Я тебе верю

Домой они приезжают уже в сумерках, предварительно подбросив Нила и его папашу. Всё равно по пути. Они, оказывается, соседи. Между их домами только пролесок и стоянка для кемпинга. Ник, сидя на переднем пассажирском, размышляет о том, что, будь они друзьями, можно было бы в гости пешком ходить. Да, может, и подружатся. Со временем. Нил вроде неплохой пацан. Батя у него только припудренный какой-то, с явным уклоном к детям цветов, но это не столь важно, не с батей Никита дружить собирается. С Нилом они номерами обменялись, но вряд ли нормальный человек захочет общаться с тем, кто приложил его рожей об колонну. За этими невесёлыми мыслями Никита не замечает, как мимо проносится лесная дорога, и обнаруживает, что они приехали, только когда Максим останавливает пикап на подъездной дорожке. — Ты точно в порядке? — тихо спрашивает Мак, сквозь сумерки заглядывая Никите в лицо. — Может, надо было в больницу? — С чем? — фыркает Ник; нет, ему действительно весело. — Пара синяков и царапин. Всё само пройдёт. Я боец, Макс. Ты забыл? — Нет, я знаю, — выдыхает тот, выбираясь из машины. — Но, Ники, послушай: тот факт, что ты боец, известен тебе, мне, твоему бывшему тренеру, друзьям и бывшим одноклассникам. Сейчас ты приехал в другой город и пошёл в новую школу. Как бы ни было прискорбно это осознавать, но дети жестоки. Иногда гораздо больше, чем взрослые. Они встречают и судят по одёжке, по внешнему виду, а ты… — Что не так с моим внешним видом? — моментально вспыхивает Никита, тщательно маскируя раздражение за ехидством, потому что бесит-бесит-бесит это всё! — Понимаешь, — тяжело вздыхает Максим, распахивая входную дверь и шагая в тёмную прихожую, — ты пацан. Если ты хочешь красить волосы в розовый — крась. Но будь готов к тому, что далеко не все такие толерантные, как я. Научись или пропускать чужие комментарии мимо ушей, или отбивать словесные подачи вербально. Что такого сказал Даниил, что ты сразу ему по харе съездил? Как он обозвал тебя? — Да ну, — отмахивается Никита, бросает рюкзак на пуфик, сдирая с плеч то, что осталось от любимой куртки, и прикусывая губу, шипит: — Сука! Конечно, рукав задевает запёкшуюся заскорузлую корку на разбитых казанках, и кровь моментально начинает течь, срываясь вязкими каплями на пол, разбиваясь о паркет. — У меня, после этого блядского ковида, свёртываемость ни в пизду! — выплёвывает Никита, чувствуя, как внутри мгновенно закипает бешенство. — Дыхалка ни к чёрту, выносливость на нуле, так ещё и это! — Ники, — Максим сдирает с вешалки свою камуфляжную косынку, перевязывает ему руку и качает головой. — Всё восстановится. Дай себе немного времени. Иди в душ, я протру полы. — Да сколько ж можно?! — сокрушается Ник, стягивает кроссовки и направляется в ванную. — Я тут всё уберу сам. Не маленький. Иди чай поставь, пока свет есть. Максим что-то отвечает, но Ник его не слушает, устремляясь в ванную на первом. Свет в ней постоянно мигает, лампочка слишком тусклая, горячей воды нет, но половую тряпку найти как-то удаётся. Никита, ощущая воинственный настрой, с тряпкой наперевес, возвращается в коридор, застывает напротив зеркала и долго, придирчиво рассматривает абсолютно чистый паркет. — Мак! — орёт он в сторону кухни. — Ну, я же говорил, что уберу всё сам! Мак не реагирует. Гудит вытяжка, шелестит вода, кажется, негромко бубнит радио. Мысль о том, что Максим ничего не трогал, мелькает и гаснет болотным светлячком меж камышей. Ник перехватывает рюкзак и поднимается к себе. Швыряет поклажу на пол, стягивает испачканную толстовку и джинсы, ставит телефон и ночник на зарядку, а после, прихватив пижаму с Китти, уходит в ванную на втором. Блядское окно в конце коридора опять приоткрыто. По полу тянет холодом. Никита сваливает грязное и чистое барахло на тумбочку рядом, захлопывает окно, защёлкивает щеколду и проверяет. Убеждается, что открыться снова не должно, и юркает за дверь ванной. Джинсы и толстовку заливает в тазу холодной водой, хотя прекрасно понимает, что всё до задницы. Кровь отстирывается, пока она свежая. Теперь дёргаться без толку, шмотки испорчены. Зачем он их квасит — неясно. Видать, привитая бабушкой бережливость. Отмахнуться от мысли получается с трудом. Ник встаёт перед зеркалом и долго рассматривает наливающуюся пиздюлину на рёбрах, гематому на колене, разбитую бровь и губу. Касается подушечкой пальца запёкшейся корочки, ранка начинает кровить моментально. Никита прикусывает губу, сплёвывает в раковину кровь и уходит к ванне. Говно он теперь, а не боец. Это не Нил так классно дерётся, что смог Никиту разукрасить. Это сам Никита теперь дерётся так хреново, что пропустил далеко не один удар. Красавчик, бля. Надо возвращаться в форму, иначе почти пять лет по пизде пойдут. Надо бегать, надо найти партнёра для спарринга — надо что-то менять! Ник выкручивает до упора кран горячей воды, долго слушает, как старые трубы жалобно стонут в ответ на его действия, смотрит, как помещение заполняется паром, как покрываются конденсатом зеркало и кафель, и думает, что, возможно, Нил был бы неплохим спарринг-партнёром. Только возможно. Чисто гипотетически. Ванна наполняется медленно. Дождаться, пока вода наберётся, не получается. В помещении холодно, несмотря на пар. Никита заползает в ванну, когда воды в ней на две трети, со стоном вытягивается и прикрывает глаза, вспоминая сегодняшнее утро, школьное крыльцо, Нила… Перед мысленным взором всё — будто со стороны, в замедленной съёмке. У Даниила хороший хук с левой, зато правая — не очень. Он хреново ставит блоки, зато очень точно лупит по болевым. Скорее всего, он левша. Слабые стороны противника находит не логически, а интуитивно. Зря не мечется, напрасно энергию не тратит, не мельтешит. Бьёт уверенно, сухо, точно. Совершенно не к месту вспоминается, как его волосы ощущаются под пальцами. Как шёлк. Совершенно не к месту вспоминается, что пахнет он табачным дымом, кожей и Новым годом. Почему Новым годом — Ник не знает. Наверное, такая ассоциация у него с ароматом хвои и мандаринов. В какой момент сознание отключается, выкидывая Никиту из ванной нового дома в старую школьную душевую — он понятия не имеет. Но душевая старая, от пара не продохнуть, кипяток из леек хуячит о кафельный пол, а Нил стоит, подпирая плечом дверной косяк, похабно, совершенно по-блядски усмехается, глядя на Никиту, и ехидно, сладенько так спрашивает: — Чего уставился, Зефирка? Нравлюсь? И нихуя он Никите не нравится! Не может нормальному человеку нравиться тот, знакомство с кем началось с мордобоя и взаимных оскорблений. Но, если отбросить эти познания и сосредоточиться на картинке, то смотреть, определённо, приятно. Особенно с учётом того, что на Ниле из одежды — только чёрное махровое полотенце, повязанное вокруг бёдер. Особенно с учётом того, что весь Нил — бронзовый загар, кое-где темнеющий редкими синяками, упругие мышцы, шелковистые чёрные волосы до поясницы и едкая насмешка, плещущаяся в зелёных глазах кислотой. — Чего молчишь, Ники? — ехидничает Нил, склоняя голову набок, зачёсывая пятерней влажные волосы от виска к затылку, делает шаг вперёд… — Ники! — рявкает он голосом Максима — и Никиту подкидывает в ванне. — Ты уснул там, что ли?! — Я… — Ник поспешно закрывает воду, угрожающую перелиться за бортики, пытается отдышаться и унять бешено колотящееся сердце. — Нет! Я сейчас! Дай мне ещё минут десять! — Поторопись, — просит Макс сквозь дверь. — Ты же знаешь, вода на первом прогревается и так херово, генератор не тянет, а я бы тоже хотел обмыться до того, как свет вырубят. — Ага, — булькает Ник, вдыхает поглубже и с головой уходит под воду. Обмывается он быстро, наспех вытирается, и застывает перед зеркалом. На покрытом конденсатом стекле отчётливо виден отпечаток маленькой детской ладошки, зато крови в умывальнике нет. Ни капли. Ни следа. До отпечатка иррационально хочется дотронуться, прижаться своей ладонью. Вместо этого Ник протирает зеркало бумажным платком, мажет бадягой пездюль на рёбрах, впихивается в махровую пижаму и покидает ванную. — Мак, ванна свободна! — орёт вниз, склоняясь через перила, и мчится к себе в комнату. Буквально мчится. Полы ледяные. Блядское окно опять открыто, и это просто нахер выводит Никиту из состояния равновесия. Хочется сраную раму заколотить, но это Ник решает отложить на потом. Дом старый и большой, он плохо прогревается. В нём холодно. А когда нет света и отопления — холодно вдвойне. Потому Ник заранее натягивает шерстяные сиреневые носки, когда-то связанные бабушкой, накидывает чёрный махровый халат, трёт волосы полотенцем и, тяжко вздохнув, падает на кровать. Вытряхивает содержимое рюкзака на покрывало, рассматривает конспекты, которых не так уж много — только физика и зарубежка. До химии, английского, истории и физкультуры дойти не сложилось, что, возможно, и к лучшему. Плюхается поперёк кровати, затягивается вишнёвым паром, смотрит в потолок. Домашку делать не хочется, особенно, с учётом того, что ни зарубежки, ни физики на завтра в расписании нет. Ник переворачивается набок, выдёргивает штекер зарядки и снимает экранную блокировку с телефона. Не может ему нравиться Нил! Это же бред! Просто скачок гормонов, просто хоть какое-то подобие спарринга, просто новые впечатления, потому подсознание и выделывается. Ник находит Нила в мессенджере из вредности и, исключительно из неё же, шлёт ему радостно скачущего, размахивающего лапами Стича. Через минуту в ответ прилетает скептически изгибающий бровь Ник из «Зверополиса». Никита фыркает и набирает: «Что с домашкой на завтра?» «Не ебу» — отвечает Нил, а потом ещё что-то строчит, строчит, строчит… В итоге прилетает короткое сообщение: «Самостоятельная по химии на нас». Никита переворачивается на живот, сгибает ноги в коленях, шевелит пальцами в вязаных носках и набирает: «Как у тебя с химией?» «Примерно так же, как у тебя с чувством юмора, Зефирка» — пишет в ответ Нил. «Пошёл в жопу, дебил!» — решает обидиться Ник. «Не злись, детка» — присылает Шептун до того, как Никита успевает закрыть мессенджер. И следом: «Идём покурим». «У тебя свет ещё есть?» «Есть» — отправляет Ник, распахивает окно и, затянувшись, выдыхает пар во влажный прохладный воздух. Снаружи пахнет зимой. «У меня уже темно» — пиликает сообщение. «У Толика очередной спектакль» — буквально следом. «Твой отец актёр?» — спрашивает Никита не из интереса, а просто чтобы поддержать диалог. «Погорелого театра))))» — пиликает сообщение. Свет в комнате гаснет. На секунду пропадает сеть, но вскоре появляется. «Вырубили…» — отправляет Ник. Сообщение долго висит, но улетает. «Давай встретимся на стоянке. Я тебе дублёнку принесу» — присылает Нил минуты через две. Никита закрывает окно, впихивается в ушастые тапки и, включив фонарик на телефоне, шлёпает в кухню, набирая попутно: «Я уже ванну принял». «И што?» — пищит сообщение, когда Ник пересекает холл. «Или зассал?» — пиликает следом. «Я не обижу тебя, Зефирка» — сразу же, Никита даже не успевает ответить, потому зажимает микрофон и шипит: — Я даже, блядь, не сомневаюсь. Яиц не хватит. Во сколько? Я приду. Голосовуха пиликает минуты через две. В ней ни единого слова — только хриплый, чуть надломленный смех Нила. Следом прилетает сообщение: «Ты не обидишься, что я ещё не принял ванну? Давай через часик. Попытаюсь успеть принять таз при фонарике)))» «Не трудись. Таз не сделает тебя привлекательнее» — отправляет Ник. «По-моему, моя привлекательность — не твоя забота, Зефирка» — присылает Шептун довольно быстро. «По-моему, ты или дебил, или мазохист» — отправляет Никита. И следом: «Через час я буду на стоянке». Ник настроен решительно. К тому моменту, как Максим выходит из ванной, Никита успевает запить кусок остывшей пиццы таким же остывшим чаем, кинуть посуду в мойку и вихрем умчаться к себе. Влажные волосы он кое-как сгребает в неопрятный пучок на затылке, впихивается в серые спортивки, в такой же серый свитшот, находит в шкафу серые замшевые кроссовки, которые больше подошли бы для бархатной погоды октября, но не идти же в заляпанных кровью найках. Серая флиска обнаруживается в одной из нераспакованных коробок вместе с тонкой серой шапкой. Ник одевается совершенно не по погоде, пихает в карманы флиски телефон, вейп и фонарик, и бегом спускается по ступенькам, натыкаясь между кухней и коридором на Макса в полотенце. — Ты куда так летишь? — скептически изгибает бровь тот, отпивая молока прямо из бутылки. — На пробежку? — Нет, — Никита отводит взгляд; на шрамы Максима ему смотреть… Больно, наверное. — Я к Нилу в лес. На стоянку для кемпинга. Если до полуночи не вернусь, мой труп начинайте искать оттуда. — Ты телефон взял? — скептически хмыкает Макс, явно не проникшись. — Если до полуночи не вернёшься — получишь по ушам. Комендантский никто не отменял. — Я помню, — мнётся Ник на пороге. — Так я пошёл? — Иди, — кивает Макс. — Только много не пейте! — бросает вслед, но Никита уже сбегает по ступенькам крыльца в промозглую морось ноября. В лесу относительно тихо и спокойно. Только где-то далеко, в деревне, тарахтят одинокие генераторы. Запаха выхлопных не чувствуется. Напротив, пахнет хвоей и сыростью, влажной травой, примятым мхом. Ник замирает на лесной дороге и принюхивается. Деревья над его головой поскрипывают под порывами ветра. Где-то недалеко ухает сова. С холма открывается отличный вид на тёмную деревеньку и редкие, мерцающие одинокими окнами, городские дома вдали. В кроссовках и флиске в лесу прохладно, ветер поднимается, но Ник старается расслабиться. Тогда ведь не холодно — так? Нихуя оно не так, потому что всё равно холодно, как ты ни расслабляйся. До стоянки остаётся метров десять, когда со стороны лавочек Никита слышит тихое насвистывание. Нил курит, откинувшись на спинку и вытянув вдоль неё руки. Дублёнка валяется около него слева. Термос стоит справа. Ник подходит очень тихо. Ну, старается, во всяком случае. В темноте получается паршиво. Какая-то веточка хрустит под подошвой. Нил не поворачивается, но произносит: — Доброго вечера, Козырная Зефирка, — судя по голосу, явно улыбается, мудак. — Подходи, присаживайся. Я слышал тебя ещё от поворота. — Хороший слух, — хмыкает Ник, плюхаясь на лавку рядом. Дерево холодное и сырое, а флис его спортивок тонкий — неприятно. Нил открывает глаза, переводит на него взгляд и улыбается. — Нюх, на самом деле, — говорит, пожимая плечами. — Скорее чуял. Я неточно выразился. Ветер оттуда, а у тебя охуительно сладкий персиковый гель для душа. — Очень наблюдательно, — фыркает Никита, выуживает вейп и затягивается. — Это, вообще-то, манго и мандарин. — Ещё плюсик к наблюдательности, — продолжает лыбиться Нил, игнорируя его комментарий. — Ты вырядился не по погоде. Надевай, — протягивает ему чёрную дублёнку, и Ник впихивается в неё вместе с флиской. Свободновато, конечно, но зато тепло. — Спасибо, — кивает, затягивается, снова устраивается на лавке и смотрит на тускло мерцающий город вдалеке. — А ты домой не спешишь? — Эмма поела, колёса приняла и уже спит, — пожимает плечами Даниил, прикуривает сигарету от бычка предыдущей и тушит его об урну. — У Толика сейчас второй акт пьессы «Наша лапша на всех ушах хороша». Я ему сегодня уже не нужен, так что свободен хоть до утра. А ты спешишь, Зефирка? — Нет, — пожимает плечами Никита и ловит себя на том, что от подобного обращения даже не морщится. — Мак, наверное, отдыхать пошёл, света всё равно нет, значит, и инета нормального нет, а мобильный здесь еле дышит. Я не спешу. А… — мнётся, пытаясь подобрать слова, и Нил поворачивается к нему, подгибая под себя одну ногу, изгибает бровь, смотрит вопросительно. — Твоя мама больна? — Моя мама мертва, — отрезает Нил холодно. — Моя тоже, — тяжело выдыхает Ник. — Ой, то есть прости! — спохватывается он. — Я не то… А Эмма? — Младшая сестра, — пожимает плечами Шептун. — Автокатастрофа. Она выжила, мама нет. — Сколько ей? — тихо спрашивает Никита, тоже поворачиваясь к Даниилу так, что они оказываются лицом к лицу. — Восемь, — Нил выдыхает дым, тушит бычок об урну и снова поворачивается к Никите. — Параплегия. — А это что? — решает сразу выяснить Ник, потому что в медицине он баран. — Это когда ноги не работают, — объясняет Даня тихо. — Инвалидное кресло, постоянный онлайн, куча колёс, визиты к врачам, которые говорят, мол, чудо, что она вообще жива. Такое себе чудо. Это как посмотреть, — отпивает из термоса и протягивает Нику. — Будешь? Никита кивает, берёт предложенный термос и тоже делает глоток. Внутри как будто кофе, но явно не чистый. Сладковатый, приятно пахнущий и ощутимо отдающий алкоголем. — А с чем кофеёк? — осторожно интересуется Ник — ну, так, чисто ради общего развития. — Ликёр, корица и тростниковый сахар, — перечисляет Нил, закуривая. — Не нравится? — Не, нормально, — улыбается Никита, ощущая, как кофе тёплой лужицей падает в желудок, а замёрзшие ноги вроде теплеют. — Согревает. — Идём, я тебя домой провожу, — улыбается Даниил. — Ты замёрз, в лесу темно, мало ли что может случиться с Зефиркой… — Что со мной случится? — вместо того, чтобы дать по роже, Ник напускает в голос сладкой патоки и намеренно манерно растягивает слова. — Лес я знаю, секс люблю… — Нихуя ты лес не знаешь, — проглотив смешок, качает головой Даня. — И до Красной Шапочки сильно не дотягиваешь. Кроме того, здесь не волков с охотниками бояться стоит. — Никого бояться не стоит, — качнув головой, легко произносит Никита, протягивая руку и помогая Нилу подняться с лавочки. — Идём, рыцарь, проводишь меня домой. Хотя мне было бы спокойнее, если бы я тебя проводил… Домой Ник добирается к половине восьмого вечера, юркает в коридор, прикрывая за собой дверь, заглядывает в зал, где Макс спит на диване в окружении полупустых коробок, накрывает его пледом, выключает фонарь и идёт в кухню. Генератор не тарахтит. В доме холодно, и как-то странно воняет. То ли солярой, то ли выхлопухой — Никита разобраться не может. Проходит по коридору, где лампочки с датчиками включаются вдоль стен, в кухне делает себе пару бутербродов, курит и чистит гранат. Мак заглядывает, видимо, разбуженный шумом. — Ты давно вернулся? — спрашивает хрипло. Ник пожимает плечами. На плите закипает чайник. — Минут тридцать назад, — отвечает, закидывая ноги на соседний стул. — Ужинать будем? — сонно интересуется Максим, устраивается напротив, тоже закуривает, приоткрыв окно. — Ты хочешь? — вопрошает Никита, склоняя голову набок и сдувая с глаз ещё чуть влажную завившуюся прядку. — Я — нет, — отрезает Максим, выдыхая облачко дыма. — Но у тебя растущий организм, ты… — Я, после этой болячки, всё равно не хочу есть, — перебивает Никита нетерпеливо. — И дело даже не в том, что вкуса не чувствую. То есть чувствую, но неправильно. Не в этом дело. Мне тупо ничего не хочется. Только гранаты и мандарины. Ну, или жареной рыбы, которую я семнадцать лет жизни терпеть не мог. Сейчас ничего не хочется. Гранат съем. — А я суп сварил, — тяжело выдыхает Максим, понурив плечи. — Лады, — сдаётся Ник неохотно. — Давай поедим и пойдём отдыхать. У тебя был сегодня насыщенный день. — У тебя тоже, — усмехается Мак. К себе Никита поднимается с почищенным гранатом и чашкой чая. Тулит тарелку на тумбочку, раздевается и, конечно, сдирает запёкшуюся корку с казанков. Ранка начинает кровить мгновенно. Он сидит на краю кровати и в тусклом свете ночника наблюдает, как набухает кровавая капля, а после решает провести эксперимент — опускает руку и позволяет капле сорваться, разбиться о паркет. Слизывает кровь со ссадины, тянется за телефоном, поворачивается и охуевает. Даже фонарик включает, освещая абсолютно чистый паркет. Как открывает переписку — Никита не знает. Осознавать происходящее он начинает, глядя в открытый диалог, в котором светится прочитанным только что отправленное сообщение: «Мой дом пьёт кровь. Ты мне веришь?» Ответ от Нила прилетает моментально: «Я тебе верю».