90 секунд до полуночи

???? год ??:??

Первым серьёзным воспоминанием Саймона Райли становится песочного цвета панама с подогнутыми краями — он видит только её и крепкий силуэт, подсвеченный от того, что мужчина закрывает собой палящее солнце. Богатого вида усы, сигара, перехваченные пластиковым зажимом-бегунком верёвки этой самой панамы, ещё не тронутые сединой виски, полуулыбка и глаза — Джон Прайс вечно улыбается ими, даже когда — вообще-то, довольно словоохотливый — рот молчит. Прайс молод, когда объявляется на пороге приюта. Лучистые морщинки едва-едва вырисовываются у глаз, добрых и располагающих. Так и не скажешь, что этот мужчина слегка за тридцать может разрядить в тебя обойму, не моргнув этими своими добрыми и располагающими. Прайс уже вовсю смолит, и Саймон морщится от запаха сигары, когда Джон присаживается на качели рядом с ним, следуя указаниям сестры милосердия, знавшей, где любит околачиваться их новый воспитанник. — Я Джон, — представляется, не сводя с Саймона взгляда, — тебе ведь рассказали, кто я? Предупредили, что я приду? Саймон молчит. Допустим, его предупредили. Допустим, даже уточнили, что Джон и Мэри Прайсы — бездетная чета и прихожане их церкви. Они достаточно долго живут на соседних улицах, вместе болеют за Мансити, а по воскресеньям в унисон повторяют молитву за преподобным Томасом, чтобы Саймон и сам это знал. — Вы меня заберёте? — он не смотрит на Прайса. Ковыряет носком поношенного кеда сухую землю — лето в Манчестере выдаётся прегадким, никаких дождей, отчего бледная кожа Саймона сгорает на солнце за считанные минуты, покрываясь мелкой красной сыпью в местах сгибов, у локтей и под коленками. — Заберём, — обещает Прайс. Саймону кажется, будто он делает какой-то смутный жест, будто тянется, дотронуться ли до него или, может, взять за руку, но в мире, который взрастил Саймона Райли, таких жестов нет, а потому он складывает руки на груди, скребёт в местах сгиба, расчёсывая высыпания, и отступает от Джона. — Сегодня? — В конце недели, нам нужно подписать документы, но я пришёл, чтобы поговорить, чтобы ты не чувствовал себя одино- — Вот в конце недели и поговорите, — обрывает его Саймон и бросается в приют, откуда ещё час назад выбирался с боем, чтобы не торчать с остальными ребятами. Те младше него и вечно ревут. Но Джон Прайс и этот его короткий жест вызывает в нём смутную бурю чего-то, для чего у Саймона нет подходящих слов, такому его не учили. Джона Прайса смерть как хочется оттолкнуть, может, даже ударить, бить его в грудь до тех пор, пока и он, и Саймон не устанут, потом некрасиво, давясь удушливыми всхлипами, разреветься, а ещё — ужасно хочется прижаться. Крепко, до хруста стиснуть огромного Прайса, чтобы тоже стало ужасно больно, только иначе. Саймон не делает ничего из этого, испугавшись, что Прайс не примет ни один из его душевных порывов. Поэтому к концу недели он молча собирает рюкзак с вещами, хмуро проходит мимо настоятельниц, уворачивается от их рук, желающих пригладить непослушный вихор у правого виска, который так и останется там, пока в восемнадцать поступивший в армию Саймон не сбреет волосы — больше вихор не появится, сколько бы те ни отрастали обратно. Гоуст рождается не сразу. Сперва Саймон проходит армию, спецподготовку, следует за Прайсом из отряда в отряд, привыкает к нему, привыкает к Мэри. Жизнь в доме Прайсов обрастает привычными ритуалами, поначалу с Саймоном пытаются разговаривать о случившемся, узнать, как он, но он — преимущественно никак, и потому разговоры быстро сходят на нет. В доме у Прайсов, так никогда и не названным вслух просто «домом», у Саймона своя комната, своя кружка, которую он выбирает через неделю, как переезжает из приюта. У Саймона свой письменный стол, и задвижку в ванной теперь можно запирать, когда идёшь в туалет или моешься. Он запирает её впервые дрожащими пальцами, чтобы открыть кран и впервые же за прошедшие недели глухо разрыдаться, затыкая самому себе рот, пока Джон и Мэри в гостиной смотрят телевизор. В армии за привычную нелюдимость его впервые называют Гоустом, и Саймону нравится. Его нарастающая броня выглядит пугающе внушительной и этим легко отпугивает тех, кто пробует приблизиться. Он начинает повязывать бандану, укрывая за ней нижнюю часть лица, а после плена, вернувшись с испещрённой шрамами физиономией, наполовину обгоревший под мексиканским солнцем, с облезшей по правой части лица кожей и без части уха, впервые надевает купленную ещё для фанатского сектора Мансити балаклаву. Тогда рождается Гоуст. — Доброе утро, — Роуч оглушительно зевает и крутит шеей, вывалившись на задний двор утром, пока база ещё большей частью спит. Он забирает у Гоуста остывающий чай и плюхается рядом на крыльцо. Они торчат вместе где-то с полчаса, иногда молча, порой — перебрасываясь незначительными фразами. За ночь едва ли происходит что-то новое, если только Сандерсон не пробирается в бескрайнюю паутину, науськанный собственной бессонницей, чтобы одаривать девчонок с сайтов знакомств анекдотами гоустовского производства (это девицам обычно не нравится, и Роуч вечно сокрушается из-за того, что те не досиживают до панчлайна, блокируя его аккаунт) или байками производства военного (рассказать он, как и все, подписавший бумажки о неразглашении, может немного, а потому эти байки, хоть и привлекают внимание потенциальных партнёрш, в итоге приводят к обвинениям во вранье и очередной блокировке). — Может, начнёшь уже знакомиться по-человечески? — снова и снова уточняет утомлённый Гоуст, забирая у Роуча свою кружку. Тот снова и снова отмахивается. — Это как? Что-то я не видел на нашей базе толпу жаждущих провести пару ночей с военным. — Если всего на пару ночей, загляни в бар. — Ты же знаешь, о чём я, — сокрушённо, Роуч валится на собственные руки, пока Гоуст молча буравит взглядом вытоптанный сотней ног плац. Он знает, о чём тот. Это по ночам в бессонном угаре Роуч — соблазнитель девчонок, прыгающий из чата в чат и не помнящий ни одно имя, заблокировавшее его настырную задницу. В своём нормальном виде Гэри Сандерсон — скромный парень, помладше Гоуста, ни разу не набравшийся смелости подойти к девчонке, работавшей на их местной заправке, куда Гоуст с Ройсом то и дело приезжают заправиться и купить перекус перед дорогой, а заодно выпнуть Роуча из тачки по направлению к магазинчику, за кассами которого работала девчонка его мечты. Гоуст не слишком-то лезет. Их с Роучем разговор — часть ежедневного ритуала. Тот забирает чай из его рук, стонет о том, как одинок, а через час они под командованием Прайса уже выжимают из себя все соки в упоре лёжа. Гоусту нравится стабильность. Он понимает её и себя в ней тоже. Миссия в Чапаре обещается быть рядовой: никаких эксцессов, их страхуют «котики», зашли-вышли. Полученного напарника в правом ухе Гоуст почти не слушает. Что там несёт этот сержант МакТавиш, выделившийся на брифинге? Гоуст тогда на секунду выпадает из тоннеля собственных мыслей, привычно сосредоточенный на карте местности, когда из левого угла раздаются комментарии, привлёкшие внимание даже Прайса, обычно скупо реагирующего на мнение не своих ребят. Гоуст мажет взглядом по сержанту и возвращается к собственным мыслям, а за полночь уже вжимает этого МакТавиша спиной в прохладную стену. — Знаешь, почему меня называют Соуп? Гоуст смотрит в повеселевшие глаза Соупа и не может никак понять, кто прибавил звук в его всегда молчаливом измерении. — Доброе утро, — Роуч оглушительно зевает и крутит шеей, вывалившись на задний двор утром, пока база ещё большей частью спит. Он забирает у Гоуста остывающий чай и плюхается рядом на крыльцо. С миссии в Чапаре минует четыре месяца. Приходит в себя Гоуст быстро: вернувшись на базу, с облегчением возвращается к понятной стабильности. Рядом околачивается Ройс, изрядно потрёпанный боливийскими ублюдками; вертится Роуч, изредка подкидывая душевных терзаний с заднего сидения служебной тачки для скупого консилиума — ни Гоуст, ни Ройс не славятся умением говорить о чувствах, а потому по традиции выталкивают Роуча на воздух и, едва наполнив бак, укатывают за добрую милю от заправки, бросив Сандерсона с ворохом батончиков на перекус, так что разозлённому Роучу приходится переться до них по трассе пешком. — Брось, мы думали, ты хотя бы так с ней заговоришь, — перегнувшись на заднее сидение, Ройс примирительно стучит кулаком по колену полыхающего праведным гневом Роуча. — Я из-за вас выглядел как полный придурок! — Она сразу должна узнать, с каким чудилой свяжется, — отбивает Ройс и получает увесистый удар в плечо. Время течёт славно. У Гоуста всё за-е-бись. А потом случается Сирия. И Соуп. — Так ты запомнил? — губы Соупа тянет сытой улыбкой, когда Гоуст опускается на соседний стул и вытягивает свои ноги к его, Соупа, таким же вытянутым ногам. Рифлёная подошва их берцев почти соприкасается. Рука горит в месте прикосновения к чужому лицу после спарринга. Горит, когда Гоуст будит Соупа, уснувшего у разведённого огня, перед самым выходом, чтобы тот успел переодеться и умыться прохладной водой. В голове у Гоуста должна стоять тишина, перемежаемая делом, миссией, чётким планом, а вместо этого — зачем-то контур губ и острые, любопытные взгляды, странным образом тревожащие что-то внутри. Чувство, как однажды с Прайсом: оттолкнуть бы Соупа и так же сильно его… Он прижимает Соупа к себе, стараясь не терять сознание, когда их отбрасывает обратно по коридору, из которого оба примчались сюда: Соуп, нагонявший Фариса, и Гоуст, гнавшийся за Соупом. Их столкновение, врезавшаяся в бок разгрузка, его собственная пятерня, крепко стиснувшая чужое плечо, — ощущаются микросмертью, пока Соуп не подаёт признаков жизни, кажется, и правда не дышит. Но вот он делает под ним рваный выдох, и Гоуст вторит своим. Оказывается, он тоже не дышал. С той миссии в Сирии у Гоуста новый шрам под левой лопаткой и тихий гул в башке, удивительно точно имитирующий гэльскую брань, которой сыплет сержант МакТавиш на прогоне их миссии. Теперь этот гул — его внутренний голос, комментирующий тренировки; отвешивающий шутки в сторону Роуча, преданным щенком высматривающего свою девчонку на заправке; задающий Гоусту нелепые вопросы. Например, для чего он здесь, этот самый голос; почему от него несёт шотландским акцентом; почему он густеет и спрыгивает на пару октав, стоит Гоусту зажмуриться, нырнуть рукой за резинку боксеров перед сном и приласкать под головкой, оттягивая второй рукой яйца, чтобы не спустить слишком быстро; почему в послеоргазменной дымке голос звучит чуть громче? Искать ответы себе дороже. — Доброе утро, — Роуч оглушительно зевает и крутит шеей, вывалившись на задний двор утром, пока база ещё большей частью спит. Он забирает у Гоуста остывающий чай и плюхается рядом на крыльцо. У МакТавиша оказывается крепкий, хорошо поставленный удар, когда он засвечивает кулаком Гоусту в челюсть. Вообще-то, Гоуст здесь, на польской базе, строит из себя инструктора и гоняет молодняк, потому что у него есть план. Отлаженный и чёткий, оформившийся под зуд его нового соседа в ставшей беспокойной голове. План, как этого соседа из себя выселить. Рецепт прост как выученная за годы на службе рутина. Взять: Гоуст — 1 шт. Голос в его голове, так изящно интонирующий голосом Соупа — 1 шт. Усиленные тренировки — сколько потребуется. Новая работа — без сна и отдыха. Взболтать, но не смешивать. Выбить из башки ненужных пассажиров, как делал это с любой зудящей в темечке ненужной ерундой. Этому приёму его научил отец Томас на одной из проповедей. Саймон тогда никак не мог переключиться: гонял по кругу одни и те же мысли, а после остался и попросил совета. Преподобный Томас отправил его на задний двор — копаться в сорняках, помогать высаживать кусты герани и овощи в огороде. К вечеру Саймон так устал, что свалился в руки Прайсу и отключился, едва тот, перехватив его под задницей и за шею, чтобы не упал, шагнул за порог церкви. Ему всего-то нужно повторить. Вместо огорода — плац, вместо кустов герани и овощей — юные рекруты. Вот только: — Я тебя столько раз хотел поблагодарить, — выпаливает Соуп, зло морщась, и стискивает кулаки. — Это моё «да пошёл ты нахуй», — бросает он, отступая. Гоуст выпрямляется и смотрит. — Когда спасаешь кому-то задницу, будь добр выслушай благодарность. И можешь идти дальше ко всем чертям, асоциальный ублюдок. И Гоусту впервые за много лет — смешно. Он неверяще моргает, ведёт челюстью на проверку и хмыкает. Этот МакТавиш, Соуп, — у него глаза оказываются синющие, щетина, похожий на гоустовский шрам у губы, отчего его улыбка немного кривится каждый раз, когда тянет ему рот, он часто покачивает головой, будто у него немеет шея, а левая рука то и дело взлетает к противоположному плечу. Презанятная мысль — предположить, будто у Соупа там идентичный его собственному шрам, рассекает кожу под лопаткой и плохо заживает. Куда более чудно, когда Гоуст допускает самого себя в те глубины сознания, где хранятся мысли о том, каким стало тело Соупа после встречи с его разгрузкой и пятернёй, с ним самим. Какой след оставил на нём Гоуст. Вот бы взаправду уметь вскрывать взглядом — так бы и пропорол тогда инструкторскую тёмно-синюю форму МакТавиша, чтобы убедиться, — на нём больше нет его следов. Убедиться, что их там никогда и не было. Голос с густым шотландским акцентом внутри его черепушки говорит, что Гоусту хочется удостовериться в том, что Соуп весь покрыт им. Утром он, признаться, сбегает, когда, сидя на постели, шнуруя берцы и поглядывая на глупо закрывшегося маской Соупа, решается: подходит ближе и на проверку ведёт тыльной стороной ладони по чужому лицу. Щетина колется, а Гоуст выскакивает с польской базы засветло. — Доброе утро, — Роуч оглушительно зевает и крутит шеей, вывалившись на задний двор утром, пока база ещё большей частью спит. Он делает привычно широкий шаг по крыльцу и сбивает тяжёлым берцем кружку Гоуста. — Извини, — рассеянно бормотнув, поднимает её, опускается на оставлённое чаем пятно, сонно моргает и болтает кружкой в воздухе, — ты же никогда её тут не оставлял. У Гоуста на коленях покоится досье МакТавиша, когда Соуп, сидя в кресле, в окне своего номера, закинув голые пятки на подоконник, рассказывает ему о себе. Досье открыто на первой странице: имя, фамилия, позывной, возраст, место рождения, место службы, оценка психологического состояния, количество миссий. Шотландец, «морской котик», Соуп, стабилен, количество миссий — двузначное. МакТавиша зовут Джон. — …и рассвет на Митте. Гоуст закрывает досье, не пролистнув дальше. — Закат, Джонни. Ты говорил про закат. Тот глупо повторяет за ним собственное имя. Из окна в квартире напротив видно, как Джонни ложится по его приказу, в наушнике слышно — как засыпает. Отключиться самому удаётся всего на пару часов, и около пяти утра у Гоуста по-прежнему — подъём, душ, кружка чая, завтрак и на выход, пока у себя в номерах не поднялись парни. Берлин неприветлив, Гоуст никогда здесь не бывал — не приходилось ни по работе, ни так, а потому сперва он оказывается на Фридрихштрассе 43-47. — Возьмёте экскурсию, сэр? — суровым немецким акцентом уточняет кассир, отдав проверившему медицинскую маску на переносице Гоусту его входной билет. В ответ он качает головой. — В 1961 году у Чарли случилось танковое противостояние, яркий эпизод Берлинского кризиса. Знаешь, как они его назвали? Инцидент у КПП «Чарли», — сообщает ему голос в голове, по-шотландски изящно грассируя. — Представляешь, инцидент. Слабовато для танкового столкновения, не думаешь? И знаешь, что защищали обе стороны? — помолчав, он добавляет: — Мир. Гоуст совсем немного понимает тех танкистов. Может, их так научила мать? Может, она тоже подходила к тем парням из танков после очередной драки с отцом, гладила их по лицу, пыталась уложить вихор у правого виска и всё повторяла, что так надо, что это большая, чистая любовь, и что любовь эта порой нуждается в том, чтобы за неё боролись? Во взрослом возрасте любишь и борешься так, как научили. До телебашни Гоуст решает не идти — солнца нет, а потому никакую «месть Папе», даже мнимую, он всё равно не увидит, зато вспоминается вопрос Джонни, брошенный попутно: — Какой ваш любимый фильм, лейтенант? Кинотеатр «Интернациональ» на Карл-Маркс-Алле оказывается укрытой лесами монументальной громадиной. По периметру шатаются рабочие, хмурым берлинским утром светлый фасад кажется неумыто-серым. Гоуст поправляет кепку и возвращается к себе — переодеться и лечь на крышу напротив места политической конференции вместе с напарником Джонни, Томом. Тот так же немногословен, как и Гоуст. Они обмениваются короткими кивками и раскладываются в разных углах крыши. Том обещает унести его секрет в могилу: когда Гоуст слышит, как Джонни замолкает, прекращая увлекательное путешествие взглядом по украшенной зале; он больше не ищет для парней и Гоуста примечательные виды, любопытную публику, даже не отбивает шутки Роуча — подключившийся к каналу Соупа, Гоуст слышит, как тот старается вести себя тихо. Перед глазами всплывает Сирия, перекошенное лицо Фариса, взмывший в воздух большой палец, упруго отжавший кнопку, перед глазами — лицо Джонни, ещё собранное, хмурое и не понимающее, что вот-вот произойдёт, и за каким-то хреном за шторками век — два синих блеснувших в темноте глаза. Красивых, сука. Живых. Гоуст срывается с крыши и натурально угрожает Тому, пока тот божится и принимает решение в своих заполошно выпаленных клятвах пожертвовать собственной матушкой (с его же слов, любимейшей женщиной всего клана О'Мэлли), если заложит Гоуста, если сдаст его с потрохами, если расскажет, как тот рысью припускает к зданию, где Джонни вынюхал что-то, что может стоить ему жизни. Стоит только понять, что их жизням угрожала всего лишь чужая неуёмная похоть; стоит парнише втиснуть свой болтающийся мальчишеский хер в штаны и громко вжикнуть ширинкой; стоит девице наконец завалить, заглохнуть под его, Гоуста, рукой, — как он делает шаг. Широкий шаг к Джонни. Впечатывает его в стену, поддёрнув маску до носа, он опускает рот на пересохшие губы, стоявшие в застенках разума с самой Сирии. Ехидно вздёрнутые; едва приоткрытые во сне; упрямые и сомкнутые; обескровленные под ним, пока кругом тлеет, отбрасывая уродливые тени на припылённое лицо Джонни. Гоуст нетерпеливо ведёт языком по абрису этих губ. И внутренне воет, когда втискивает бедро между чужих расставленных ног; когда подхватывает Джонни под челюстью, и тот послушно поддаётся; когда выглаживает его тёплый рот изнутри, толкается языком за ряд зубов и чувствует: Джонни охотно притирается. Готовый объезжать каменное бедро, зажав его горячими ляжками. Едва из Джонни выбивается ломкий стон, Гоуст отстраняется. И быстро уходит, почти сбегает, скатав балаклаву обратно, — только бы не наделать глупостей. Не здесь, не время. Внутри всё бесится, в ширинке тесно, вот бы тоже сейчас стиснуть член в ладони, поправиться, как тот парниша перед уходом, в башке — одна гэльская брань. Голос зовёт его ссыклом, выбрасывает средние пальцы и имитирует движения бёдрами, мол, ебал я твоё здравомыслие, элти. — Доброе утро, — Роуч оглушительно зевает и крутит шеей, вывалившись на задний двор утром, пока база ещё большей частью спит. Сегодня кружка под тяжёлой тракторной подошвой трещит и лопается. Роуч кривит лицо и опускается перед осколками. — Прости, я не заметил… Гоуст только кивает и поднимается с крыльца. Кажется, ему срочно нужен увал.