-Два за практику

      Первый осознанный утренний звук — это не щебет птиц за окном. Это тихий, ровный вдох где-то рядом. Тёплое, влажное дыхание, касающееся моего плеча. Я медленно открыла глаза. Свет, просачивавшийся сквозь плотные шторы, был серым, рассеянным, предрассветным. ‎       ‎И тогда память нахлынула водопадом образов, звуков, ощущений. Вино. Такси. Дверь. Её гнев. Её поцелуй. Всё остальное. ‎ ‎      Стыд, жгучий и острый, смешался с похмельной тяжестью в голове и странной, глубокой внутренней дрожью. ‎       ‎Я лежала на боку, ко мне прижавшись всем телом, спала Оксана Игоревна. Ее рука была перекинута через мою талию, ладонь лежала открытой на моей груди, как будто даже во сне проверяя биение сердца. Её распущенные волосы пахли чем-то неуловимо её, домашним. ‎       ‎Я не смела пошевелиться. ‎

‎Боже, что мы наделали?

— эта мысль билась в такт пульсирующей боли в висках. ‎       ‎Я смотрела на ее ладонь, на изгиб руки, на веснушки на запястьи. Со мной была уже не строгая кураторша, а просто женщина. Женщина, которая провела со мной ночь. Женщина, которой, судя по тому, как она прижималась, было хорошо. ‎       ‎Постепенно стыд начал отступать, уступая место другому чувству — острому, почти болезненному умиротворению. Я была здесь. В её постели. Она позволила. Она хотела. ‎       ‎Её пальцы на моей груди слегка дрогнули, шевельнулись. Она вздохнула глубже, и её тело напряглось на секунду, прежде чем полностью пробудиться. Я почувствовала, как её дыхание замерло. Она поняла, где она, и с кем. Её рука не отдернулась, но замерла, пальцы слегка впились в мою кожу. ‎       ‎Долгое, тягостное молчание. Я не поворачивалась. ‎ ‎— Доброе утро, — наконец прошептала я, мой голос скрипел от сна и похмелья. ‎       ‎Она не ответила сразу. Потом медленно, очень медленно, убрала руку и перевернулась на спину, уставившись в потолок. Я развернулась и увидела её профиль,что был резким, непроницаемым. ‎ ‎— Утро, — сухо констатировала она. — Доброе ли — большой вопрос. ‎       ‎Она села, не глядя на меня, и натянула на себя скомканный у изголовья халат. Спина её была прямая, как струна. ‎ ‎— У тебя ужасный вид, — добавила она, всё ещё глядя в пространство. — И, полагаю, болит голова. ‎ ‎— Ужасно, — согласилась я, приподнимаясь на локте. ‎       ‎Простыня сползла, и холодный воздух коснулся кожи. Я потянулась за своим топом с пола, натягивая его. ‎ ‎— Но это того стоило. ‎       ‎Она резко обернулась, и в её глазах вспыхнуло что-то — паника, растерянность, остатки ночной страсти. Она осмотрела меня — растрёпанную, в помятом одеяле и топе на голом теле, сидящую в её постели — и её лицо дрогнуло. ‎ ‎— Ты не должна так говорить, — прошептала она. Но в её голосе не было силы запрета. ‎ ‎— Почему? Это правда. Я никогда в жизни… — я запнулась, чувствуя, как горят щёки. — Я никогда не чувствовала ничего подобного. ‎ ‎      Она закрыла глаза, как будто от боли. Потом встала, запахнув халат наглухо. ‎ ‎— Встань. Приведи себя в порядок. Я поставлю чайник. И найду что-нибудь от головы. ‎       ‎Она вышла из спальни, не оглядываясь, но её шаги были тихими, не гневными. Я осталась сидеть, ощущая пустоту на том месте, где только что лежала её рука. Это была странная смесь отвержения и заботы. Но она не сбежала. Она пошла ставить чайник. ‎       ‎Я нашла свои разбросанные вещи, с трудом натянула джинсы. В зеркале над её туалетным столиком на меня смотрела незнакомая девушка — с синяками под глазами, спутанными волосами, но с каким-то новым, глубоким блеском в глазах. Я умылась ледяной водой в её маленькой, безупречно чистой ванной комнате, пытаясь привести мысли в порядок. ‎ ‎      На кухне пахло кофе и тостами. Она стояла у плиты спиной ко мне, в том же халате, но уже с собранными в небрежный пучок волосами. На столе стояли две чашки, тарелка с ломтиками сыра, масло. Картина была настолько нормальной, домашней, что у меня снова перехватило дыхание. ‎ ‎— Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Таблетка на краю стола. Запей. ‎       ‎Я послушно села, проглотила таблетку. Она поставила передо мной чашку крепкого чёрного чая и тарелку с тостом. ‎ ‎— Ешь. Протрезвеешь окончательно. ‎ ‎— Спасибо, — прошептала я. ‎ ‎      Она наконец села напротив, обхватив свою чашку кофе длинными, изящными пальцами. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к пару, поднимающемуся над тёмной жидкостью. Тишина висела между нами, густая, но уже не враждебная. ‎ ‎— Оксана Игоревна, — начала я осторожно. ‎ ‎— Не надо, — она перебила, подняв на меня глаза. В них была усталость, глубокая, как океан. ‎ ‎— Не надо сейчас говорить о вчерашнем. Давай сначала позавтракаем. Как… как цивилизованные люди. ‎ ‎      Я кивнула. Мы ели молча. Тосты были хорошими, чай — крепким и обжигающим. Постепенно скованность стала отступать, уступая место странной, новой интимности. Мы сидели за одним столом. Вчерашнее висело в воздухе, но оно уже стало частью нашего общего пространства, как эта кухня. ‎       ‎Когда я допила чай, она наконец заговорила, глядя не на меня, а в окно. ‎ ‎— Мы пересекли все возможные черты. И несколько невозможных. ‎ ‎— Да. ‎ ‎— Это нельзя будет забыть. Или сделать вид, что ничего не было. ‎ ‎— Я не хочу делать вид. ‎ ‎— Я знаю, — она вздохнула. — В этом вся проблема ‎       ‎Она повернулась ко мне. Её лицо было беззащитным, открытым. ‎ ‎— Я насторожена, Ласукова. Не только последствиями. Тем, что происходит внутри меня. Я не позволяла себе так… терять контроль. Никогда. А с тобой… я просто перестала существовать как рациональное существо. ‎ ‎— Мне страшно тоже, — призналась я. — Но когда я смотрю на вас сейчас… мне не хочется убегать. Мне хочется…  помыть вашу чашку,да просто сделать что-то очень простое и глупое. ‎       ‎Уголки её губ дрогнули. Это была не улыбка, но её начало. ‎ ‎— Это и есть самое опасное, — прошептала она. — Простые вещи. Завтраки. Разговоры. Они привязывают сильнее, чем секс. ‎ ‎— А вы не хотите привязываться? ‎       ‎Она откинулась на спинку стула, её взгляд стал тяжёлым, аналитическим. ‎ ‎— Я не могу себе этого позволить, пока ты моя студентка. Каждый день в саду будет минным полем. Один неверный взгляд в колледже, одно случайное прикосновение на глазах у других… ‎ ‎— У нас есть время до июля, — сказала я твёрдо. ‎       ‎План начал вырисовываться в моей голове, ясный и чёткий, несмотря на похмелье. ‎ ‎— Потом практика заканчивается. Я перестаю быть вашей студенткой официально. Мы… ‎ ‎— Мы что? — в её голосе прозвучал вызов. — Будем встречаться тайно, как подростки? А потом, когда ты получишь диплом, я буду представлять тебя своим коллегам? «Знакомьтесь, это Лилия, моя бывшая студентка, с которой у меня теперь отношения»? ‎ ‎— А почему нет? — я настаивала, чувствуя, как рождается дерзость. ‎ ‎— Разве это преступление? Разница в возрасте не такая уж и запредельная. А что касается сада… мы сможем. Мы же уже практически месяц играли в безупречных куратора и студентку. Просто продолжим. Только теперь у нас будет… это. ‎       ‎Я сделала жест, охватывающий и кухню, и её, и ту комнату за стеной. ‎ ‎      Она долго смотрела на меня, её глаза бегали по моему лицу, будто ища слабое место, изъян в этой логике. ‎ ‎— Ты говоришь так, будто всё просто. ‎ ‎— Это не просто. Это будет сложно. Но альтернатива — потерять это, — мои глаза наполнились слезами от внезапной остроты этой мысли. ‎ ‎ — Я не хочу терять. Даже если придётся целый год притворяться. ‎       ‎Слово «год» заставило её вздрогнуть. Она встала, подошла к раковине, поставила свою чашку. Потом обернулась, опершись о столешницу. ‎ ‎— Душ, — сказала она неожиданно. — Ты вся ещё пахнешь вчерашним днём, вином и… всем остальным. Иди, помойся. Полотенца в шкафу, чистое. А я… мне надо подумать. ‎ ‎      Это было не «да», но и не «нет». Это было пространство. Я кивнула и пошла в ванную. ‎       ‎Тёплая вода должна смыть остатки стыда, похмелья, ночную историю. ‎Я закрыла за собой дверь ванной, прислонилась спиной к прохладному дереву и закрыла глаза. В ушах всё ещё гудело от недосыпа и вчерашнего, но тело помнило каждое прикосновение. Стыд уже почти растаял, сменившись тёплой, усталой нежностью и странным чувством собственности. Её ванная. Её полотенца. Её мыло. ‎       ‎Я включила воду, долго регулируя температуру, пока она не стала идеально горячей, почти обжигающей. Стекла душевой кабины быстро запотели. Я сбросила с себя смятый свитер, джинсы, последние следы той безумной ночи, и шагнула под упругие струи.Я стояла под душем, и мои мысли были ясны. Я хотела этого. Хотела её. И той жизни, которую мы могли бы построить, пусть и втайне, пусть и с риском. ‎       ‎Вода смывала всё: запах такси, вина, её духов, наш общий пот. Я стояла, запрокинув голову, позволяя воде бить в лицо, в шею, растекаться по плечам. Я намыливала руки её гелем для душа — дорогим, с запахом белого чая и кедра, таким же сложным и сдержанным, как она сама. Пена скользила по коже, и я вдруг с болезненной остротой представила её руки на мне. Вчерашние. Не здесь, не сейчас. ‎       ‎Именно в этот момент послышался тихий стук в дверь. ‎ ‎— Лиля? Я принесла тебе чистое белье. Твоё… нужно постирать. ‎       ‎Голос был близко, ровный, но с лёгкой напряжённой ноткой. Я замерла. Сквозь матовое стекло душевой я увидела смутный силуэт, вошедший в ванную. ‎ ‎— Спасибо, — крикнула я сквозь шум воды. — Можете положить на стиралку, пожалуйста ‎       ‎Я продолжила мыться, но теперь была гипер-осознанна. Я чувствовала её присутствие за тонкой стеклянной дверцей. Она не уходила. Тишина, наполненная только шумом воды, длилась слишком долго. Я выключила воду, чтобы намылить волосы, и в внезапной тишине услышала её дыхание. Неровное. ‎       ‎Я медленно повернулась и через запотевшее, но не полностью непроницаемое стекло увидела её фигуру. Она стояла, прислонившись к раковине, и смотрела. Прямо на мой размытый силуэт. Её руки были сцеплены перед собой, поза казалась напряжённой. Я сделала шаг ближе к стеклу, подняла руку и медленно, будто невзначай, провела ладонью по запотевшей поверхности, очищая полосу. Наши взгляды встретились. ‎       ‎Она не отпрянула. Не извинилась. Она просто стояла, и в её глазах, тёмных и огромных в полумраке ванной, бушевала настоящая буря. Жажда. Страх. И полная потеря контроля над ситуацией. Я увидела, как её взгляд скользнул вниз, к моей груди, к линии талии, скрытой матовым стеклом, но очевидной. Я увидела, как её горло содрогнулось от сглатывания. ‎       ‎Исчезла вся моя неловкость, вся усталость. По телу разлилась новая волна тепла, совсем не от воды. Это была власть. И возбуждение. Острое, как лезвие. ‎       ‎Я не стала прикрываться. Наоборот. Я медленно провела руками по своему мокрому телу — от шеи вниз, к груди, позволив взгляду следить за движением. Потом снова включила воду, встав так, чтобы моя профильная фигура отчётливее проступала сквозь пар и стекло. ‎ ‎— Вода отличная, — сказала я, и мой голос прозвучал низко, немного хрипло. — Тепло. Можете проверить. ‎       ‎Это была откровенная провокация. Граница. Я ждала, что она взорвётся, выйдет, закроется в себе. ‎ ‎      Но она сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Её рука протянулась и потянула на себя дверцу душевой кабины. Пар хлынул наружу. Она стояла на пороге, вся одетая, её взгляд теперь при свете лампы был невыносимо прямым и голодным. ‎ ‎— Ты же делаешь это нарочно, — прошептала она. Её голос был настолько низким и густым, что его едва можно было разобрать сквозь шум воды. ‎ ‎— Что делаю? — сделала я невинные глаза, но не прекратила движения рук, смывая пену с плеч. ‎ ‎— Я просто моюсь. Вы сказали привести себя в порядок. ‎ ‎— Ты… ты знаешь, что делаешь, — она сжала кулаки, но не для того, чтобы ударить. Казалось, она держится из последних сил. — Это нечестно. ‎ ‎— Что нечестно? — я наклонила голову, и струя воды потекла по моей шее, груди, соскам, которые от холода и её взгляда налились и затвердели. ‎ ‎— Вы вошли сюда. Вы смотрите. Если вам не нравится то, что вы видите…то можете уйти. Вас никто не держит ‎       ‎Это был вызов. Последний и бесповоротный. Мы обе это знали.       Я продолжила мыть, а она не ушла. Она смотрела, как вода стекает по моему телу, и её собственное дыхание стало частым, поверхностным. Я увидела, как под тонкой тканью её водолазки чётко обозначились соски. ‎ ‎— Боже, — выдохнула она с отчаянием, которое уже не имело ничего общего с сопротивлением. И шагнула внутрь. ‎       ‎Она вошла в душ прямо в одежде. Вода моментально насквозь промочила её штаны с футболкой. Она не обращала на это внимания. Её руки схватили моё лицо, и её губы нашли мои в жёстком, властном, отчаянном поцелуе. В нём не было и тени утренней нерешительности. Был только голод. Голод, который не утолила даже ночь. ‎ ‎      Я отвечала с той же силой, мои мокрые руки скользнули под её промокшую футболку, нащупывая горячую кожу, рёбра, позвоночник. Она стонала мне в рот, её язык был агрессивным, требовательным. ‎       ‎Она оторвалась, чтобы с рывком стянуть с себя мешающую ткань. Промокший бюстгальтер последовал за ней. Её грудь была высокой, упругой, с тёмными ареолами, на которые тут же упали капли воды. Я приникла к одной из них ртом, жадно, чувствуя, как она вздрагивает и впивается пальцами в мои мокрые волосы. ‎ ‎— Здесь… на колени, — приказала она хрипло, отстраняя меня и толкая вниз. ‎       ‎Я опустилась на скользкий кафель, и горячая вода продолжала литься на нас сверху, заливая лицо, смешиваясь со всем остальным. Она встала надо мной, расставив ноги, одной рукой опираясь о стенку. Её промокшие домашние штаны были тёмными и теперь обтягивающими. Другой рукой она уже оттягивала резинку штанов вниз. ‎ ‎— Кончай смотреть и делай, — прошептала она, и в её голосе была не просьба, а потребность, вывернутая наизнанку. ‎       ‎Я не заставила себя ждать. Я притянула её к себе лицом, отведя в сторону мокрую ткань трусов. Её запах здесь, в тепле и паре, был концентрированным, мускусным, диким. Я провела языком одним долгим, медленным движением. Она застонала, и её пальцы впились мне в плечи. Я не стала играть. Я ела её с той же яростью, с какой она целовала меня минуту назад. Язык глубоко, ритмично, сосредоточив всё внимание на её клиторе, который уже был твёрдым и пульсирующим. Её бёдра двигались навстречу, её стоны становились громче, сливаясь с шумом воды. ‎ ‎—Боже, да...Глубже, — она задыхалась, её живот вздрагивал. ‎       ‎Я добавила пальцы, войдя в неё с двух, ощутив, как её внутренние мышцы судорожно сжались. Она была невероятно тесной и горячей. Я двигала пальцами в такт работе языка, ускоряясь, чувствуя, как её тело натягивается, как тетива. ‎ ‎— Лиля, я… сейчас… — её предупреждение сорвалось на высокую, сдавленную ноту. ‎       ‎Я усилила давление языком, изменила угол пальцев. Её крик был оглушительным, даже сквозь воду. Её тело затряслось в серии мощных, почти судорожных оргазмов, её соки смешались с водой, стекающей с нас обеих. Она рухнула на колени передо мной, обнимая меня мокрыми, дрожащими руками, её лицо уткнулось мне в шею. ‎       ‎Мы сидели так под струями воды, обе дрожа, обе потрясённые внезапностью и силой этого. Похмелье, неловкость, все утренние договорённости — всё это смыло, как незначительную пыль. Осталось только это: сырая, животная правда нашего влечения. ‎       ‎Она первой пришла в себя. Она выключила воду. В внезапной тишине было слышно только наше тяжёлое дыхание. ‎ ‎— Ну вот, — выдохнула она с какой-то сломанной усмешкой, глядя на свою полностью промокшую, бесполезную теперь одежду. — Ты довольна? ‎       ‎Я посмотрела на неё — мокрую, великолепную, с разгорячённым лицом и глазами, в которых ещё плавали отблески недавнего экстаза. ‎ ‎— Не совсем, — сказала я, и моя рука потянулась, чтобы снова прикоснуться к её бедру. — Мы ведь ещё не закончили утро. А одежда… она уже мокрая. ‎       ‎Она закатила глаза, но не остановила мою руку. А когда я потянула её, чтобы снова поцеловать, она ответила. На этот раз медленно, глубоко, без спешки. Как будто понимая, что битва проиграна, границы стёрты, а впереди — целый день, который можно начать именно так, как должно: с мокрого, горячего, взаимного удовольствия на скользком кафеле её душа, под струями воды, смывающей все остальные мысли, кроме одной: ‎

‎"Она моя. И я — её. И это — навсегда"

‎ ‎       Я вышла из ванной, закутанная в огромное банное полотенце, с мокрыми волосами, но чувствуя себя на удивление... лёгкой. Воздух на кухне был наполнен ароматом жареного лука и чего-то ещё, аппетитного и домашнего. Оксана стояла у плиты в шортах и футболке,,подоткнув её за пояс. Она помешивала что-то в сковороде, и вид её спины, сосредоточенной на таком простом деле, вызвал во мне приступ нежности. ‎       ‎Я подкралась на цыпочках и обняла её сзади, прижавшись щекой к её лопатке. ‎ ‎— Пахнет божественно, — прошептала я. ‎       ‎Она вздрогнула от неожиданности, но тут же расслабилась в моих объятиях. ‎ ‎— Картошка с грибами и луком. Банально, но быстро. Не отпускай, помешать не смогу. ‎ ‎— А я и не собираюсь, — я зарылась носом в её волосы у шеи, которые уже почти высохли и снова пахли её шампунем. ‎       ‎Мы стояли так минуту, пока она готовила. Это было настолько просто и естественно, что дух захватывало. Потом она слегка толкнула меня локтем. ‎ ‎— Иди, разложи приборы. И надень что-нибудь, а то простудишься. ‎ ‎— Вы сами стоите в коротких шортах, — парировала я, но послушно пошла к шкафу. ‎ ‎— А где тут у вас живут тарелки для начинающих влюблённых? ‎       ‎Она фыркнула, но я видела, как её плечи задрожали от сдерживаемого смеха. ‎ ‎— Второй шкаф слева. И давай без этого слова. ‎ ‎— Какого? «Влюблённых»? — я нарочно громко спросила, доставая тарелки. ‎ ‎— Лилия... ‎ ‎— Ладно, ладно. ‎       ‎Накрывая на стол, я начала захотела подурачиться. Проходя мимо, я щипнула её за бок. Она вскрикнула и отпрыгнула, притворно возмущённая. ‎ ‎— Ты что, с ума сошла? Я со сковородой! ‎ ‎— А я с голыми руками, — засмеялась я, делая вид, что снова нападаю. ‎       ‎Она отмахнулась от меня прихваткой, как от назойливой мухи, но в её глазах искрился огонёк. Мы устроили небольшую возню на крошечной кухне, пока она, наконец, не поставила сковороду на стол и не схватила меня за запястья, прижав к стене. Мы стояли нос к носу, оба запыхавшиеся, улыбающиеся. ‎ ‎— Успокойся, гиперактивный ребёнок, — прошептала она, но её губы были так близко. ‎ ‎— Скучно мне, — пафосно вздохнула я, но целовать её не стала. Это была новая игра — игра на равных, без страха, без ролей. ‎       ‎Мы сели есть. Было вкусно, по-домашнему. Мы молчали первые несколько минут, наслаждаясь едой и этим тихим комфортом. Но я чувствовала, как её напряжённость медленно возвращается. Она отложила вилку и посмотрела на меня. ‎ ‎— Лиля, про утро в душе… и про всё остальное. Нам нужно серьёзно поговорить. Не как два влюбленных,прости господи, идиота на кухне. ‎       ‎Я положила свой кусок хлеба. «Влюбленных». Она сама это сказала. ‎ ‎— Я слушаю. ‎ ‎— Мы не можем позволить себе вот это, — она сделала жест, охватывающий весь наш завтрак, нашу возню, всю эту непринуждённость. ‎ ‎— За пределами этих стен. Одно дело — скрывать редкие встречи. Другое — жить с этой тайной каждый день, зная, что мы… что у нас это. Я буду смотреть на тебя в саду и вспоминать, как ты смеёшься вот так, с полным ртом. Или как ты щекочешь меня. И кто-нибудь это заметит. ‎ ‎— А мы будем актёрами, — сказала я просто. — Лучшими. У нас же уже получалось. ‎ ‎— Это истощает, — её голос стал тише, уязвимее. — И это опасно не только для меня. Для тебя в первую очередь. Если что-то вскроется, тебе, как студентке, придётся хуже. Тебя могут отчислить, испортить репутацию в колледже. Я не переживу, если из-за меня у тебя будут проблемы. ‎ ‎— А я не переживу, если мы откажемся от этого из-за «может быть», — я накрыла её руку своей на столе. ‎ ‎— Давайте установим новые правила. Железные. Снаружи — никаких намёков. Никаких лишних взглядов. Только работа. . А здесь… здесь мы можем быть собой. По выходным. Или когда это будет по-настоящему безопасно. До июля. Всего полгода. ‎       ‎Она смотрела на наши соединённые руки, её лицо было сосредоточенным. ‎ ‎— Выходные… — повторила она. — А если ты захочешь в кино? Или просто прогуляться? ‎ ‎— Мы будем ходить в кино в другой город. Или гулять поздно вечером. Мы будем осторожными, как шпионы. Это же даже романтично, — я попыталась улыбнуться, но в глазах у меня, наверное, читалась мольба. ‎ ‎      Она долго молчала, обдумывая. ‎ ‎— Ладно, — наконец выдохнула она. — Попробуем. Но устанавленное  право вето до остается. Если я почувствую малейшую угрозу для тебя — всё прекращается немедленно. И ты должна мне обещать, что будешь так же бдительна. ‎ ‎— Обещаю, — сказала я без колебаний. ‎       ‎В этот момент на стуле зазвонил телефон. Мелодия Наташи — громкая и навязчивая. Мы встретились взглядами. Её лицо стало каменным, профессиональным. Моё, наверное, отразило панику. ‎ ‎— Бери, — коротко сказала Оксана, отводя взгляд и вставая, чтобы унести тарелки к раковине. Но её спина была напряжённой. ‎       ‎Я ответила, стараясь сделать голос максимально обычным. ‎ ‎— Нат, привет. ‎ ‎— ЖИВАЯ?! — в трубке почти прокричали. ‎ ‎— Господи, я уже все сценарии перебрала! Ты где? Что случилось? Она тебя не съела? Ты вообще в сознании? ‎       ‎Я отвернулась к окну, чувствуя, как Оксана за моей спиной буквально излучает волны неловкости. ‎ ‎— Всё в порядке, я у… я скоро буду дома. Всё хорошо. ‎ ‎— «Всё хорошо» — это ничего не значит! Ты с ней? Она там? Вы… поговорили? — Наташа не унималась. ‎       ‎Я видела, как Оксана замёрзла у раковины, её плечи слегка поднялись к ушам. ‎ ‎— Наташ, я не могу сейчас. Серьёзно. Всё хорошо. Я через час буду дома и всё расскажу. Договорились? ‎ ‎— Через час? А где ты сейчас-то? У неё? ‎ ‎— Наташа! — в моём голосе прозвучало предупреждение. ‎ ‎ — Через час. Пока. ‎       ‎Я положила трубку и обернулась. Оксана стояла, упираясь ладонями в столешницу, смотрела в окно. ‎ ‎— Извините, — прошептала я. ‎ ‎— За что? — она обернулась, её лицо было закрытым. ‎ ‎— У тебя есть подруга, которая волнуется. Это правильно. Тебе пора. ‎ ‎— Я… могу остаться ещё ненадолго, — попробовала я, но это прозвучало слабо. ‎       ‎Она покачала головой. ‎ ‎— Нет. Ты должна ехать. У тебя своя жизнь. И нам… нам нужно начинать привыкать к этой схеме. К расставаниям. Даже на пару дней. ‎ ‎      Она говорила разумно, но её глаза говорили о другом. В них была та же боль разрыва, что щемила у меня в груди. Она подошла ко мне. ‎ ‎— Иди, переоденься в своё. Твои вещи уже постираны и высушены. ‎ ‎      Я молча кивнула и пошла в спальню. Мои джинсы и кофта с топом лежали на кровати, тёплые, мягкие, пахнущие её кондиционером для белья. Я натянула их, чувствуя, как с каждым движением возвращаюсь в свою обычную кожу. Кожу студентки Лилии. Не любовницы Оксаны. ‎       ‎Когда я вышла, сумка уже была собрана. Она стояла в прихожей, в той же позе, что и утром — собранная, готовая к отпору. ‎ ‎— Такси через пять минут, — сказала она. — До… до среды. ‎ ‎— До среды, — повторила я. ‎       ‎Мы стояли друг напротив друга в узком коридоре. Всё было сказано. Правила установлены. Пора было уходить. Но ноги не слушались. ‎ ‎— Лиль, — она произнесла моё имя, и в нём прозвучала вся её внутренняя борьба. ‎ ‎— Да? ‎ ‎— Чёрт со всем этим, — выдохнула она с отчаянием и в два шага закрыла расстояние между нами. ‎       ‎Её поцелуй не был нежным. Он был страстным, почти яростным, полным того страха, что мы так старательно пытались обуздать за завтраком. В нём было: «Не уезжай», «Останься», «Забудь про правила». Я отвечала с той же силой, вцепившись в её футболку, притягивая её к себе, пытаясь впитать её запах, её вкус, чтобы хватило до среды. До этой чёртовой, далёкой среды. ‎       ‎Гудок такси под окном заставил нас разомкнуться. Мы стояли, тяжело дыша, лбы соприкасались. ‎ ‎— Я напишу, как доеду, — прошептала я. ‎ ‎— Не пиши. Позвони. Мне нужно… услышать твой голос. ‎       ‎Я кивнула, не в силах говорить. ‎       ‎Она открыла дверь. Я вышла на площадку, обернулась. Она стояла в проёме, её фигура была силуэтом против света из квартиры. ‎ ‎— Осторожно в дороге, — сказала она тихо, официально, но её рука на дверном косяке дрожала. ‎ ‎— Я всегда осторожна, — улыбнулась я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. ‎       ‎И я побежала вниз по лестнице, не оглядываясь, потому что знала — если обернусь ещё раз, я не смогу уехать. В такси я уткнулась лицом в ладони, ещё пахнущие её кожей. Грусть была острой, как нож. Но под ней, глубоко внутри, горела тёплая, непоколебимая уверенность. У нас был секрет. У нас был план. И у нас было «до среды». А это уже было целой вечностью, ради которой стоило играть по всем этим сложным, безумным правилам ‎