зубной пастой. Когда он наклонился, она закрыла глаза и слегка приподняла подбородок, встретившись с его губами с той самой силой и длительностью, которую выработали за столько лет. Потолок над карнизом был немного неровным. Она раньше этого не замечала — а может, замечала и просто снова забыла. Его дыхание коснулось её ключицы. Руки Гермионы двигались медленно и осторожно, следуя линиям, которые она запомнила много лет назад. Матрас прогнулся. У неё в голове проносились мысли: нужно составить список дел на завтра, пока она не уснула. Элио нужны новые перья. Несса выросла из своих кроссовок. Защитный кристалл у задней двери сегодня утром странно мерцал. Рон что-то прошептал — она не расслышала. Её рука нашла его лицо. Она улыбнулась. Мягкой, сжатой улыбкой, достаточной для ответа. Матрас скрипнул, когда она пошевелилась, чтобы устроиться поудобнее, её ночная рубашка сбилась на талии. Его губы коснулись края её челюсти, и она закрыла глаза, считая сквозь веки трещины на потолке, пока он прижимался к ней всем весом. Они двигались вместе в безмолвном ритме, привычные подъёмы и падения двух тел, совершающих действие, давно утратившее свою поэзию. В углу простыни развязалась нитка. Она собиралась оторвать её ещё в прошлые выходные. Когда все закончилось, он поцеловал ее в плечо и устроился рядом с ней, его грудь поднималась и опускалась в медленном ритме человека, уже находящегося на грани сна. Гермиона замерла, открыв глаза в темноте и следя за слабыми полосками лунного света на потолке. Через несколько минут она закрыла глаза, прислушиваясь к ночи. Через мгновение она снова их открыла. Ящик комода был все еще открыт. Гермиона встала, чтобы закрыть его, а затем села за туалетный столик. Небольшая деревянная шкатулка с лунным камнем, подаренная ей Луной, стояла рядом со шкатулкой с драгоценностями. Она уже трижды смотрела на неё с тех пор, как вернулась домой, словно ожидая, что она зажужжит, засветится или прошепчет что-то необычное. Она взяла лунный камень и положила его под подушку, чувствуя себя немного глупо, немного отчаянно. Она выключила свет, натянула на себя простыни и на мгновение легла на спину, открыв глаза. Комната казалась прежней. Обычной. Но что-то было – в воздухе? ​​В груди? – какое-то давление или предвкушение, которое она не могла понять. Мысли метались сами собой. Она всё ещё не была готова к интервью в «Пророке». На форме Элио остались пятна от зелья, которые нужно было оттереть. Расчёска Нессы снова исчезла. Им нужно подать заявку на участие в летнем лагере. Она заснула под тихое тиканье часов в коридоре и отдаленный гул радиоприемника в гостиной. В доме было тихо и спокойно. Потом всё затихло. Постепенно всё это расплылось. И пришли сны. Не с грохотом, не с криком, а словно туман, вползающий в открытое окно. Огромная, бескрайняя снежная равнина, простирающаяся за пределы того, что мог охватить взгляд. Небо было затянуто облаками, не тёмными, а тусклыми, того серого цвета, который приглушает края и преломляет свет. И всё же вокруг мерцало — не теплом, а почти электрической тишиной. Той, что гудит в рёбрах перед бурей. Она посмотрела вниз, ожидая увидеть туфли или ботинки, но обнаружила, что ноги босые. Снег под ними не был ни холодным, ни мокрым; он мягко сжимался, словно пена с эффектом памяти, а затем возвращался в исходное положение, когда она переносила вес. Она была одета не так, как обычно. Нечто, придуманное разумом, который понимал одежду лишь как метафору, – не ночную рубашку и не дневную, а невозможное платье из многослойного шёлка, бледно-серого и голубого, струившееся за ней, словно зимний дым. Возможно, именно то, что сны считали нужным ей носить. Единая равнина, бесконечность во всех направлениях, единственное движение — падение снежинок, медленное, размеренное, как будто каждая из них не падает, а помещается на место. Из её рта не вырывались густые дымки морозного воздуха. Она уловила какое-то движение на горизонте. Сначала это был обман зрения – какое-то пятно в сером небе, но затем оно сгустилось, обрело форму и стало осязаемой фигурой. Далёкой, неподвижной. Не приближающейся, не отдаляющейся, просто застывшей на месте, словно знак препинания в конце предложения. Масштаб оценить было невозможно: они могли быть в десяти метрах или в миле друг от друга, фон отказывался давать хоть какой-то намёк на действительность. Она крикнула: «Алло?», и её голос не просто отозвался эхом, а растворился в воздухе, поглощённый тишиной. Фигура не ответила. А когда девушка моргнула — она исчезла.

***

Гермиона ждала в приёмной редакции «Ежедневного пророка», аккуратно сложив руки на коленях, с тонкой папкой на коленях, которую она не открывала с самого выхода из дома. Она упаковала её по привычке, наполнив аккуратно помеченными исследовательскими заметками, перепиской Министерства и черновиком своего доклада на тему «Практическая этика содержания в исследовании артефактов», словно ей в любой момент нужно было выступить в защиту себя или всей её профессии. Ни одно интервью не было простым интервью. Всегда была точка зрения, а если её не было, репортёры «Пророка» создавали её из пыли и обрывок человеческих жизней. В зале ожидания было на удивление тихо – даже слишком тихо для здания, которое претендовало на то, чтобы идти в ногу с ритмом волшебного мира. Стены были увешаны зачарованными портретами известных газетных заголовков – один из них мигал ей из угла: зернистое движущееся фото зуба василиска рядом с кинжалом, сделанным гоблином, заголовок гласил: «Владение или забвение: этика коллекционирования магических артефактов». Она вспомнила этот заголовок. Её там, кстати, цитировали, но это было много лет назад. Дверь тихонько скрипнула, и из комнаты выглянула высокая ведьма с пером за ухом. — Гермиона Грейнджер-Уизли? Вас ждут. Гермиона автоматически поднялась, разгладила блузку и последовала за ведьмой по узкому коридору, вдоль которого тянулись двери с надписями, выведенными мелким золотым шрифтом: «Юридический отдел», «Международный отдел», «Маггловские отношения», «Спорт». Она прошла мимо полуоткрытой двери, где довольно потрёпанная фигурка Корнелиуса Фаджа отплясывала неистовую джигу на потеху стажёрам, и ещё одной, где скучающий волшебник читал перевёрнутый вверх ногами номер «Юного ведьмочкиного еженедельника». Она смотрела прямо перед собой, не поддаваясь любопытству, которое тянулось к каждой странности на своём пути. В комнате для интервью было светло, хотя и немного холодновато — сплошной белый свет и прямые линии. Фотограф кивнул ей из угла и начал настраивать объективы, а Тильда Роу указала на пару стульев, поставленных напротив друг друга. На приставном столике стоял чай. Она подумала, было ли это сделано для того, чтобы смягчить её, или же Пророк обращался со всеми своими гостями. В воздухе витал слабый запах пергамента и чернил. Рукопожатие Тильды было крепким и сухим; её улыбка — искренней, но вполне профессиональной. — Добро пожаловать. Мы не задержимся надолго. — Спасибо, — сказала Гермиона, садясь и кладя папку на стол. Фотограф быстро сфотографировал её в этот момент, едва приглушив вспышку заклинанием. Тильда налила им чаю и сразу перешла к делу. — Признаюсь, я давно хотела взять у вас интервью. Вы единственный известный мне исследователь, который провёл три крупные реформы за десять лет, и всё же, если не считать редких публичных дебатов, вы почти не появлялись в прессе. Почему? Гермиона улыбнулась. — Моя работа не становится менее важной от того, что она непубличная. И не драматичная. Иногда драма мешает. Я люблю тишину. Тильда пристально посмотрела на неё. — Но вы ведь помогли переписать стандарты реестра артефактов. Вы руководили экспедицией в Александрии. Вы входите в новую международную оперативную группу по трансграничной репатриации магических артефактов. Не очень-то тихо, правда? Гермиона взглянула на чай, затем снова на Тильду. — Если ты исследуешь артефакты, если ты хорошо справляешься со своей работой, никто не должен её заметить. Это рассмешило Тильду, и, похоже, ей это понравилось. — Умно. Но люди хотят знать, как вы это делаете. Особенно сейчас, после дела с Камнем Провидца. Говорят, именно вы первой обнаружили риск заражения. Гермиона замялась. Она не ожидала, что они прямо заговорят об одном из проектов. — Дело не в уме, — сказала она, тщательно подбирая слова, словно шагая сквозь поле спящих драконов. — Просто нужно обращать внимание на то, что все остальные игнорируют. Тильда кивнула, что-то записывая. — Наступит ли когда-нибудь момент, когда вы вдруг подумаете, что ваша работа окончена и вы отойдете от дел? Когда вы систематизируете все правила и больше не потребуются новые реформы? Гермиона искренне рассмеялась. — Если это когда-нибудь случится, должно быть, я буду мертва. Она поняла, что именно на этой строке Тильда и собиралась построить статью. Гермиона, потягивая чай, размышляла, сколько раз она уже становилась героем подобных статей и сколько ещё их предстоит написать, прежде чем ей наконец позволят кануть в лету бюрократической безызвестности. Остальная часть интервью прошла легче. Они говорили о её раннем увлечении артефактами — о чайнике матери, первом предмете, который она починила с помощью магии; о том, как она вывезла с выставки на чёрном рынке в Праге проклятую музыкальную шкатулку; о её короткой, но злополучной работе в отделе экспериментальных чар. Тильда расспрашивала её о Роне, о том, как им удаётся «воспитывать детей в волшебном мире», о трудностях баланса между государственной службой и личной жизнью. Гермиона отвечала честно, но осторожно, всегда помня о том, как одну фразу можно исказить, перефразировать, превратить в заголовок, о котором она будет жалеть долгие годы. Когда всё закончилось, фотограф сделал ещё серию снимков: один за столом, один – стоя перед зачарованным окном, а третий – нарочито откровенный, где она заправляла выбившийся локон за ухо. Тильда поблагодарила её, снова пожала руку и сообщила, что статья выйдет в следующем месяце. Гермиона вышла из комнаты с лёгким чувством, понимая, что раскрыла очень мало, и всё же каким-то образом наслаждаясь процессом.

***

Последующие недели протекали в спокойном ритме, отмеченные лёгким хаосом повседневной жизни. Утро начиналось с шарканья носков по кухонной плитке, хлопков тостов в зачарованном тостере и ссор в последнюю минуту из-за пропавших книг или непарной обуви. Был период, когда дождь не прекращался, и Элио часами стоял у окна, наблюдая, как капли стекают по стеклу. Несса всё время спрашивала, будет ли дождь и в лагере. Они провели одно воскресенье в коттедже Полумны и Невилла, где дети гонялись за светлячками, пока их щёки не покраснели и они не испачкались. Гермиона хотела спросить Полумну о сне, который та никак не могла забыть, но момент так и не настал. Всё время звучал смех, новые истории, новые блюда, которые они передавали друг другу. Работа была плотной и напряжённой. Из Брюсселя пришла новая волна отчётов об артефактах, полных загадочных магических следов, которых никто раньше не видел. Гермиона едва успела закончить их регистрацию, как другой отдел попросил её прокомментировать недавно обнаруженное зеркало из той же коллекции в Восточной Сербии, которую её команда исследовала в прошлом месяце. Большинство вечеров заканчивались одинаково: наполовину собранные сумки валялись по всей гостиной, дети расспрашивали о лагере, Рон пытался прикрепить на все вещи волшебные этикетки с именами детей, а Гермиона составляла списки вещей, которые они могли забыть. Утром, когда статья в «Ежедневном пророке» вышла, Гермиона очнулась, словно её сбросили с тонущего корабля. Она проснулась за несколько часов до будильника, запутавшись во влажных простынях, с кожей, холодной там, где пот высох в гнетущей, беспокойной темноте. Стрелки настенных часов с лукавой, насмешливой запинкой мерцали между тремя и шестью, словно само время не могло решить, двигаться ли ему вперёд или скатываться обратно. Она лежала так ещё мгновение, сердце колотилось так сильно, что кровать словно вибрировала, и пыталась удержаться на месте, скручивая обручальное кольцо. Один раз, затем второй. Окно было всё ещё открыто, лунный свет падал на пол. И сердце её не хотело успокаиваться. На кухне она заварила чай, не зажигая свет. Бледно-голубое утро кралось по полу, оставляя длинные полосы на дереве кухни. Она стояла, обхватив кружку руками, и поднимающийся пар на мгновение затуманил ей глаза. Она пыталась думать о чём угодно другом: о работе, о списке дел для лагеря, о срочном письме из Брюсселя, которое она проигнорировала, предпочтя сон. Но мысль о статье не отпускала её, не желая растворяться. Она отпила слишком горячий чай и позволила жжению обжечь рот. Она была рада этому – остроте, ясности. Запели первые предрассветные птицы, неуверенно и тонко. Она наблюдала, как небо меняло цвет со стального на бледно-голубой, а луна исчезала за последним облаком. Мир просыпался, хотела она того или нет. Затем раздался звук хлопанья. Тихий шелест перьев и ветра. Гермиона не вздрогнула, когда сова стукнулась в окно, словно предчувствовала это. Она встала, осторожно открыла окно, и птица бросила на стойку толстую сложенную газету, прежде чем взмыть обратно в небо. Она открыла газету. Там была она. Не просто имя — её фотография, на всю страницу, с улыбкой. Заголовок — о, боги, заголовок — обвился вокруг нее, как корона и как ошейник: "ТИХИЙ ОГОНЬ ГРЕЙНДЖЕР-УИЗЛИ: ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ МОЖЕТ СФОРМИРОВАТЬ НАШЕ БУДУЩЕЕ". Она тяжело опустилась на стул, задев коленом край кухонного стула, но даже не заметила этого. Первой мыслью было, что она выглядит совсем не так, как представляла. Возможно, старше. Усталой, но не побеждённой. В её глазах был блеск, которого она не замечала годами, какая-то свирепая хитрость, которую, как ей казалось, она так и не утратила до конца. Она пробежала глазами статью, сжав губы, затем смягчившись, а затем расслабившись от недоверия, когда прочитала первые абзацы. Это было… не ужасно. На самом деле, это было странно лестно. Статья была написана так, словно она уже занимала какое-то важное место в Министерстве, словно реформы, которые она инициировала, были прелюдией к чему-то большему. Её карьера была прослежена от самых низов до недавних неожиданных взлётов: реформы, спасательные операции, бесконечные часы в Институте. Там была врезка о её «легендарной трудовой этике» и тошнотворно подробный набросок её «личного убежища» в семейной библиотеке, дополненный списком её предпочитаемых чернил и рецептом её любимой булочки с чёрной смородиной на завтрак. Тильде даже удалось разыскать Парвати Патил, чтобы получить цитату. Парвати, как обычно, дала Пророку именно то, что тот хотел: «Она всегда была не только самой умной, но и самой храброй. Когда все остальные принимали всё за чистую монету, Гермиона докапывалась до сути. Иногда в буквальном смысле». Гермиона фыркнула и чуть не подавилась чаем. Чашка задрожала, когда она поставила её на стол, оставив тёмное пятно. Она услышала вдалеке шарканье двух просыпающихся наверху детей, быстрый топот ног и глухой стук дверцы шкафа, которая так и не закрылась до конца. Затем, словно по замыслу, тишина сменилась лёгким шорохом на крыльце. Гермиона поставила кружку и прислушалась: хор голосов, приглушённый и нарастающий, а затем резкий, радостный крик. Раздался дверной звонок — один раз, другой, в характерном кривом ритме, характерном только для Поттеров. Она подошла к двери и распахнула её. Первой зашла Лили Поттер с растрёпанными после сна рыжими волосами и лицом, буквально расплывающимся от волнения. Она сунула Гермионе в руки бумажный пакет. — Свежие пирожные! Мама говорит, что Пророк никогда раньше тебя не понимал. А в этот раз, говорит, почти понял. Позади неё Джеймс и Альбус вели жаркий спор шёпотом о достоинствах различных стилей магических дуэлей. Альбус, естественно, ратовал за интеллект, а не за силу. Джеймс уже нарисовал себе на лбу молнию в своего рода детской дани уважения отцу и, казалось, намеревался доказать, что скорость и зрелищность превыше всего. Гермиона распахнула дверь, улыбаясь. — Как раз вовремя. Чай готов. — Поздравляю, — сказала Джинни, входя в дом и быстро обнимая Гермиону. — Интервью сегодня повсюду! Ты выглядела так, будто выиграла выборы на пост Министра! Гермиона рассмеялась, чувствуя, как последние остатки напряжения улетучиваются. — Чёрт возьми, Джин, ты видела заголовок? Они словно собираются выдвинуть меня на пост Министра. Джинни лукаво улыбнулась. — Разве это не следующий твой шаг? Гермиона закатила глаза и пригласила всех внутрь. Кухня вдруг стала слишком тесной для такой компании. Она успела поставить булочки на тарелку, наполнить чайник и зачаровать ещё две кружки, чтобы они парили над ней из шкафа, попутно отвечая на вопросы детей о том, держала ли она когда-нибудь настоящий Провидческий камень («Да, и он гораздо менее впечатляющий, чем можно подумать»), сможет ли Рон победить Гарри на дуэли («Если он будет следовать инструкциям, то обязательно») и смогут ли Несса и Элио пойти с Поттерами на матч по квиддичу в следующую субботу. — Ты именно та, о ком люди хотят читать — умная, здравомыслящая, не такая болтливая, как все остальные, — добавил Гарри, ставя на стойку несколько бутылок сливочного пива. — Мне очень понравилось то, что ты сказала о магической этике в исследовании артефактов. Рон вышел из коридора, закатав рукава, на его лице уже отражалось удовлетворение. — Она была великолепна, правда? — заметил Гарри. Гермиона искоса взглянула на него, но он лишь ухмыльнулся. — Согласен. Я прочитал всё, — гордо сказал Рон, потянувшись за булочкой. — Даже сноски. — Это правильно, — добавил Гарри, обращаясь теперь уже к Гермионе. — Это показывает, что приоритеты Министерства меняются. В связи с международным доступом к хранилищам объектов и нашими международными соглашениями нам нужен человек, который сможет ясно выразить свою позицию на передовой. Гермиона почувствовала, что улыбается, прежде чем осознала это, и тепло разлилось по её щекам, словно лёгкий прилив. Дети быстро разметили территорию вокруг кухонного стола, образовав импровизированное созвездие локтей и коленей: Элио и Несса втиснулись между Лили и Альбусом, а Джеймс сидел с другой стороны, болтая о правилах безопасного обращения с палочками и расстановке коек. — Так… сова принесла расписание и список необходимого для лагеря? — спросила Джинни. — Вчера, — сказала Гермиона, кивая. — Я уже начала собирать сундук Нессы. Список примерно метр длиной. — Гермиона прикусила губу, чтобы не рассмеяться, а затем кивнула Джинни. — Список Элио, э-э, расширился. Он хочет взять не только все три тома сборника «Современная магическая теория», но и полный набор миниатюрных телескопов и… Элио вскочил со своего места, глаза его сияли. — Мам, если мы собираемся заняться настоящей астронавигацией, нам понадобится телескоп с большим увеличением! Звёзды там совсем другие… Гермиона похлопала его по плечу, чувствуя, как всем телом он ощущает волнение перед грядущими событиями. — Мы всё упакуем, дорогой. Только пообещай не пытаться запустить метеозонд, как в прошлый раз. Гарри, прислонившись спиной к дверному косяку, отпил из кружки и оглядел хаос с довольным видом человека, который видел кое-что похуже и выжил, чтобы рассказать об этом. — Спорю на десять галеонов, что Элио обретёт нового лучшего друга в течение первых тридцати минут. — Это пойдёт ему на пользу, — сказала Гермиона, обращаясь скорее к себе, чем к кому-либо ещё. — История магии, практическая магия, астрономия, даже искусство... — Здесь будет тихо, — добавил Рон, и это была не совсем шутка. Гарри рассмеялся. — Первое спокойное лето с тех пор, как дети начали ходить? Джеймс потянулся через стол за третьей булочкой, пока Альбус пытался научить Элио какой-то дурацкой походной песенке. Разговоры снова стали громче, звон ложек и кружек слился с какой-то уикендовской музыкой. В конце концов Джинни выгнала детей на улицу под предлогом того, что им нужны яйца из соседского курятника, и разговор стал серьезным. Гарри, как настоящий мракоборец, наклонился ближе и понизил голос. — Что-то неладно, Гермиона. Кингсли просил усилить контроль над делами об артефактах, особенно с начала мая. Думаю, он чем-то обеспокоен. Гермиона почувствовала, как в груди у неё смешались тревога и волнение. — Ветер всегда несет что-то неприятное, Гарри. Вопрос лишь в том, куда он дует. Гарри рассмеялся, но она не упустила из виду напряжение в его плечах. — Просто… будь начеку, — сказал он. — На этой неделе я видел твое имя в нескольких протоколах. Слова повисли между ними, и Гермиона позволила им устояться, не упрекая и не побуждая к продолжению. Она кивнула с той размеренной, дипломатичной манерой, которую отточила за годы сидения напротив подозрительных глав департаментов и непокорных председателей комитетов. Затем, почти бессознательно, она потянулась к старому якорю: повернула кольцо один раз, затем ещё раз, и холодный металл быстро нагрелся под большим пальцем. Этот жест был настолько укоренившимся, что она теперь редко его замечала – предохранитель, автоматический выключатель паники или сомнений. Она вспоминала, как эта нервная привычка когда-то доводила Рона до безумия, но теперь он лишь улыбался, застав её за этим, словно гордясь тем, что она всё ещё достаточно любит его, чтобы успокаиваться именно таким способом. Она на мгновение задумалась о протоколах, о которых говорил Гарри, тех, которых она всю жизнь избегала, а потом ещё полжизни работала, чтобы попасть в них. Даст ли внезапная известность её имени больше возможностей или это лишь просто новая мишень, нарисованная у неё на спине? Она представила себе аудиторию, которая была где-то за пределами её поля зрения: всех этих теневых чиновников и исследователей-соперников, людей, которые годами стояли против неё. Итак, первым делом нужно было опередить надвигающуюся бурю. Неделя, последовавшая за публикацией статьи в «Пророке», оказалась более обыденной, чем ожидала Гермиона. Амита, как всегда пунктуальная, уже просматривала записи на двух отдельных пергаментах, пока третий парил над её плечом, вне досягаемости. Она подтолкнула одну из папок пером. — Вот этот. Думаю, он из Убежища Двенадцать, — сказала Амита. Гермиона поставила сумку и взяла папку, заметив едва заметные подпалины по углам. — Разве Убежище Двенадцать всё ещё не на карантине? Тот котёл, который дымится уже… сколько, месяц? Губы Амиты дрогнули, её невозмутимый юмор едва заметно проступил. — Технически да. Но запах стал терпимым. Даррил был там вчера и только немного подпалил бровь. Гермиона ухмыльнулась, рассеянно открывая папку. — Напомни Даррилу использовать огнестойкие чары или хотя бы огнестойкие перчатки. Амита щёлкнула пером, внося пометку в индекс Института. У неё был редкий дар превращать сарказм в официальную политику исключительно благодаря серьёзности своих записей. — Принято к сведению. С твоей стороны есть что-нибудь необычное? — Ничего взрывоопасного, — сказала Гермиона, потянувшись к чайнику и наливая себе кружку кофе. — На этой неделе я заканчиваю проверку по третьему классу. В основном артефакты, реагирующие на окружающую среду — несколько незначительных полиморфов, несколько наследуемых проклятий. Я отметила интересные для Магдалены. — Кстати, — сказала Амита, бросив взгляд в коридор, — она в Убежище номер шесть с самого рассвета. Она следит за зеркалом Станковича, и это становится странным. Гермиона отпила глоток, давая слову «странно» устояться. — Что значит странным? — Проблема не в зеркале, — ответила Амита, и её взгляд обострился от удовольствия от хорошей головоломки. — Дело в надписях. Как только она входит в хранилище, задняя панель начинает перестраивать глифы. Очень тонко. Незначительные изменения в порядке, смещение угла, но всегда в её присутствии. У неё уже зафиксировано три разных варианта. Гермиона чувствовала, как интерес и предвкушение сдавили ей грудную клетку. — Это только визуальное явление или оно пытается общаться? — Не уверена, — сказала Амита. — Пока только визуальное. Магдалена подозревает некую форму автосемантического кодирования, возможно, даже рекурсивный диалект. Он реагирует только на неё, а не на заклинания мониторинга. Гермиона поставила кружку, чувствуя знакомое предвкушение решения очередной загадки. — Почему всё, что происходит за пределами Балкан, так зациклено на вторичной грамматике и семантической рекурсии? Улыбка Амиты была микроскопической. — Другая культура? Они обе сделали ещё глоток. Где-то неподалёку щёлкнул ящик. Над головой, тихонько жужжа, пролетела парящая метла. Гермиона взглянула в дальний конец коридора, где на пьедестале бездействовала магическая шахматная доска. Один из коней дёрнулся, словно пробуя воздух. Гермиона оторвалась от кофе, когда двери лифта открылись, и появились Дэррил с Магдаленой, увлечённо беседуя. Они быстро направились к столику. — О, отлично, — сказала Магдалена, подходя, с игривой ноткой в ​​голосе. — Опять кофе без нас? Это месть за то, что мы вчера опоздали? — Ага, это за вчера, — легкомысленно согласилась Гермиона, наблюдая, как они садятся на пустые стулья напротив нее. Даррил с энтузиазмом наклонился вперёд, его голос был полон волнения. — Забудьте о кофе. У меня есть новости. Действительно хорошие новости. Гермиона подняла бровь. — Не заставляй нас ждать. Что случилось? Он достал из пиджака конверт, толстый и официальный на вид, из тех, что обычно означают либо награду, либо судебный иск.  — Нас пригласили, — торжественно объявил он, — на Международную магическую выставку в Вене! Они хотят, чтобы к нам присоединилась официальная делегация от Института. На мгновение стол превратился в натюрморт: рука Амиты застыла на полпути к перу, глаза Магдалены расширились, разум Гермионы прокручивал в голове возможные последствия на трех разных языках. — Венский музей магического наследия? — спросила Гермиона, не в силах скрыть благоговение в голосе. — Они… они открывают хранилища? Даррил с энтузиазмом кивнул. — Почти все. Доступ к защищённым коллекциям, включая ограниченный доступ и криптотехнологии. Есть новое партнёрство с Европейским реестром. Мы первые в очереди на совместное исследование! Амита выхватила письмо из руки Даррила и внимательно его осмотрела, быстро и жадно просматривая текст. — Похоже, они очень тщательно подходят к списку гостей. Всего тридцать учреждений по всему миру, и мы — единственный приглашённый архив. Оцепенение Магдалены исчезло, сменившись ярким взглядом подопытного животного, только что учуявшего редчайший сыр в лабиринте. — У них есть Саркофаг Иберии. Полный Кодекс Тёрёка! Печать Оберзальцберга! В прошлом году прошел слух, что у кого-то в Вене есть рабочий фрагмент движка «Беллум Парадокс»! Гермиона откинулась назад и позволила волнению охватить её. Она вспомнила свою первую научную работу, как корпела над зернистыми чёрно-белыми изображениями саркофага в томе, взятом из Британской магической библиотеки. Тогда она предполагала, что лишь горстка нестареющих стариков и старушек увидит его воочию. Получить приглашение – не как турист, а как почетный гость – было всё равно что получить рыцарское звание на языке, который лишь горстка людей на Земле делала вид, что понимает. — В чем подвох? — спросила она, потому что он всегда был. Даррил пожал плечами, размахивая руками в невинном восторге. — Нам нужно прийти с презентацией. С чем-то новым. Они хотят, чтобы мы принесли артефакт, демонстрирующий «новую методологию классификации». Глаза Амиты сузились, шестерёнки уже заработали. — Мы могли бы подготовить демонстрацию самоиндексирующихся свитков. Или динамический временный массив из Убежища 4. Магдалена буквально дрожала. — Зеркало Станковича. Его никогда официально не представляли за пределами Института. Если мы завершим текущий цикл, мы сможем представить новые открытия и журналы глифов. Гермиона кивнула, впечатлённая скоростью, с которой её команда перешла от воодушевления к исполнению. — Нам придётся согласовать это с Министерством. И с протоколами безопасности Вены. Но да, это может сработать. Дэррил ухмылялся, наслаждаясь сиянием группового признания. — Ну что, устроим настоящую экскурсию? Глаза Магдалены сверкали от волнения, когда она передавала приглашение Гермионе. — Смотри, — она указала на аккуратно написанный абзац, — здесь упоминается твоя недавняя статья в «Ежедневном пророке». Именно это и привлекло нас в поле их зрения. — Пожалуйста, — драматично взмолилась Амита, сцепив руки. — Подумай о нашей карьере. Подумай об истории. Подумай о венской выпечке. Ты знаешь, что круассаны на самом деле австрийские, а не французские? Гермиона рассмеялась, и напряжение в её плечах на мгновение спало. — Посмотрим, что можно сделать.