90 секунд до полуночи

1963 год 23:48 — подписание Договора о запрещении ядерных испытаний в атмосфере.

Вот уже четверть часа Соуп разглядывает лицо капитана. Скользит взглядом по идеально выбритому подбородку, тонко сомкнутым губам, бредёт выше до ровного носа. Единственное, что хоть как-то выбивается из выхолощенной картинки, — залом в основании носа, в том месте, где капитан им недоволен. Диапазон эмоций этого робота не шире того расстояния, на которое раздвинулись ноги Эдди Гольдштейна, когда в старшей школе, прогуливая уроки, забредший в кинотеатр навеселе, юный МакТавиш обнаружил одиноко сидевшего одноклассника, а, подсев, осмелел и охерел до нужной степени, чтобы попытаться втиснуть ему между коленок свою ледяную от нервяка ладонь. Отхватил он тогда знатно. Эдди хмурился и не разговаривал с ним до выпускного. Смотрите-ка, прямо как кэп. Залом расправляется, когда капитан, ввинтившись в Соупа взглядом, вздёргивает брови, и до Соупа доходит, — тот о чём-то его спросил. — Чего? Н-да, сто из десяти, повышение до лейтенанта ждёт тебя после тупорылого «чего?» лет эдак через пяток, когда кэп отойдёт и снова заговорит с тобой, МакТавиш. — Говорю, у тебя больничный, сержант, — когда начальство раскидывается званиями — это не к добру, но Соуп, признаться, привык к тому, что светлых эмоций он у капитана не вызывает примерно никогда. Служа под его командованием третий год, он так до конца и не привык к тому, что кто-то может не выражать собой ничего. Соуп кочевряжился перед капитаном, доводил его первый год после назначения скорее потому, что хотелось получить от мужика хотя бы намёк на эмоцию: подошло бы что угодно, от улыбки до истеричного крика. Капитан переносил его приступы с постной миной, пока Соупу не надоело. Атмосфера в команде стояла… сносная. Обычная, ничего не выражающая атмосфера, на фоне которой пресная овсянка из столовки сошла бы за блюдо из ресторана Мишлен на три звезды. — У вас вечно не хватает рук для бумажной работы, — Соуп крутит этими самыми руками и лучезарно улыбается. Не хочется, чтобы сейчас прогнали поганой метлой; дома — скукота, за первый месяц, как его выпустили из госпиталя, он пересмотрел всё из списка «Оскар» за те два года, которые таскался по чужим землям с согревающей бок винтовкой. Половины концептуального кино он не понял, переключился на сериалы, но даже с его способностью залипнуть в телек на долгие часы, не смог погрузиться ни в один из сюжетов. Найденные с момента переезда судоку теперь лежали на прикроватной тумбочке разгаданными на лёгком уровне; из страниц со средним и сложным Соуп собрал себе зоопарк из оригами. После взрыва в сирийском лагере его эвакуировали почти сразу. Соуп смутно запомнил врача; лампы медотсека подогревали сетчатку; и сильно тошнило. На щеке тлел оставленный Гоустом след — мимолётное касание. В правом ухе засел препоганый звон. — Соуп, — кажется, капитан тянет это устало, хотя кто бы сказал наверняка, Соуп вот не шарит за его полторы эмоции, — врачи сказали тебе сидеть дома. — Я уже два месяца там сижу, скоро смогу точно сказать, как зовут любовника моей соседки. Пока видел только его итальянскую жопу, — охотно делится Соуп, стекая по неудобному стулу. В кабинете у капитана всё негостеприимное, как если бы комната способна была сказать «дохлёбывай и уёбывай» одним своим видом, и всё же он не из тех, кто так просто сдаётся. Соуп шарит взглядом по пустым полкам, идеально чистому столу, даже без царапин и «Юнион Джека» на присоске, никаких тебе фотографий, вымпелов, победных значков, ни карты, ни ручек, ни-хе-ра, собственно, а потому приходится вернуться к гладкому лицу, за которое взглядом зацепиться — как с горки съехать, остановок не предусмотрено, катись, МакТавиш. — Кажется, его зовут Марко, и они работают вместе с баре. Не думаю, что у них серьёзно, девчонка замужем, ребёнок тоже есть, вроде от первого брака, а итальяшка, ну, сами знаете, эти, как и французы, у них если твоя девчонка выехала за пределы города, то на этот вечер у тебя нет девчонки, ты вольный и неокольцованный… — МакТавиш, — умоляюще тянет кэп и, о да, аллилуйя, лупит ладонью по столу, — заткнись. Соуп тянет кривую ухмылку, когда слышит приказ проваливать домой. И дальше любоваться соседскими интрижками, а он уже не может слушать эти надрывные стоны девицы каждый вторник, четверг и субботу, если дни чётные, и по средам — если нет. Затылок наливается тяжестью, картинка в глазах мутнеет, Соупу остаётся разве что тяжело сглотнуть и взмолиться, чтобы капитан оказался таким же равнодушным козлом, каким он его и считает, пусть не заметит соуповскую побледневшую рожу. — На тебе лица нет, — равнодушный козёл всё же оказывается проницательным. — Сколько врачи отписали сидеть дома? — Ещё несколько недель без заданий, максимум — бумажная работа, — неохотно делится Соуп, почесав колючую щёку. Он, в отличие от кэпа, не страдает такой вышколенностью. — Не могу я там торчать, — всё же не удерживается и валится на стол, сцепив руки в замок, — не-мо-гу. Насрать, завалите отчётами, прабабкой клянусь, вы меня не увидите. — Боюсь, нормальных отчётов я тоже не увижу, — морщится капитан и с тяжёлым вздохом лезет в нижний ящик стола. От желания перегнуться и подсмотреть — вдруг с хорошо припрятанными вещичками у кэпа работает компенсаторика, и в ящиках у него полный бедлам, чего не скажешь о вылизанном столе, — Соупа останавливает тяжёлый взгляд и предупреждающее «МакТа-авиш». — Понял, понял, — Соуп плюхается назад и вскидывает руки. В правом ухе постреливает и тонко, едва заметно начинает звенеть. Набрав в грудь воздуха, он принимается выглаживать казанки правой руки и стискивает зубы. Сейчас должно пройти, сейчас должно, сейчас… — Вот, — голос капитана разрывает пищащее полотно, — позвони по этому номеру. В руку Соупу ложится обычная, ничем не примечательная картонка с рвано написанным номером. — Что за интриги, кэп? Клуб для взрослых, проходка на кинки-пати? Здесь нужен пароль или сразу стоп-слово? Соупа выставляют за дверь, легко подхватив его, здорового мужика, под локоть и вытолкав в коридор. Из-за спины доносится звук бешено закрываемых жалюзи и настоятельный приказ свалить уже домой. Где Соуп, не разуваясь, приваливается к обувной стойке задницей, крутит затёкшей шеей и набирает номер, разглядывая картонку. Та замята с углов, чернила слегка затираются, но цифры разобрать можно. Трубку берут с четвёртого гудка, когда он уже решает сбросить и перенабрать позже. — …база в Польше? — непонимающе бормочет он, когда спустя несколько минут взаимных выяснений и почти допросного тона, удаётся представиться по-человечески и рассказать, кто дал Соупу этот номер. То ли у его капитана всё-таки неплохое чувство юмора, то ли его полное отсутствие, потому что Соуп попадает на международную базу, расположенную в Польше, и выясняет, что им требуются инструкторы. — Да, ваш капитан сообщил о том, что вы можете с нами связаться. Судя по всему, из участия в активных боевых действиях вы, мистер МакТавиш, исключены на некоторое время. А из устных рекомендаций мы сделали вывод, что здесь вы будете полезнее, — держат отчёт с того конца провода. Любопытно, во сколько влетит ему междугородний звонок и что там, чёрт бы побрал кэпа, за рекомендации такие. Соуп за два с половиной года не слышал от этого робота доброго слова в свой адрес. Впрочем, чего-то откровенно плохого не слышал тоже. Вообще ни черта не слышал, будто Соуп — пустое место. Часть команды, часть корабля. Не выделывайся, МакТавиш. — Хрен с вами. Когда надо быть на месте?

*

Спустя сорок восемь часов, подписав документы и собрав всё необходимое (Польша — не Боливия, одними шлёпками тут не отделаться), он выгружается из служебной тачки, забравшей его на вокзале, и стучит водиле по дверце, чтобы тот отъезжал в гараж. Местная база существенно отличается размерами от предыдущих опорных пунктов. Отсюда остальные части получают снабжение, здесь вечно расквартированы тысячи военнослужащих и контрактников. Почти у каждого в этом месте количество командировок переваливает за двузначную цифру, и, оказавшись перед главным входом, Соуп чувствует себя как дома. Привычным жестом он забрасывает сумку на правое плечо, и это огромная ошибка. Надрыв связок обходится ему в тянущую боль, от которой устаёт и тело, и сам Соуп, первые недели разглядывающий постепенно таявшие следы от разгрузки Гоуста и его же, Гоуста, пятерни — так крепко он тогда вцепился Соупу в левое плечо. Выцветавшие синяки хотелось носить по телу шевронами — и стоит этой мысли влететь в сознание, как Соуп яростно трясёт головой и дёргает тяжёлые двери. Очередная ошибка — плечо простреливает болью. — Ч-чёрт, — шипит он, но слева подходят, и выученные рефлексы дают о себе знать: Соуп быстро включается в инструктаж, проходит за встретившим его сержантом по базе, а, получив комнату в блоке, где размещают инструкторов, бросает сумку на постель и уточняет: — Проведёте экскурсию по остальным блокам? Не из любопытства, Соупу хочется поскорее влиться в рутину, чтобы забыть и о боли в плече, и — о прозрачно-голубых следах по всему телу, которые… скорей бы уже сошли, так ведь, сержант МакТавиш? — о том, что до активных тренировок его не допустят ещё несколько месяцев. Проходит неделя, за ней ещё одна, Соуп втягивается в режим вместе с новичками, которых обучает, изредка отзванивается Тому и узнаёт, что группа без него успела слетать до пакистанской границы. — Вот же везучие засранцы, — бормочет он в трубку. — Все целы? — Что нам будет? — буднично отвечает Том и тихо смеётся: — Ты там совсем закис? Они с Томом вместе проходили учения и вместе же попали в отряд, кому, как не ему, знать, что Соуп лез на стены дома, когда вышел из госпиталя, и продолжает на них лезть на новой базе, пропуская всё веселье. — О, что ты, курсанты — кла-асс, — кисло тянет он, вышагивая по комнате; пальцы то и дело цепляют предметы на столе: у Соупа тут набор ручек (не его собственных, он то и дело подтаскивает их у здешнего начальства, заполняя отчёты, а после не возвращает, забывчиво подпихивая их за ухо); наполовину использованный блокнот (Соуп коротает вечера за рисовкой будущих нормативов и неэтично делает ставки на своих цыплят, каждую неделю назначая слабое звено на выбывание; пока 3:1 в его пользу); броник — лямка выглядит истрёпанной, показать бы её мастерам в подвале со снабжением, — но нормативы нашей группы они ещё не переплюнули. Тихий смешок Тома его расслабляет, и разгрузка моментально забыта. — Да брось, у тебя привстаёт, когда ты чуешь, что можно посоревноваться. — Конечно! — Соуп приземляется задницей на стол и вальяжно откидывается на локоть. — А ты, что, припёрся в армию не за этим? Можешь не ездить мне по ушам про родину и защиту слабых, бла-бла-бла, Том, ты просто вечно приходишь вторым, вот и ноешь. — Кто тут ноет, МакТавиш? Ты просто всегда находишь, где проскочить, — пусть Том и отзывается спокойно, но Соуп слишком давно его знает, у него сейчас вена на лбу вздуется, если ещё не, — скользкий ублюдок. Да, Соуп получил своё погоняло по миллиону различных причин. — Если есть лазейки, которыми может воспользоваться каждый, то это всего лишь одна из дорожек к первому месту. Не умеешь ими пользоваться — сиди на скамейке запасных, — ржёт он, точно представляя себе лицо Тома прямо сейчас. Красное и злое. — Я всего-то второй! Какие к хренам запасные? Всё, кэп зовёт, тусуйся с молодняком, МакТавиш, у меня есть дела поинтереснее протирания штанов на месте инструктора. Ауч, удар под дых и яйца одновременно. Соуп злопыхает, отключается, бормоча под нос «вот же мудила, друг ещё, называется», и выскальзывает за дверь, где в узком коридоре едва не влетает в чью-то широкую спину. Вот это он заболтался — даже не услышал, как у его двери ведутся разборки. Разборки — громко сказано, разбирается тут только сержант, встретивший Соупа по приезде, он всё говорит и говорит, объясняя что-то насчёт помещений, пока Соуп пялится. Эта спина ему знакома. Широкая и перетянутая крепким чёрным полотном; спина, которая уже не раз встречала его взгляд; и закрывала от ударной волны. Гоуст стоит молча и слушает, пока Соуп лихорадочно перебирает, что бы такого сказать, когда тот повернётся. Из небогатых вариантов в лидеры выбирается ёмкое: — Э-э. Зато это его выразительное «э-э» обращает на себя внимание: обрывает сержанта, и Гоуст наконец-то оборачивается. Оказывается, Соуп к этому совсем не готов. Что говорить человеку, буквально закрывшему тебя своим телом от взрыва? Спасибо, ещё увидимся, бывай? Может, как-нибудь повторим? Мне так понравилось видеть на себе эти синяки-отметины-полукружья от твоей здоровенной лапищи. Может, как-нибудь повторим? За прошедшие месяцы Соуп не просто так ездит глазами по сперва ярким, отчётливым, выдающимся меткам на теле, он — думает. Соображает и сочиняет, что бы сказал, появись Гоуст на пороге его палаты в госпитале, куда его перевозят, стабилизировав на сирийской базе; появись тот на пороге соуповской квартиры (да, в тех фантазиях Гоуст каким-то образом узнаёт адрес его берлоги в Глазго и нарисовывается — хер сотрёшь); появись он на родной Соупу базе. Но отметины блекнут, а вместе с ними и надежда увидеть лейтенанта Райли хоть на каком-то из порогов. Внутри почему-то тоже едва ощутимо тянет, и Соуп, неплохо шарящий в анатомии, списывает всё на иррадиирующую боль. Печёнка ноет, вот и отдаёт в грудину. Короче, к встрече на пороге Соуп не готов. — Сержант МакТавиш, — это говорит не Гоуст. Гоуст вообще ничего не говорит, только смотрит; в сложенных спереди руках у него болтается полупустая дорожная сумка. — Наш новый инструктор на следующую неделю, лейтенант Райли из оперативно… — Да-да, — кивает Соуп, — мы вроде как… знакомы. Гоуст по-прежнему молчит, только перекладывает сумку в правую руку и, оттеснив Соупа, проходит в комнату. Из-за спины доносится: — Будете жить вместе, постельное сейчас принесу, — сержант бормочет всё это скороговоркой себе под нос, явно не заинтересованный в растерянной роже Соупа и в том, насколько же лейтенанту Райли насрать на весь его инструктаж, пацан отрабатывает как надо, вероятно, встречая таких, как они, по несколько раз на дню. Едва сержант скрывается за поворотом, а Соуп втекает обратно в спальню, он будто бы только теперь замечает, что его комната всё это время делилась на две половины, и постельный каркас с брошенным на него голым матрасом просто никогда не был частью картинки Соупа, занявшего три четверти спальни своими шмотками. — А, да, я сейчас уберу, — он бросается собирать вещи, и, пока копошится, бормочет: — Слушай, не было времени тогда, в Сирии, я даже не успел сказать тебе… Дверь за спиной хлопает. — …спасибо, — благодарит Соуп пустую комнату. — О, да, брось, сержант, обращайся, рад был подставить спину. Может, по пиву? — язвительно выплёвывает он, когда в дверь стучат. Но за ней — всего лишь постельное для Гоуста. Которым тот следующие несколько дней не пользуется. Происходящее Соупа сперва забавляет: Гоуст не объявляется в их комнате ни во время отбоя, ни позже, разве что утром Соупу чудится, будто полупустая дорожная сумка ещё больше теряет в объёмах. Потом заставляет задуматься: если Гоуст не спит на своей постели (свидетели этого — идеально сложенные простыня, наволочка и тонкое одеяло), то где тогда, чёрт побери, он это делает? А после — просто злит. Соуп видит Гоуста на плацу, пока они тренируют новобранцев, но в этот момент оба заняты делом, и тут не до разговоров. Погонять молодняк почти забавно, у Соупа имеется новая ставка на эту неделю, но даже игра с самим собой в самое слабое звено отряда его больше не развлекает, потому что сила притяжения у спины Гоуста как на Юпитере — взгляд Соупа хрен отклеишь, и он раз за разом не вовремя клацает секундомером, сбивая собственные ставки и путая всем карты. На возмущение парней лейтенант Райли словно бы заинтересованно поднимает голову и смотрит на кого угодно, только не на Соупа. О, это чертовски бесит. Вообще-то, ему хотелось поблагодарить Гоуста. Просто и по-человечески. Не каждый день тебя достают из-под завалов, не каждый товарищ накроет своим телом, рискуя выйти из жизненной игры раньше тебя. А по равнодушному фасаду Гоуста ведь так и читается: выбираться из заварушек вы с лейтенантом Райли при случае будете каждый своим ходом. Гоуст весь фонит этим флёром индивидуальности. Соуп бы заржал: сказать такое о мужике в чёрном, да уж, ну просто ода уникальности. Заржал бы в любых других обстоятельствах, но у него внутри разрастается невесть откуда взявшаяся яма, незаполняемая пустота, откуда всё сильнее фонит чем-то едким, когда он, в надежде застать Гоуста, раз за разом врывается в их комнату и находит только перекладываемую со стула на пол дорожную сумку. Что именно нарастает внутри, Соуп не скажет: перемолотое ли раздражение, искреннее недоумение, злость или безымянное нечто, из-за которого у него в кишках раскалённые угли ворочаются при виде молчаливой фигуры на плацу. Мозгов у Соупа достаёт на нехитрый план: он остаётся в тёмном коридоре, за углом, торчит там как придурок, сидя на бетонном полу, и ждёт. Пока не раздадутся тихие шаги. Пока не скрипнет давно не смазываемая в петлях дверь их комнаты. Чтобы сорваться наконец с места (Гоуст ведь на то и призрак, чтобы исчезать даже из закрытых помещений; Гарри Гудини поаплодировал бы лейтенанту Райли за такие умения и дал бы пожизненную проходку в клуб старпёров-иллюзионистов) и вломиться в комнату, приложившись ни в какую не заживавшим плечом. И напороться на голую, враз натянувшуюся мышцами спину. Гоуст не успевает до конца стащить кофту, так оставшись в её рукавах. Они вдвоём замирают. Соуп пользуется этой заминкой, чтобы рассмотреть: испещрённую бледными шрамами кожу, в некоторых местах с провалами, будто мясо из неё выдрали хорошим, добротным куском; мелкие, осколочные, как от шрапнели или лопнувшего рядом с тобой стекла; и главный. Вспухший, с неровными краями шрам гнездится под левой лопаткой, в том месте, где у Соупа, по правой стороне, болезненно тянет которую неделю. Райли наконец поворачивается. И тогда кулак Соупа попадает ему точно под челюсть. У Гоуста на лице — аллилуйя — хоть что-то. Полная растерянность, судя по распахнутым глазам и взлетевшей к челюсти ладони. Он так и стоит, утопленный в чёрные рукава, с открытой грудью. По ней тоже взглядом быстро находятся шрамы-следы-сколы из недавних, новеньких, плохо заживающих и болезненно бугрящихся. Соуп знает, это после их встречи, и его необъяснимо бесит. Весь Лейтенант Райли. — Я тебя столько раз хотел поблагодарить, — выпаливает он, зло морщась, и стискивает кулаки. Внутри звенит, или это всё последствия взрыва? Пожизненный поцелуй на ушко, чтобы не забывался. — Так это, выходит, твоё «спасибо»? — оживает Райли. По голосу, как и всегда, ничего не понять. — Это моё «да пошёл ты нахуй», — бросает Соуп, отступая. Гоуст выпрямляется и смотрит. — Когда спасаешь кому-то задницу, будь добр выслушай благодарность. И можешь идти дальше ко всем чертям, асоциальный ублюдок. Отдышавшись, Соуп гладит пальцем по приятно гудящим костяшкам. Долбить Гоусту по роже оказывается довольно приятно. А потому он фыркает: — И спасибо. За то, что прикрыл. Гоуст какое-то время ничего не делает, просто стоит, не выражая никакую эмоцию, даже не моргает. Сверлит его взглядом, наверное, думает о чём-то своём. Соупу любопытно, о чём можно думать в такой момент. О чём может думать Гоуст в такой момент. Но тот отмирает и коротко кивает. — Это всё? Соуп жмёт плечами. Видно, что Райли, обратно натянувший кофту, вот-вот снова свалит в закат, а потому из груди вырывается быстрое: — Останься, — звучит странно, и Соуп сразу начинает частить: — В смысле, я не в курсе, где ты там пристраиваешься на ночь, может, там и получше, но я, если что, не храплю, чтоб ты знал. Хватит скакать по базе как неприкаянный, у тебя тут вообще-то койка нормальная есть, — к концу своей речи на Гоуста он почему-то начинает наезжать, но у Соупа складывается впечатление, будто с этим мужиком по-другому не получится. Схватить и прижать к койке, чтобы не рыпался. Соуп, разумеется, не станет так делать. Разве что образно. Резкая линия плеч лейтенанта Райли заметно расслабляется, и Соуп сошёл с ума, если начинает понимать эти его полужесты. Гоуст поднимается пальцами к балаклаве и очерчивает указательным зону собственных сомнений. — А, — понимает Соуп, — не дурак, ща всё будет, элти, — он вытаскивает собственную сумку из-под кровати, недолго шарится в ней и выуживает на свет божий: — Что это? — голос лейтенанта Райли идёт сомнением, и Соуп засчитывает это за крошечную победу. — Маска для сна, — объясняет он, вертя перед носом у Гоуста розовой силиконовой маской, — матушка вручила, сказала, если положить её в морозилку, а потом нацепить на рожу, будешь вечно молодым. — Потому что отморозишь нахрен все сосуды, — резюмирует Гоуст. Соуп хмыкает и цепляет розовую дрянь себе за лоб. — Хм, а я думал, что нравлюсь матери. В общем, не подглядываю, элти, можешь оголяться, — лыбится он, чувствуя, как настроение едва заметно приподнимается. Гоуст недолго нависает над ним, с сомнением разглядывая маску у него на лбу, после чего хмыкает и едва заметно кивает. Больше они не разговаривают. Сложно назвать разговором то, в чём единолично участвует Соуп: он пробует вытянуть из Гоуста хоть слово, хотя бы один паршивый звук, вроде того хмыканья, особенно когда на глаза опускается маска и свет гаснет, но с соседней кровати по-прежнему ничего. Разве что пружины скрипят, прогнувшись под тяжёлым телом. У Соупа мигом находится забава: сперва он представляет, как принял бы полный вес лейтенанта Райли на себя. Потом вспоминает, что уже вроде как сделал это, там, в сирийских катакомбах, когда Гоуст, сцапав его за плечо, оставил после себя россыпь следов-хлебных-крошек по его, Соупа, несчастному телу. Собери каждую и найди лейтенанта Райли. Заткнуться выходит в аккурат на этой мысли. Уснуть — на той, где Соуп, воплотив за веками образ бледной, натянутой струной спины лейтенанта Райли, истрогав каждый причинённый не им ущерб, зашивает тот шрам, который вторит его собственному. Рассечённая кожа под левой лопаткой у Гоуста. Раз стежок, два стежок, три… Соуп просыпает утром и завтрак, и построение. Очухиваясь от мерного стука в дверь. — Пришёл забрать постельное, — сухо сообщает знакомый сержант, протискиваясь мимо сонного Соупа к постели лейтенанта Райли. Пустой и аккуратно заправленной. — В каком смысле? А как же… — Лейтенант Райли отбыл с базы в седьмом часу утра, — собрав бельё, уходит он так же молча, оставив Соупа стоять со сдвинутой на лоб маской, в одних трусах и чувством, будто его наебали. Когда он уже готовится нырнуть в шмотки и отправиться на поиски Гоуста, куда бы тот ни усвистал так быстро, взгляд натыкается на аккуратно сложенный бронежилет. Сверху лежит так же аккуратно сложенный вдвое лист, выдранный из блокнота Соупа. Внутри угловатым почерком: «Отнеси вниз, пусть починят нормально». В том месте, где ещё вчера у броника топорщились нитки, идёт ровная строчка чёрных стежков. И Соуп уже видел её прежде — на маске Гоуста в Боливии.