Исповедь обреченного

Ночь в маленьком монастыре под Александровой слободой была тихой, нарушаемой лишь заунывным посвистом ветра в щелях. Царь приехал сюда тайно, с малой свитой, под предлогом молитвы у чудотворной иконы. Но не в храм направил он свои стопы, а в келью старого настоятеля, отца Германа, славившегося кротостью и святой жизнью. Старец сидел на простой табуретке, а Иван стоял коленями на голом полу, согнувшись и сжимая в пальцах четки. Пламя свечи озаряло трясущиеся плечи и рыжую, всклокоченную бороду. Справившись с дрожью, он, наконец, заговорил. Голос, прерывистый, глухой, был полон слез. - Не молюсь я, отче… Не идут молитвы… Из уст исходят, а до Бога не доходят… Словно незримая стена меж нами… Он поднял лицо, искаженное невыносимой мукой: - Он мне является... Брат Георгий... законный-то... В углах стоит, из-за киота глядит... Молчит, а я слышу: "Вор... Узурпатор...". А я... я ведь не виноват! Соломония сама в иноческий чин постриглась! Но он... он всё равно грядёт! Из Литвы, из-за Урала... Всё отнимет! Он схватился за голову. - И чада… чадушки мои… Аннушка, Дмитрий… Марья… Лежат рядком, белые такие… Се казнь, отче? За грехи мои? А матушку за что? Отроком был, а ведал — бояре её извели... А может, и впрямь я... оком недобрым сглазил? Невольно проклял? Рыдания душили царя. Он говорил бессвязно, перескакивая с одной мысли на другую, изливая 40-летнее накопленное отчаяние. - И Настеньку... зорицу мою... И её у меня отняли! Зелье, отче! Зелье подлейшее! И с тех пор я один... Совсем один в чертоге златом, что гробу подобен! Все лгут! Все меняют! Всем бы топор на выю! Всем! Он замолк, собираясь с силами для самого страшного. Пальцы сжали чётки так, что костяшки побелели. — Кровь на мне, старче. Кровищи по колено. Людей Божьих, мирян. Церковь... церковь святую я в смрад втоптал! Филиппа... Германа, Корнилия. И брата Владимира с чады и домочадцы я умертвить повелел! А что делать? Враги за место меня его на престол возвести хотели! Иван на коленях подполз ближе к настоятелю, заглядывая прямо в глаза. - Марью, жену, с братом её я велел. Но то их вина!, — голос взметнулся в визгливый фальцет. — Во грех меня ввергали! Думали чрез страсти тёмные мной и царством править! Нехристи! Пущай пред Господом ответ несут! Он закрыл лицо руками, но сквозь пальцы прорвался стон, похожий на предсмертный хрип. — А ещё... бес блудный во мне гнездится. Рвёт меня изнутри когтями, и нет мне спасения. Молвят, государь — лютый волк, жён и дщерей слуг своих бесчестит. Правду молвят! А того не молвят, что чадоубийца я. Голос снизился до жуткого, испуганного шёпота. — А есть грех... грех содомский... Тёмный, постыдный... Тянет меня, старче, будто в омут. Федька Воронцов... первый... Вознёс его, а он... возгордился! Казнить пришлось! Потом Афанасий... Думал, друг... А оказался — аспид подколодный! И Федька Басманов... красавец, насмешник... Сердце моё надвое разрывал... то любовью, то злобой... И я его... я его... Он не смог выговорить "казнил". Лишь бился челом о пол, словно пытаясь вбить в него свои грехи. — А ноне... ноне Гришка... Холоп! Пёс мой верный! Нет в нём и капли их боярской лжи! В нём едином правда! Один у нас с ним грех. Едина душа на двоих, распаленная, грешная! Иван выдохнул всё это в порыве безумной откровенности, обнажив перед стариком-монахом гноящиеся язвы своей души — страх, подозрительность, боль утрат и извращённую, греховную привязанность к палачу. Он откинулся, лицо его было залито слезами и потом. — Видишь, отче? Я не царь. Я палач. Палач народа своего, семьи своей, церкви своей... И нет мне прощения. Нет. Я в аду горю, а всех туда же тащу, кого коснусь... Настоятель, бледный, слушал его, сложив иссохшие руки на коленях. Губы его беззвучно шептали молитву. — Государь... Великий грешник... но и великий страдалец. Покаяние... истинное покаяние... оно... очищает... Иван резко вскинул голову, и в глазах вспыхнул знакомый огонь безумия: — Каяться? Да я за всю жизнь свою не вымолю прощения! Я в аду при жизни, отче! В аду! И люб он мне! Я его сам воздвиг! И Гришка мой — главный бес в нём! Он поднялся с колен, внезапно обессилевший и опустошённый. Исповедь не принесла облегчения. Она лишь обнажила пропасть. Уже у двери Иван обернулся: — Ни слова, старец... Никому. Сие... меж мной, тобой и Богом. *** Утром, когда царь уезжал, лик его был спокоен и бесстрастен. Он подозвал Малюту, следовавшего в свите. — Старец Герман... многое ведает, — бросил он равнодушным тоном, глядя в сторону. — Лишнее. Больше ничего говорить не требовалось. Малюта кивнул. Он всё понял. Вечером того же дня Малюта вошёл в келью отца Германа. Тот сидел за столом, согнувшись над Псалтырью. — Мир дому сему, отче, — спокойно возгласил опричник. — Государь вспомнил о тебе. Велел спросить... готов ли ты к встрече с Господом? Лицо старца исказилось ужасом. Он всё понял. — Уже?.. — прошептал он. Малюта сделал шаг вперёд: — Уже. Он не стал применять нож или веревку. Снял кушак, скрутил его в толстый жгут. Движения были быстрыми, отработанными до совершенства. Когда всё было кончено, Малюта поправил на себе кафтан и вышел из кельи, закрыв дверь. Он шёл по тёмной галерее, и на его лице не было ни раскаяния, ни злорадства. Лишь уверенность в хорошо исполненной работе. Он вновь стёр следы царской слабости. Доказал свою незаменимость. А в келье, на полу, лежал старик, унесший с собой в могилу самые страшные тайны грозного царя. И в тишине монастыря казалось, сам воздух навсегда пропитался ядовитым дыханием той исповеди, что не была отпущена, а была удушена в зародыше верной рукой главного беса из личного ада Ивана Васильевича.