Wicked games

So tell me you love me (Only for tonight, only for the night) Even though you don't love me

Слюнные железы накачивают рот слюной. Ангел накрывает губы ладонью, смазывая блеск. В желудке плавают кусочки сэндвича, который он купил в вендинге на остановке. Он все еще чувствует текстуру сухой окантовки хлеба, порезавшей его нежное горлышко, текстуру ветчины, сыра и листа зелени, утонувших в майонезе, стенками желудка. Такую инфернальную парашу не подают даже в кафешке, где работает Ангел. Не важно, что ты жрешь. Все равно будешь дрочить глотку над унитазом. Кобени пишет, что ее изнасиловали. Если бы Ангела насиловали, он бы подставил задницу и получал удовольствие. В принципе, Ангел так и делает, но получает определенную выгоду, высчитанную в граммах и расфасованную по зип-пакетикам. Ангел не хочет марать перышки, не хочет ковыряться в песочницах и сливных трубах, пропитываться потом и неоном в клубах, чтобы достать наркоту — для этого у Ангела есть Кишибе. Кишибе сливает на Ангела кучу бабок и спермы. Однако Кобени Ангел советует обратиться в полицию. По автобусу проходится судорога, петли на верхних поручнях вздрагивают. Ангел хочет быть маленьким. Кукольным. Чтобы его голова свободно проходила в пластиковую петлю и ему не приходилось по утрам собирать микробы с мягких обивок сидений. В двери вваливается грузное тело в рабочем жилете, за ботинками тянутся пыльные следы. В салоне пусто — Ангел эфемерен, лишен объектности, поэтому себя за пассажира не считает, — и мужик, перекидывая каску из одной руки в другую, плюхается на соседнее сиденье. Смотрит на Ангела, на конструкцию из костей и крыльев, и тянет мозолистую, мясистую лапу к розовой юбочке, заканчивающейся кружевом чулок 20 den. Кожа Ангела тоже толщиной 20 den: одна маленькая зацепочка — и он расползется, от затылка до кончиков пальцев. Ангел раздвигает ножки, довольный тем, как дребезжат его коленные чашечки. Рука гладит кружева и ныряет в стык бедер. Ангел откидывается на спинку и смотрит на россыпь капель и контуры города, расплывающегося под дождем. Вот бы мужик трахнул его, набив ноздри снежной пылью. Вряд ли у него хватит кэша даже на тонюсенькую дорожку. Единственное, чем мужик сможет набить Ангела — пылью с новостройки и хуем, прорисовавшимся в области ширинки. Мужик улыбается, и желтые, будто прокуренные белки с бесцветными радужками плавают в гармошках морщин. Вокруг губ — морщины. На лбу — морщины. Лицо — сплошная морщина, зубы — гнилой частокол костей. Последняя кровинка в теле Ангела скатывается вниз живота. Откровенное уродство и разрушения привлекают его также сильно, как перспектива нахаркать в кофе посетителям. Хватка мужика слабеет, хуй Ангела твердеет. Бесцветные радужки заливает черным. Мужик сплевывает желтую слюну под ноги Ангела в новеньких Demonia и пересаживается в другой конец автобуса. Ангел меланхолично вздыхает, фоткает харчок на фоне ботиночек с цепями и шипами и закидывает фотку в сторис. Подписывает: «День только начался, а всем уже плевать на меня». Выкачал из мужика два месяца жизни, а взамен ничего не дал. Ангел не любит быть в долгу. Убитые Ангелом крутятся в гробах и дают его телу энергию: у него долгов — целое кладбище. Невыкачанная сперма жмет яйца. Может, сегодня Ангел спустит кому-нибудь в кофе и добавит кокосового сиропа. Ангел распутывает паутину проводных наушников и включает Лил Пипа.

***

До открытия еще полчаса, а Аки уже бегает по помещению, выкрашенному в цвет его глаз. Рукава рубашки закатаны, предплечья переливаются лентами мышц, вены, налитые кровью и остатками жизни — года два-три — рвутся наружу. Он в фартуке с золотым вензелем «В гостях у Ангела», лицо расслабленно, лоб заштрихован иссиня-черными прядями. Ангела обдает желанием сожрать лицо Аки, вывернуть его ребра и залезть внутрь. Бабочки, разложившиеся за выходные, когда Ангел питался только фотками Аки в инсте, бьются о стенки желудка в майонезе и кусочках сэндвича. — У тебя губы синие, — говорит Аки и сбрызгивает стол дезинфицирующим средством ядрено-синего цвета. Тучи раскрываются, луч бьет в стекло кафе и подсвечивает глаза Аки. Дезинфицирующе-синие. — Это помада. — Как у мертвеца. — Припиши меня к дэдинсайдам. Ангел чувствует, как артерии в животе бьются отдельно друг от друга от голоса Аки. Живот — тикающий механизм сдержанного вожделения. — Это какой-то новый культ? Аки стирает капли, и поверхность, как зеркало, отражает полупрозрачного Ангела. Совсем чуть-чуть сбросить, и он перестанет отражаться. — Ты вроде не старый, должен шарить. — Не шарю. В каморке для сотрудников Ангел переодевается в рабочее, стирает помаду и щиплет себя за щеки. Они все так же отливают холодной белизной — Ангел обескровлен, но въебан до вибрации в ноздрях и висках. Кишибе нравится помада Ангела. «На вкус как ежевика». Ангел вкусный, пусть в нем и нет мяса. Ангел не знает, вегетарианец ли Кишибе, и не знает, как выжженными до пепла рецепторами он сумел распробовать помаду. Ангел натягивает перчатки размера XXS, чтобы случайно не выкачать из клиентов жизнь. Согласно должностным обязанностям он должен выкачивать только деньги. Кожа на руках у Ангела вся в мокнущих островках экземы. «Это психосоматическое. Ты демон, человеческие болезни тебе не страшны», — сказала как-то Химено. Если человеческие болезни не страшны, какого хуя Ангел, тогда, болен Аки. Какого хуя он испытывает человеческие чувства? К открытию дождь переходит в снег. Любимая посетительница Ангела Мисс-латте-на-миндальном приходит аккурат в 7:10. Она обстукивает снег с сапог, стягивает с рук вторую кожу перчаток, расстегивает шубку и вытряхивает снежинки из молочно-белых кудрей — похожи на пенку, оседающую по краям стаканчика, но только похожи. Кофейная пенка неряшливая, и ее нужно спрятать под крышку, а вот прятать роскошную, вспененную в самых дорогих салонах Токио копну Мисс-латте-на-миндальном будет сродни грехопадению. Еще до того, как губы в алой помаде озвучивают заказ, Ангел знает, что она закажет. Ангел варит кофе и протягивает ей стаканчик, добавляя «хорошего дня». Хорошего дня он желает только ей. Она протягивает Ангелу купюру в тысячу йен чаевых и уходит, оставляя призрак присутствия: зубодробильную сладость дорогого парфюма, которая так легко перебивает запах кофе. Ангел хотел бы быть, как она. Испускать женственность и быть женщиной. Хотя такие эфемерные нимфы, парящие и без крыльев, не совсем во вкусе Аки. Аки любит женщин немного другого сорта… Девушка Аки вносит в кафе запах сигарет и сиськи четвертого размера в белой майке-алкоголичке под кожаной курткой. Она скидывает куртку грубоватым мужицким жестом. По загорелым плечам ползут змейки лямок от бюстгальтера. Ангел ведет ладонью по своей плоской птичьей груди — у него только ребра, припорошенные кокаином. Кости. А Аки не будет играть в кости. Ангел хотел бы себе пизду. Если надо, купил бы искусственную, с силиконовыми лепестками половых губ и силиконовой имитацией шероховатостей влагалища, и прикладывал себе между ног. Лишь бы Аки ебал его, нависал сверху, потел, чтобы капли пота разбивались о кожу Ангела, чтобы Ангел плакал от удовольствия и Аки обкончал его зареванное лицо, чтобы золотой кулон с гравировкой «Аки+Химено» болтался над лицом Ангела, и он вписывался в этот пример, имел место в жизни Аки, принимал хотя бы пассивное участие; Ангелочек такой пассив, покладистый, послушный, и сам разработает себя или откроет ротик пошире если нужно. Однако анорексичному Ангелочку с отсутствующими сиськами и йогуртовыми волосами, за которые можно подержаться, когда надо, намотать на кулак, например, не стоит даже учиться сосать. Все равно Аки предпочтет мясную одноглазую брюнетку. — Посмотришь за кассой, ок? Денджи скоро подойдет тоже. Аки и Химено удаляются в подсобку. Что они будут делать? Инвентаризацию химии и проверку отчетов по поставкам? Инвентаризацию пизды Химено? Ангел не ест в кафешке, — хотя для сотрудников обед бесплатный, — потому что поставками продуктов занимается Химено. Ангел представляет, как Аки распаковывает клубнику пальцами, которые пихал в клубнику Химено, и кривится, раскладывая по витрине фруктовые сэндвичи. Ангел вздыхает, вспоминая о Денджи. Денджи — тупейший стажер из всех, которые пытались устроиться в кафе. Со стажерами у Ангела разговор короткий. «Привет. Я тот самый, худой, в розовой одежде, плюющий и спускающий ангельскую кончу в кофе посетителям, которого ненавидит весь коллектив и обожают мужики околопреклонного возраста. Сам/сама тут разберешься, ок?» Ангел мог бы торговать телом на вебкаме. Стать элитной проституткой. Нимб и крылья не жмут. Ангел мог бы купаться в деньгах и не кататься каждое утро в проперженных автобусах в кафешку Аки, которая потихоньку скатывается в минус по прибыли. Но если скатывается Аки, то Ангел скатится следом. Даже на дно Ада.

***

Мистер-капучино, Кишибе, приходит в разное время и по нескольку раз. Он не носит перчатки. Сухая, раскаленная на холоде кожа натягивается на кости, пока он копается грубыми пальцами в недрах бумажника. Ангелу всегда страшно: сделай Кишибе лишнее движение, и кожа разлезется, обнажит плоть, и сам он выглядит так, будто разлазится, как мокрая салфетка. Остатки былой густоты волос всколочены, от высокого лба с морщинами тянутся залысины, под глазами тяжелые мешки, и горбится он, выпятив подбородок так, будто мешки тянут его к земле. Губы обметаны, в уголках — паутинка засохшей кожи. В полах пальто мелькает помятая рубашка в застарелых пятнах кофе. Купюры тоже омерзительно помятые: Ангел разглаживает их под прессом ладоней и украдкой наблюдает за Кишибе. Он отвечает на звонок и резко прижимает стакан к груди: крышка отсоединяется, кофе брызгает на рубашку, поверх старых пятен, однако Кишибе не ебет. Ебать он будет Ангела, как только закончится смена. Ангелу не нравится смотреть на таких, как Кишибе. После них глаза затягивает серой дымкой, сквозь которую все, что попадает в поле зрения, отдает безнадегой. Унынием. Несовершенное, неаккуратное, разлагающееся — Кишибе не опускает с небес на землю, а бросает головой вниз. В голове повисает звон, напоминающий об одном — Ангел точно такой же. Очки, нацепленные на рубашку, и тяжелая бритая челюсть. Сигареты и крем для бритья. Солнце ушло в отпуск на долгие зимние месяцы — и зачем ему очки? Кишибе наблюдает. За каждым движением. Считывает, высчитывает, сколько грамм уломают Ангела на слюнявый отсос на заднем сидении служебной машины. — Давай еще. Капучино. Ангел чувствует себя голым. Смотрит вниз, на форменную рубашку. Пуговицы застегнуты. Незаметно ныряет рукой под передник, проверяет ширинку — тоже застегнута. Однако спокойствие не возвращается. А Кишибе будто добирается взглядом до молнии на позвоночнике и расстегивает, снимает с Ангела кожу, заглядывает в обезжиренное нутро. В тишине кофейни голос Ангела оглушает его самого, и кричать так было незачем: Кишибе не отходил от стойки. Ангел надевает крышку на кофе, едва сдерживаясь, чтобы не выблевать сэндвич прямо на пенку. — Ты людей по заказанному кофе запоминаешь? — С кофе общаюсь чаще, чем с людьми. Приходите к нам еще. Последняя реплика дается Ангелу особенно тяжело. Недолгий контакт с Кишибе тяжелый — тяжелый, как залегший на дно желудка пончик после недели на питьевой диете. Посетители не смотрят в глаза, не разглядывают одежду: они воспринимают персонал как автомат с кофе, который здоровается, озвучивает сумму к оплате и желает хорошего дня. Им нет никакого дела до того, что представляют из себя работники как личности, им все равно на их настроение, настоящее-прошлое-будущее: какие могут возникнуть вопросы к одушевленной машине? Разве у нее может быть настроение, переживания и тревоги? Ангел, конечно, выделял и запоминал только тех посетителей, которые хоть чем-то отличались от других. Отличались люди друг от друга немногим, зачастую упаковкой, а до начинки Ангелу не было смысла добираться. С людьми Ангел поступает как с едой, у которой только верхушка вкусная. Но Кишибе… ему было не все равно. Он смотрел — точно смотрел, это не додумка, не мираж, навеянный голодом, нет. С другими Ангел становился прозрачным, парящим над землей, ощущал только свои мысли, но тело… воздушный шарик. А под взглядом Кишибе у Ангела есть кожа, волосы, руки, нос, губы, есть грузный физический каркас. Он не просто готовит кофе и принимает оплату. Он тоже типа «человек», и его можно заметить. — До скольки работаешь, цветочек? — Мы работаем с восьми до десяти. Кишибе нравится играть в игру: сегодня я тебя знаю, завтра — нет. — С вас 500 йен. Кишибе шлепает лапой с купюрами по стойке. 200 йен чаевых. — А ты сколько стоишь? Ангел стоит дорого — жирнющая дорожка и пачка Мальборо. Ангел смотрит на Кишибе. Кишибе улыбается. Он знает, сколько стоит Ангел.

***

Пока нет посетителей, Ангел копается в инсте. В инсте Химено. Химено фоткается исключительно с зашоренным эффектом блесток. Губы на пол морды, единственный глаз так увеличен, что заползает на лоб. Даже заплатка на месте левого глаза в блестках. Какой ебанутый гламур. Интересно, когда она фоткает свою пизду для Аки, то тоже через фильтр с блестками? Ангел меланхолично опирается на стойку и представляет клитор и половые губы Химено в инстаграмных блестках. Интересно, когда Аки лижет ей, она добавляет в съедобную смазку пищевые блестки, и вымазывает этим свою пизду? Ангел смотрит на губы Аки, проговаривающие позиции из меню клиенту, но блесток не замечает. Химено с широченной улыбкой желает Ангелу хорошего дня и выпархивает из кафе. Будь у Ангела пизда, будь у Ангела Аки, он бы не выпускал его красивую голову из плена своих худеньких бедер и держал за волосы на затылке, пока Аки не вытрахал бы из него искры оргазма, которые не сходили бы с губ, не счищались с зубов. Химено — просто тупая, скучная пизда.

***

К обеду у Ангела нет сил, чтобы работать. Изнасилованная Кобени не вышла на смену. Денджи возится с заказами. Ангел отпрашивается у Аки купить пирожок с вишней в Маке напротив. Ангел весит 39 килограмм и вот-вот упадет в обморок. — Который раз ты уже бегаешь туда? — Я только за кофе отходил. Вчера. — Не видел тебя за кассой, когда тут очередь в обед выстроилась. — Ладно. Не хочешь, чтобы я ел — пожалуйста. У Ангела дрожит голос. Дрожат коленки и слезы в уголках глаз. — В следующий раз приноси с собой обед, — мягко говорит Аки и отворачивается. У Ангела даже посуды нет. Ангел разбивал тарелку за тарелкой за каждую совместную фотку Химено и Аки в инсте с времен, покрытых цифровой плесенью и сепией, когда Ангела еще в Бюро не было. Хрустальные кости Ангела бьются от слов Аки, от его серьезности, которой не было на работе в Бюро — на миссиях в Бюро он прижимал Ангела к сердцу, позволяя выкачивать из этого самого сердца день за днем, неделю за неделей жизни. Ангел порой возвращается к месту, где Аки обнимал его. Здания восстановили, дороги выстлали новым асфальтом. Но стоит Ангелу моргнуть и он снова там, в эпицентре разрушения, где плавился даже воздух, где обгорали крылья, где Аки касался его волос носом и не отпускал из жизни. Ангел возвращался в парк, где ел мороженое с Аки. Ларек давно закрыли, поэтому Ангел тупо сидел на лавочке и смотрел в безразличное небо. Все его попытки похудеть и обновиться, сбросить ностальгию в виде жира от прошлой жизни бессмысленны, пока Аки жив. Иногда Ангелу кажется, что он придумал Аки, придумал моменты, проведенные с ним. Потому что Аки в этой новой жизни без Бюро и миссий все равно — будет Ангел жить или не будет. Аки плевать на Ангела. И будет легче, если Аки умрет. Когда умрет. Ангел не может обнять себя как обнимал Аки. Ангел пробовал, но его руки слабые и маленькие, и обе ладошки с размером, как одна ладонь Аки. Кишибе обнимать не умел, сдавливал крылья, собирая плечи в горсть. Аки обнимал, чтобы спасти. Кишибе обнимал, чтобы спасти, но непроизвольно ломал. Если бы только Ангел был с Аки… Он бы отказался от своих главных удовольствий: голода, кокса и Кишибе. Он бы набрал веса — не того, что в пакетиках, — а мяса. Жира. Привел бы свою жизнь в порядок. Ангел съедает пирожок с вишней и выблевывает его в унитаз в желтых подтеках мочи. Ангел ненавидит свое тело. Он проклинает тело, потому что какого хуя оно справляется со всеми биологическими, опущенными, человеческими задачами типа перекачки крови по венам, наполнения кишечника дерьмом, мочевого пузыря — ссаниной, а сердца — любовью? Ангелу нихуя не нравится быть почти человеком. Единственное, что ему нравится — от человеческого — ощущать вкус брызгов после смыва. Есть в этой хлорированной горечи с запахом сирени истина, точка разрыва, откат от демонского, возвышенного. Синергия желудка и сливной системы туалетов в Маке. И нет нужды в курсах похудения от инстаграмных анорексичных шлюх-наебщиц.

***

После смены Кишибе заезжает за Ангелом, и они полтора часа пробираются сквозь снежные тромбы в венах города. Сегодня Ангел решил быть хорошим, Ангелом, и не добавлял в заказы отсебятины. Отхуятины. Отслюнятины. Чтобы накопить себя для Кишибе. Уже дома Кишибе целует пальцы Ангела сквозь чулки, а затем снимает и чулки, подхватывая зубами кружевные края. Пропихивает кончик языка между каждым пальчиком Ангела, целует пятку, кусает играючи и рычит, задевая какие-то совершенно удивительные чувствительные участки. Ангел мечется по подушкам, как одурелый. Прячет личико в сгибе локтя. Кишибе раскидывает его бедра в стороны, ложится сверху, вылизывает безволосые подмышки и полирует языком ребра, которые Ангел полирует диетами. А затем по очереди затягивает соски Ангела в рот. Он роется в Ангельской плоти, как роются в мясе, которое готовят к полноценной разделке и приготовлению. Пальцы-молотки отбивают самое нежное, самое чувствительное, тянут тонкие мембраны в стороны, чтобы проникнуть внутрь. Кишибе хочет проникнуть в Ангела через то, что между ягодиц, а Ангел хочет, чтобы через то, что в его глазах и черепе. Ангел ощущает нечеловеческую силу Кишибе, и эта сила вызывает отторжение и восторг. Сильный до боли. Когда Ангелочек пожаловался, что Кишибе слишком резок, слишком силен, слишком груб… Кишибе назвал это страстью, которую демонам не понять. А еще — нежностью. Предельной нежностью, кристально чистой. Если у него нежность такая болючая, если нежность оставила на поверхности Ангела синяки, а внутри — надрывы, то какова его грубость? Этот голод в глазах. Отчаяние в руках. Отчаянные руки, рвущие плоть. Влажная горячая кожа под пальцами Ангела. Неприятно до восторга, до боли в члене, налившемся кровью. Он будто стоит у открытого огня и вертит Ангела…. На вертеле. Не более. Ангелу не нравится лежать на кровати Кишибе, как на прилавке. Но он лежит и позволяет фаршировать себя членом. — М-м-м, Ангелочек, ты такой хрупкий, — лапа Кишибе щупает позвонки Ангела. Кишибе одной рукой мог бы обхватить ребра Ангела, его лопатки, ключицы, Ангел легок на перо и тонок на кость, Ангел, истинно высшее существо, — а сколько ты весишь? Ангел опустошает рот — член поддергивает верхнюю губу. Тоненькая кожица, такая же тонкая, как на зрелом персике, трескается. — 39. — Ах, какой ты маленький. Беззащитный. Бледный. Ходячий мертвец. Ангел — ходячий мертвец. Кишибе — ходячий мертвец. Ангел гремит костями, Кишибе — демонами-цацками, заполнившими его тело, как шкатулку. До отказа. Они не дают Ангелу выкачивать из Кишибе жизнь, так, маленькими порциями. Хоть желудок у Ангелочка и маленький, зато демонский голод — запредельный. — Ты такой приятный, — Кишибе прочесывает перышки, — а язык какой… добавь пальцы. Я уже скоро. Ты только не спеши… Только с Кишибе Ангел может трахаться на равных. Потому что Кишибе сильнее Ангела. Ангел сглатывает горькую кончу и вытирает губы. Затем ложится Кишибе на грудь. Кишибе закуривает — волосы Ангела больше не будут пахнуть сказкой. Только ядом из легких Кишибе, дымом мерзких сигарет. — Ты же мусор. Ну, охотник, — Ангел ведет пальчиками по ключицам Кишибе, тянет: волосок за волоском, путаясь в серебристой проволоке, — сделай мне магшоты. Кишибе перехватывает ручку Ангела и спускает на влажную поросль у члена. — На кой? Забайтить Аки, который даже не подписан на Ангела в ответ. Ангел байтил своих подписчиков (Денджи, Пауэр, Химено и Кобени) фотками своих костей, дорожками кокса на старом журнальном столике, порезанными руками и плоским белым животом в надежде, что про него начнут говорить. Донесут Аки. Но всем плевать. А Аки — больше всех. «Я тебя люблю пошел нахуй (02:32)», — написал Ангел Аки, когда узнал, что они с Химено в отношениях. Он приехал к дому Аки, объебанный вусмерть, и сидел на холодном парапете. «выходи погврим (02:33)». «не могу, я не дома (02:33)». «я приеду где ты (02:33)». Аки не ответил. Ангел названивал ему, но Аки не поднимал. «возьми блять трубку (02:35)». «не могу говорить, я не дома (02:40)». Ангел пересел на автобусную остановку и бился затылком о стеклянную стену с объявлениями, пока не образовалась трещина, пока его терпение не пошло трещинами, пока не выдавил из гнойников под черепом все, что ему доверил Аки. «еби свою тупую суку и сам иди нахуй (02:41)». «твоя семья умерла из-за тебя и больше семьи у тебя не будет потому что ты сдохнешь через два года (02:41)». После этих сообщений Аки удалил всю переписку и заблокировал Ангела. Ангел заблокировал его в ответ. Ангел поначалу испытывал облегчение и легкость, однако они мутировали в вину. Стыд. На работе Аки общался с ним исключительно по рабочим вопросам. Никаких «как ты», «береги себя», «что делал на выходных». Нити прошлого, и так истончившиеся, окончательно оборвались. Спустя неделю Ангел выкатил ему сообщение с извинениями и объяснениями, признался, что зависим и что плохо себя контролирует, когда обдолбится. Аки разблокировал его и написал только «спасибо». Ангел до сих пор не понимает, за что. Обратно Аки на него не подписался. И личных вопросов не задавал. — В инсту мордашкой поторговать. — Прости, Ангелочек. Тебе могу организовать только камшоты.

***

Волоски на лобке, которых Кишибе касался губами, пальцами, языком, отросли. Ангел не хочет избавляться от них. Как там говорится, волосы хранят память? Даже волосы ниже пояса. Ангел записывается на глубокое бикини. Записаться бы еще на ампутацию губ и горла, которые запомнили текстуру хуя Кишибе, вкус прокуренных пальцев и языка. Ампутировать низ. Побриться налысо. Выжечь поры. Продезинфицироваться до костного мозга. Ангел спутался с хуем Кишибе, когда работал в Общебезе. Тогда с Ангелом хотели спутаться многие охотники и демоны: педовочка-Ангел привлекал их своей няшной мордашкой и няшным хуем. Их привлекала перспектива насовать в Ангельский нежный и красивый, как ему говорили, ротик, и девственную, смертоносную задницу. Смотрящий на всех с высока, циничный и озлобленный Кишибе в присутствии Ангела проявлял ангельское терпение и нежность. Он рассказывает про других демонов, будто Ангел уже знаком с каждым, а сегодня — только второй день, когда Ангелу поставили (подложили) Кишибе. Забавно, что он так легко говорит о людях в своем окружении, будто пускает Ангела в свое окружение, в себя, в свою жизнь. Сигнал о том, что Ангел опять вляпывается в ситуацию, когда его приобщают к особенному, как было с Аки и Химено, либо Кишибе неразборчив в социальных связях. К списку социальных бабочек, моральных проституток, приписываются тренера Общебеза. Бармены, барыги, проститутки, секретарши Общебеза тоже в этом списке. — Пошли в тренерскую, — говорит он. Ангел еле успевает за ним. Шаг охотника, шаг уверенного, идейного человека. В голове у Ангела сонный туман — он боялся проспать и подрывался несколько раз ближе к утру, каждые два часа, потом прошел 30 минут по беговой дорожке на 4 уровне и запыхался. Во рту пересохло. Тренерская Общебеза — каморка с белым столом на хромых, кривых ножках, миниатюрным холодильником, стулом, маленьким кожаным диваном (с виду — новый-новый), и оранжевыми шкафами до потолка. На столе стоят кружки: Барби, Железный человек, Тор, (тренера, видимо, феминисты и поклонники Марвел), контейнеры с едой и чем-то обезличенным в целлофановых пакетиках. Кишибе ставит посередине комнатки стул и пытается сделать Ангелу массаж. Крылья мешают добраться до мышц спины, и он говорит: — Ложись сюда. Кожаный диван как покойник — ледяной. Ангел начинает дрожать то ли от холода, то ли от волнения, шутит про «где-то я видел видео, которое начиналось похожим образом…». Поначалу он действительно крепкими, точечными движениями разбивает окаменевшие, защемленные мышцы плеч через футболку. Нажимает крепко, до скрежета костей. Ангелу кажется, будто Кишибе пробьет его грудную клетку с обратной стороны и доберется до сердца, хотя… Ангел не дурачок. И прекрасно понимает, что не сердце нужно Кишибе. Ангелу то больно, то сладко-хорошо от спадающего напряжения. Сначала Ангел прячет стоны за глухими выдохами, а затем перестает сдерживаться. Случайно стукает носком кеда по шкафчику. Кишибе воспринимает это как разрешение на большее. Он задирает футболку Ангела и проходится так, кожа к коже. Кожа Кишибе — раскаленная, прижигающая. Он находит точки, в которых Ангелу больнее всего и приятнее всего, и начинает работать только с ними, слушая его жалкие поскуливания. — Какой ты чувствительный. Ангел мямлит что-то невнятное. Руки Кишибе спускаются к ягодицам, все по той же схеме — сначала трогает сквозь ткань. Потом спускает треники и трусы. Ангел не знает, почему не останавливает его. Чтобы отвлечься от его рук, рассматривает кафельный пол. По углам целые поселения крошек. Некоторые почернели, скукожились и стали частью плинтусов. — А у вас тут не убирают что ли? — Да мне как-то все равно. — Я думал, вы педант. Он тяжело дышит. Это уже не массаж — он откровенно щупает Ангела за задницу, массирует ноги. Ангел с запозданием понимает, что Кишибе возбужден. Он просит лечь на живот и говорит «аккуратно, стол». Ангел ложится, и Кишибе разминает ему бедра. Рука прокладывает путь все выше и выше, до критической точки, до стыка между ног. Ангел случайно зажимает его руку. В нем силы как в пятидесяти Ангелах. Они так близко, что Ангел видит каждую трещинку в коричневом разбитом зеркале глаз напротив. Мушка у зрачка правого глаза. Ресниц почти нет, только пара волосинок, трогательно изгибающихся кверху по краям. Он говорит с придыханием о том, какой Ангелочек красивый и нежный. Как «маленькая тусовочка еще никого не убивала». Не в случае с Ангелом. «Нет», — говорит Ангел, отодвигая его крепкую, как толстая ветвь, руку. Рука Ангела по сравнению с рукой Кишибе — тоненький ломкий стебелек. Кишибе давно врос в почву жизни, а Ангела пригибает к земле любым дуновением. Ангелу понравилось ощущаться его силу. Мощное предплечье и нежная хватка пальцев на соске. Его не останавливает «нет». Пальцы проезжаются по соску вновь и вновь. Ангел чувствует, как от груди к бедрам сбегает огонь. Нельзя. — Не нужно, — на выдохе бросает Ангел и прикладывает усилие, чтобы убрать руку. — Нет? — переспрашивает Кишибе. Задыхается. Взгляд мечется от глаз Ангела к губам. Ангелу страшно, что Кишибе поцелует его. Если поцелует, Ангел не будет сопротивляться. — Нет. Прикосновение исчезает. Кишибе отсаживается. Ангел скрещивает руки и ноги и говорит Кишибе, что разочарован его поступком. Кишибе буднично бросает, что хочет трахнуть Ангела. Просто хочет и все, вне зависимости от присутствия остальных за дверью тренерской и в жизни Ангела. Просто «я тебя хочу», — такое смелое и откровенное, открытый огонь, который подпаливает крылья. Когда Ангел идет домой твердым солдатским шагом, у него то сладко саднит внизу живота, то хочется выблевать прикосновения Кишибе, его пальцы, его губы, его растрескавшиеся глаза. На следующее утро Ангел долго думает, идти на тренировку или нет. Размазывает шоколадные шарики, разбухшие в молоке, по краям тарелки. Пойдет, когда закончатся тренировки с Денджи и Пауэр. А может, и не пойдет. Кишибе играет. Хочет, чтобы Ангел думал о нем, голодал. Кишибе — единственный, кто может касаться Ангела без перспективы сдохнуть. Сделай он то, что сделал, на день позже, и Ангел позволил бы все. Похоть затапливает до краев, и Ангел дрочит до темноты в глазах. И еще, Ангел с запозданием понимает, почему Кишибе повел его в тренерскую. Ни камер, ни лишних глаз. Если бы Ангелу не понравилось, Кишибе бы мог защититься. Он жесток и жЕсток, но на всякий случай…. Он боялся. Вот его точка слабости. Он боялся, что Ангелу не понравилось, и Ангел сказал, что не «понравилось», но другими словами. «Торопите события, разочаровали, фундаментальная разница в возрасте». Когда они говорят на тренировке, Ангел мельком оглядывает его промежность, туго обтянутую шортами из хлопка. Успевает сосчитать каждую складочку по обе стороны от члена. В голове Ангела формируется сцена: теперь он сидит перед Кишибе на коленях, посасывает его указательный палец, смотрит в глаза исподлобья, а затем берет в рот безымянный, и до отупения водит по следу от обручального кольца, чтобы он исчез, слился с кожей. Потом он трется носом о его бедра. Бедра крепкие, с вырезанными как в мраморе мышцами. Об промежность. Целует его член сквозь ткань, водит языком до мокрого пятна — от языка Ангела или от его члена Кишибе? Ангел становится дурным. Когда спрашивает про жену, Кишибе отвечает пренебрежительно и раздраженно. А ведь она подарила ему сына, и в 2020, судя по подписям под фотками в инсте, была его красавицей и гордостью. Сейчас из гордости только сын. Он не уважает свою жену за то, что она подарила ему гордость. Тщеславный, эгоистичный, «если я себя не буду любить, кто меня будет любить»? Никто и не будет, потому что он сам не позволит. Он никому не доверяет, но хочет довериться. Ангелу его жаль и не жаль. Ангелу хочется его утешить и усмирить. Но он понимает — Кишибе не переделать. Ангел в коротких шортиках. Ангел зовет Кишибе в тренерскую и просит Кишибе сесть на диванчик. А сам садится сверху. Склоняется к уху и говорит: — Трогайте. Кишибе поднимает майку Ангела и ласкает соски шершавыми пальцами убийцы, убивавших таких, как Ангел. Левый сосок, особо чувствительный, Кишибе вылизывает широким теплым языком. Другой рукой хватает Ангела за шею и тянет на себя. Целует, передавая слюну со вкусом табака и виски. Ангел мучительно медленно трется о его промежность, постанывает, разрывает поцелуй и запрокидывает голову. Кишибе вертит им, как хочет. Ангел отсасывает Кишибе и задыхается, когда Кишибе кончает, загнав член глубоко в глотку.

***

Кишибе отвозит Ангела домой и дает кокс. Очень много кокса. По пакетику за каждый камшот. Кишибе накачал Ангела спермой и парочкой дней из своей бесконечной жизни. Ангелочек-спермоприемник. Ангел не удерживается и пишет Аки в инсте. До зуда в перышках хочет заглянуть под глянцевый покров его красивого лба, но он ни в какую не пускает. Отвечает односложно. Аки не интересны проблемы Ангела с питанием, не интересны вены, забитые наркотой, сердце, забитое Аки. Ангел отбрасывает телефон и смотрит в потолок, пока не отключается. Отключается ненадолго — вся голова в обрывках сна, где Аки трахает его. В трусиках горячая сперма. Ангелу хочется написать ему «скинь свой адрес и время, когда свободен». Руки Кишибе все еще на нем. В горле стоит семя Кишибе. Кожу стянуло от слюнявых поцелуев. Он облизывал Ангела, как мороженое. Ангел не ходил в душ. Не хочет. Надеть бежевое белье, обшитое сердечками, к Аки, правда, не хватает чулок, накинуть плащ, перед этим выбриться, намазаться кремом и крепко надушиться, и в такси. Он бы попросил Аки раздеть себя. Распаковать. С одной стороны, поступить безрассудно, с другой — не торопиться. Познать свое тело в его руках, и его тело — в своих. Потрогать, погладить, поцарапать. Обвести языком мышцы предплечья. Ангел плавится, когда видит их. И кадык. И ключицы…

***

Ангел зарывается лицом в пакетик и вдыхает часто и быстро. Кокс не успевает растаять на его теплых слизистых. Ангела выбрасывает из комнатки в сознании, сплошь обклеенной фотографиями-воспоминаниями об Аки, и забрасывает на заснеженную пустошь кайфа. Ангел отключается и просыпается закованным в плотную пленку пота. Дотрагивается до раскаленного лба. Легкие скукоживаются до горошин. Он пытается дышать, но воздух не проходит сквозь суженные ноздри и горло. Ангел может официально заявить, что ощущения от передоза — самые хуевые в его жизни. О самовнушении о передозе. Он не сдохнет от кокса. Он вообще ни от чего не сдохнет. Ангел пожизненно заключен в тюрьме своих костей. Он лежал в ванной со льдом и курил после смен. Складировал окурки в раковине. Раковина-пепельница. На завтрак Ангел загребал ложкой окурки в тарелку, заливал обезжиренным молоком и ел. Сытный завтрак на ноль калорий, который не вызывал смертельного отравления. Кулинарные эксперименты вышли далеко за пределы обычной еды. На окурках Ангел не остановился — ел булавки и декоративные гвоздики. Иголки. С последними вышло не очень: они просто цеплялись за его нежное мясо. Ангел блевал кровью с молоком и не умирал. Кишибе потом пинцетом выковыривал иголки и лечил изувеченное горлышко Ангела членом. Ангел даже выпрыгивал с пятнадцатого этажа. И перышко не слетело. Ему не сдохнуть. Сердце мечется по грудной клетке, бьется о ребра, тело немеет — даже крылышки, — но он, наконец-то, не ощущает свой вес. Он набирает Кишибе и вслушивается в гудки минут десять. Сбрасывает сообщение: «на утро найдешь меня сдохшим от передоза. Закажи мне розовый кокет-гроб в форме Hello Kitty». На часах — пять утра. Ангел скидывает это же сообщение Аки, а спустя минут десять звонит. Аки поднимает. Из каши зубов, языка и внутренней поверхности щек Ангелу удается разъяснить ситуацию. Аки говорит, что приедет через десять минут вместе с Химено — она проходила курсы оказания первой помощи. Пульс к моменту их приезда падает до 130. Ангела укладывают на кровать, под ноги подкладывают подушки, чтобы они были выше уровня головы. «Ты не можешь умереть от этого, котеночек, — говорит Химено, по-матерински поглаживая Ангела по лбу, отклеивая волосы от вспотевших висков, — ты просто очень впечатлительный». Возможно, и впечатлительный. По крайней мере, Ангела впечатляют сиськи, туго обтянутые синей водолазкой. Он бы хотел припасть к ним и высосать из них содержимое. Молоко. Жир. Кровь. Кожу. Выжрать ее грудь до ребер. Катать соски на языке, как мармеладки. Аки делает чай — у Ангела не было чая. Видимо, они привезли его с собой. Из семейных запасов. Химено отпаивает чаем Ангела. Завтра Ангел проснется опухшим, со значительным привесом в области мешков под глазами и мешком живота. Они сидят с ним до открытия кафе. Аки говорит, что у Ангела сегодня выходной. Ангел засыпает. Ему снится, как он рождается. Не из недр Ада, под звуки бензопилы, а выходит из влажного, скользкого пространства, сжимаемый плотью со всех сторон, под крики Химено. Он рождается уже взрослым и взрезает крыльями плоский живот Химено, которая не сидит на диетах из кокса и сэндвичей из вендинга. Ангела подхватывают в несколько рук в перчатках. Он покрыт бело-кремовой жидкостью, немного жирной массой, остатками крови и околоплодных вод. Химено, разбросанная по родильной кушетке, ниже сисек похожа на раскрывшийся кровавый бутон. Ангел просыпается от тяжести в мочевом пузыре. Пока ссыт, думает, как круто бы было трахнуть Химено. Побывать там, где был Аки. Спустить в цветок из мяса, из которого он родился этой ночью. Снять с Химено каждый поцелуй, каждое касание Аки, и замарать собой. Выкачать каждый день, проведенный с Аки, из летописи ее жизни. Кишибе заваливается в бабушатник Ангела с трехэтажным матом, любимым энергетиком и кислыми мармеладки Ангела. За вчера он съел пару ложек шоко-шариков с молоком, бургер и выпил Cola Zero 0,5. 642 кк. Кишибе тащит Ангела под плюющуюся кипятком лейку душа и выливает на голову половину бутылки детского шампуня «Для маленьких принцесс» с запахом жизни в замке из белого мрамора, розовых роз и поцелуев принца, вызволившего свою принцессу из плена злого-злого дракона. Затем обтирает Ангела единственным, вечно влажным полотенцем, от которого тянет плесенью, и тащит в спальню. — Зима на улице, — бурчит Кишибе заржавелым голосом, — ты в ебаных кружавчиках только ходишь, принцесса? — Я не мерзну. Ангел глубоко заморожен кокаином. Внешний холод ему не страшен. Кишибе надевает на него несколько маечек, широкие джинсы, обшитые блестками, и помогает завязать шнурки на кедах со сломанными задниками. Они гуляют по парку. Ангелу не хочется гулять. Но ему нравится разница в росте с Кишибе. Кишибе высокий, как Аки. Он бы мог завернуть Ангела в свою подмышку и украсть. Злой-злой дракон Кишибе, который под вечер утащит в свою нору ебать рот принцессе-Ангелу. И никто не придет спасать Ангела. У его голубоглазого принца уже есть голубоглазая принцесса, и дети у них тоже будут с голубыми глазами, а не с червоточинами, как у Ангела. Кишибе говорит, что ему интересно попробовать 69. Ангелу интересно попробовать питаться онли бургером, Cola Zero и телесными жидкостями Аки. Ангел устал от гастроклаустрофобии.

***

Ангел берет телефон и клянется себе — если Аки в сети, то он позвонит. Выскажется. Признается. Будет умолять до последнего. Приедет к Аки и будет стоять на коленях под окном, пока солнце, снег и ветер не смоют его с лица земли. Аки в сети. Ангел щелкает пультом: по единственному бесплатному каналу крутят «Любовное настроение». Ангел достает из кармана пакетик и втирает кокс в десна, пока смотрит фильм — вальс красно-сине-зеленых кадров тоски и обреченности. Кокс вместо попкорна. К полуночи Ангел видит в инсте у Химено новый пост. Тест на беременность с двумя полосками в ебучем фильтре с блестками и подписью «скоро стану мамочкой!!!». Ангел скользкими от пота и серозной жидкости пальцами ищет профиль Аки. Аки постит с частотою в почти никогда. Ангел нажимает на сторис. На фото — Химено с фирменной улыбкой и Аки позади, обнимающий ее за живот. Сердце так сильно бьется, что в какой-то момент останавливается, и в груди становится холодно, будто сердца больше нет. И Ангел понимает, что умер на несколько секунд. Он отбрасывает телефон. Ходит по комнате туда-сюда, жует волосы. Внутренности обваливаются в живот. Ангел набирает Кишибе и спрашивает, мол, что вы там говорили о 69, и долго блюет желчью под плач подтекающего унитаза. Ангел плачет вместе с ним. В такси Ангел скидывает Аки СМС: «я увольняюсь. пусть ваш ребенок сдохнет». Последнее предложение удаляет. Химено подарит Аки жизнь. Ангел может дарить только смерть. Ангел заваливается в квартиру Кишибе с ревом и падает в его руки. Кишибе подхватывает его под коленки и уносит в гостиную. Ангел плачет и кричит, — плакал он так только однажды. Когда узнал, что Химено живет с Аки. На обеде Аки кратко бросил, что «предоставляет жилплощадь» ей и ее кошке и собаке, пока она ищет квартиру, где можно поселиться с питомцами. А Ангел все думал, кто же приглядывает за ее кошкой и собакой, пока Химено на миссиях. За кошкой Анто и псом. Имени пса Ангел не спрашивал и не хотел. Он не любит собак. У Ангела есть своя, бешеная, зубастая, у нее двадцать четыре челюсти на каждый год по меркам человеческой жизни. Так вот, Химено. С первого дня Ангела пробивало, его изоляцию, его кожу-изоляцию пробивало в ее присутствии. Коротило. Воротило. Без причины. Как-то они столкнулись в оружейной, и Ангел начал швырять пистолеты и пули. Его злила Химено, и он не понимал, почему. Ничего не хотелось делать, когда она оказывалась рядом. Конечно, Ангел ей завидовал в чем-то. Он всей правды не знал. Она, наверное, хорошо сосет. Или чем там женщины могут привязать к себе мужчину. Ангел тоскует по их с Аки ребенку. Как можно тосковать, как можно горевать по тому, кого не существует и не может существовать? Интересно, какие бы у нее были глаза? Почему-то Ангелу думается, что была бы девочка. С голубыми глазами. Глазами, которые он так полюбил. Которые он видит, когда закрывает свои. Наверное, он обречена ждать дня, когда они встретятся. С Аки. С их дочерью. Без Химено и Кишибе. За пределами этого мира, где Ангел — хуеносец с раздолбанным очком в бабских шмотках. — Ну что ты, маленький, — говорит Кишибе и гладит Ангела по голове. — Так плакать. Хочешь, я буду твоей взрослой любовью? Все равно твоему патлатому недолго осталось. Хочешь? Ангел не хочет. И кивает.