-Два за практику

День экзамена. Утро. ‎       ‎Я проснулась от вибрации телефона — будильник бился о тумбочку, как пойманная птица. Сердце колотилось ещё до того, как сознание полностью вернулось. Сегодня. Педагогика и детская психология. Единый комплексный экзамен, монстр на два часа. ‎ ‎      Наташа уже была на кухне. Запахло кофе и чем-то сладким. ‎ ‎— Живая? — крикнула она. — Иди есть. Мозги нужно заправить. ‎       Я выползла из комнаты, чувствуя себя пустой скорлупой. На столе стояли идеальные гренки с корицей и два больших капучино. ‎ ‎— Ты что, в пять утра встала? — прошептала я, опускаясь на стул. ‎ ‎— В шесть. А медитировала с пяти, — она ухмыльнулась, но глаза были серьёзными. ‎ ‎— Слушай сюда. Ты всё знаешь. Ты не просто зубрила. Ты каждый день в саду это проживала. Каждая истерика Саши — это возрастной кризис. Каждый вопрос Коли — это познавательная активность. Просто расскажи им, как оно есть. Без пафоса. Своими словами. ‎       ‎Её уверенность была заразительной. Пока я ела, она устроила мне последний блиц-опрос, выхватывая случайные темы. Я отвечала, сначала запинаясь, потом всё увереннее. Да, я это знала. ‎       ‎Одевалась я в тот самый горчичный свитер — не как вызов, а как талисман. Он напоминал о том дне, когда всё было просто и тепло. Наташа осмотрела меня. ‎ ‎— Отлично. Выглядишь серьёзно, но не как на похороны. Поехали. ‎ ‎      Колледж встретил нас гулким эхом шагов по лестницам, взволнованными голосами, запахом дешёвого кофе из автомата. Мы шли по коридору к нашей аудитории, и тут я увидела её. ‎ ‎      Оксана стояла у окна в преподавательской, видимой через стеклянную стену. Она что-то горячо обсуждала с завучем, жестикулируя папкой. Лицо было напряжённым, усталым, таким же, как всю прошлую неделю. Она заметила меня в толпе. Наши взгляды встретились на секунду. Она прервалась, кивнула мне коротко, почти механически, и что-то сказала, просто двинув губами. Я прочла по ним: «Ни пуха».И снова повернулась к завучу. ‎       ‎Укол. Маленький, но острый. Даже сейчас, в мой день, она не могла выкроить секунду, чтобы подойти, сказать пару слов по-человечески. Просто «ни пуха». Как любой другой студентке. Я сжала руку Наташи. ‎ ‎— Всё нормально, — прошептала она мне на ухо. ‎ ‎— Она просто в своей колее. Не принимай на свой счёт. Иди, сдавай. Потом разберёмся. ‎ ‎ ‎Экзамен. ‎       ‎Аудитория. Парты, студенты, рассаженные в шахматном порядке. Тишина, нарушаемая шелестом билетов и сдавленным кашлем. Я вытянула билет. Вопрос первый: «Формирование самооценки у детей дошкольного возраста». Второй: «Практическое применение метода проектов в развитии речи». ‎ ‎      Первые пять минут я сидела в ступоре. Текст расплывался перед глазами. ‎

‎ «Самооценка… Самооценка… У меня её сейчас ноль»

‎

      ‎Я закрыла глаза, пытаясь дышать, как учила Наташа. ‎

‎«Не зубрила. Проживала».

‎       ‎И в голове поплыли образы. Машенька, которая после удачно вырезанной снежинки кричит: «Я сама! Я лучшая!» Степка, который после истории со строчкой стал чуть увереннее. Даже Ваня с его лужами краски — его любопытство и последующее смущение, когда его ругали. Я начала писать. Сначала робко, потом всё быстрее, подкрепляя каждый тезис примером из практики. Своими словами. Про то, как это на самом деле. ‎       ‎На второй вопрос я вообще разошлась. Вспомнила, как мы с детьми делали «проект» про осень — собирали листья, рисовали, сочиняли маленькие истории. Это и был метод проектов в действии, просто мы его так не называли. ‎       ‎Когда я сдавала работу, моя преподавательница, пожилая, строгая Маргарита Викторовна, пробежала глазами по листам и едва заметно кивнула. Не улыбнулась, но кивнула. Это был знак. ‎ ‎ ‎После экзамена. ‎       ‎Я вывалилась в коридор, прислонилась к прохладной стене и выдохнула. Тряска в руках и коленях постепенно стихала, сменяясь лёгкой, почти эйфорической слабостью. ‎ ‎— Получилось? — Наташа материализовалась рядом, суя мне в руки бутылку воды. ‎ ‎— Каж-жется, да, — я сделала большой глоток. — Спасибо. Без тебя я бы… ‎ ‎— Не надо, — она махнула рукой. — Ты сама. Я только направляла. ‎       ‎В этот момент к нам подошёл Ваня. Ваня из моей группы- высокий, спортивный, с постоянной лёгкой ухмылкой. ‎ ‎— Лиль, привет! Как сдала? — он хлопнул меня по плечу дружески, но его рука задержалась чуть дольше необходимого. ‎ ‎— Вроде нормально, — я аккуратно отстранилась. ‎ ‎— Слышал, ты в «Солнышке» практиковалась? Круто. Мне бы такую халявную практику, а не в коррекционке с дошкольниками, — он засмеялся. ‎ ‎— Может, отметим сдачу? Сходим куда-нибудь? Кофе? Или вечерком… — он сделал шаг ближе, его взгляд скользнул по мне оценивающе. Его пальцы снова коснулись моего плеча, на этот раз явно поглаживая. ‎       ‎Меня это начало раздражать. Я устала, я хотела домой, к тишине,Наташе, к Оксане. ‎ ‎— Ванек, спасибо, но нет. Я вымотана. Да и планов… ‎ ‎— Да ладно, какие планы в такой позитивный вечер пятницы? — он не унимался, снизив голос до интимного шёпота. ‎ ‎— Скучно же одной. Я могу развеселить. ‎       ‎И в этот самый момент я почувствовала, как воздух вокруг сгустился. В конце коридора появилась Оксана. Она шла быстро, целенаправленно, её каблуки отбивали резкий, гневный ритм. Её взгляд был прикован к нам. К Ваниной руке на моем плече. К его наклонённой ко мне голове. ‎       ‎Она подошла, и её присутствие ощущалось, как внезапный мороз. ‎ ‎— Ласукова, — её голос был ледяным и резанул тишину. ‎ ‎ — Мне срочно нужны ваши дополнительные сведения из отчёта по практике. То, что вы прислали, неполное. Пойдёмте со мной в методический кабинет. Сейчас же. ‎       ‎Я оторопела. Какие ещё отчёты? Всё было сдано! ‎ ‎— Оксана Игоревна, но я… ‎ ‎— Сейчас, — это прозвучало как ультиматум. Она уже развернулась и пошла, не сомневаясь, что я последую. ‎ ‎      Ваня пожал плечами с глупой улыбкой. ‎ ‎— Жёсткая у тебя кураторша. Ладно, тогда в другой раз. Держи связь! ‎       ‎Я, оглушённая, кивнула ему на прощанье и почти побежала за Оксаной, которая уже сворачивала в пустой боковой коридор. ‎       ‎Она резко открыла дверь в какой-то подсобный кабинет с архивными стеллажами и втолкнула меня внутрью, зайдя следом и захлопнув дверь. ‎ ‎— В чём дело? Какие отчёты? — выпалила я, ещё не понимая, но уже чувствуя нарастающую ярость от её тона. ‎ ‎— А в чём дело, по-твоему? — она выпалила, её сдержанность испарилась. Глаза горели. ‎ ‎— Ты только что сдала серьёзный экзамен, а через пять минут уже кокетничаешь в коридоре с первым встречным! Он что, трогал тебя? ‎ ‎— Он просто одногруппник! — возмутилась я. — Поздравил! Какое вам дело?! ‎ ‎— Мне дело? — она фыркнула, и в её голосе прозвучала та самая, запретная, горькая нота. ‎ ‎— Когда ты так себя ведёшь на виду у всего колледжа? Это легкомыслие, Лиля! Ты даже не понимаешь, как это выглядит! Словно тебе всё нипочём! И наши… наши осторожности — тоже! ‎       ‎До меня наконец дошло. Это не про отчёты. Это ревность. Глупая, слепая, несправедливая ревность. ‎ ‎— Вы ревнуете? — прошептала я, и моё собственное возмущение закипело с новой силой. ‎ ‎— Серьёзно? Вы, которая всю неделю не могли двух слов связать, которая смотрела сквозь меня как через стекло, вы сейчас ревнуете? У вас хватает на это времени и эмоций?! ‎ ‎— Не смей говорить со мной в таком тоне! — её щёки покрылись красными пятнами. ‎ ‎— Я просто указываю на твоё неуместное поведение! Ты ставишь под удар всё! ‎ ‎— Я?! — я засмеялась, и звук вышел горьким и сдавленным. — Это вы ставите под удар всё своими подозрениями! Вы мне не доверяете. Ни капли. Для вас я всё та же легкомысленная студентка, которая может зафлиртовать с кем угодно на лестнице. А то, что было между нами… для вас это что, случайность? Ошибка, которую теперь нужно контролировать? ‎       ‎Она замерла, будто я ударила её. В её глазах мелькнула боль, но тут же вновь вспыхнул гнев, подогретый усталостью и стрессом. ‎ ‎— Ты не представляешь, какое давление на мне! А ты… ты ведёшь себя как ребёнок, которому нужно постоянное внимание! ‎ ‎— Ребёнок?! — я взвизгнула, уже не сдерживаясь. — Ребёнок — это тот, кто дуется и отгораживается стеной при первых же трудностях! Я пыталась быть рядом, понять! А вы отшивали меня сухими смс! И теперь, когда у вас появилась секунда, вы тратите её не на то, чтобы провести время вместе, а на то, чтобы устроить мне сцену ревности! Знаете что? Мне это надоело. ‎       ‎Я повернулась и рванула к двери. ‎ ‎— Лиля! — её голос позади прозвучал надломленно, но я уже не могла остановиться. ‎ ‎— Нет, Оксана Игоревна. У вас есть ваши отчёты. А у меня — своя жизнь. Раз уж вы так в ней не уверены. ‎       ‎Я выскочила в коридор и почти бегом пошла к выходу, не обращая внимания на удивлённые взгляды. Слёзы уже подступали, жгучие и обильные. ‎ ‎ ‎       ‎Уже в такси я дала волю слезам. Водитель тактично сделал вид, что не замечает. Я писала Наташе, тыкая в экран мокрыми от слёз пальцами. ‎ ‎- И купи вина. Самого крепкого. И приезжай. Всё плохо. Очень. ‎       ‎Она ответила почти мгновенно. ‎ ‎- Уже еду. Не паникуй ‎ ‎             Дверь захлопнулась за мной с такой силой, что задребезжала фоторамка на тумбочке. Я не пошла, а поплыла по квартире, словно в густом, вязком тумане. Рыдания подступали волнами, сдавливая горло, вырываясь хриплыми, нечеловеческими звуками. Я упала на колени посреди комнаты, обхватив себя руками, и просто выла, трясясь всем телом. Боль была физической — острая, режущая под рёбрами, в висках, в сведённых челюстях. ‎ ‎      Ключ щёлкнул в замке, и в прихожей возникла Наташа. В одной руке — пакет с бутылками, в другой — пицца. Увидев меня, она замерла на секунду, потом без лишних слов поставила еду на пол, скинула куртку и опустилась рядом на колени. ‎ ‎— Лиль, — её голос был тихим, но твёрдым. — Дыши. Не можешь дышать — просто моргай. Моргай, если слышишь меня. ‎       ‎Я заморгала, захлёбываясь слезами и соплями. Она потянулась за бумажными полотенцами, грубо, но бережно вытерла мне лицо. ‎— Теперь слушай. И попробуй не просто слышать, а услышать. ‎ ‎      Она усадила меня спиной к дивану, сама села напротив, скрестив ноги по-турецки, взяла мои ледяные руки в свои тёплые. ‎— Ты сейчас ведёшь себя ужасно. Не потому что плачешь, а потому что сбегаешь. От неё. От проблемы. От себя. ‎ ‎— О-она… — я попыталась выговорить, но речь распадалась на всхлипы. ‎— Она — тоже вела себя ужасно, — перебила Наташа. — Её взрыв, эта ревность на пустом месте — это недостойно, низко и по-детски. Она твой преподаватель, чёрт возьми, а не старшеклассница в любовном треугольнике. Она нарушила все ваши хрупкие договорённости об осторожности, устроив сцену на людях. Позволила эмоциям, своим страхам и усталости взять верх над разумом. Она неправа. Стопроцентно. ‎       ‎Я кивала, жадно ловя её слова, как кислород. ‎— Но, — Наташа повысила голос, заставляя меня вздрогнуть, — ты тоже наломала дров. Ты не пыталась понять. Ты не сказала: «Стоп, Оксана, мы оба на взводе, давай остынем». Ты накинулась на неё с обвинениями, когда она и так была на грани. Ты ударила по самому больному — по её страху оказаться непрофессионалом, по её неуверенности в тебе. Ты ответила огнём на огонь и спалила тот мост, который вы с таким трудом строили. ‎ ‎— Я… я не могла иначе! — выдохнула я. — Она меня обвиняла! ‎— А ты её! И что? Вы теперь квиты? Обе будете сидеть по разным углам, гордые и несчастные? — Наташа встала, начала расхаживать по комнате. — Лиля, любовь — это не только поцелуи в душе и букеты. Это, блин, работа. Особенно ваша любовь. Это умение слышать друг друга сквозь стресс, сквозь усталость, сквозь собственную истерику. И сейчас наступил тот самый момент, когда нужно выбирать: вы — команда или так, мимолётный роман? ‎       ‎Она остановилась передо мной. ‎— У тебя есть два варианта. Первый — продолжить эту дурацкую войну. Игнорировать её, страдать, строить из себя жертву. И через месяц понять, что вы потеряли что-то настоящее из-за глупой ссоры на пустом месте. Второй — перестать быть тряпкой, которая только плачет. Взять себя в руки. И попытаться поговорить. Не оправдываться, не обвинять. А сказать, что тебе больно от её подозрений, что ты её понимаешь, но так нельзя. И спросить, как вы будете выходить из этого. ‎ ‎      Её слова были как ушат ледяной воды. Логичные, неоспоримые и страшные. Я понимала, что она права. Всеми силами души понимала. Но страх и обида были сильнее. ‎— Я не могу… Я не знаю, что сказать… Она меня ненавидит сейчас… ‎— Она не ненавидит. Она в панике, как и ты. Просто её паника выглядит как гнев. Иди, умойся ледяной водой. Потом возьми телефон и напиши ей. Одно сообщение. Короткое. Без истерик. Просто… протяни руку. ‎       ‎Она потянула меня за собой в ванную, сунула лицо под ледяную струю. Шок заставил тело вздрогнуть, слезы на секунду отступили. Я вытерлась, с тупой покорностью взяла телефон. Пальцы дрожали. ‎

‎- Оксана Игоревна. Мне жаль, что всё так вышло. Мне очень плохо от этой ссоры. Давайте поговорим? Как взрослые.

‎       ‎Я послала и замерла, сжав телефон в белых пальцах. Наташа стояла в дверях, наблюдая. ‎       ‎Ответ пришёл быстро. Слишком быстро. ‎ ‎- Говорить? О чём? О том, как ты публично флиртуешь с кем попало, а я потом должна краснеть за тебя? Или о том, как ты кричишь на меня, когда я пытаюсь указать на твоё некорректно поведение? ‎       ‎Это было как пощёчина. Холодная, ядовитая. Вся логика Наташи рухнула. Я снова увидела её гневные глаза в том кабинете. ‎

‎-ПУБЛИЧНО?! Он просто поздравил меня! Вы сами всё придумалм! Вы не пытались указать, вы УНИЗИЛИ меня!

‎ ‎      Я почти выла, набирая это, слёзы снова хлынули градом. ‎ ‎-Лиля, стоп. Не надо. Не отвечай сейчас.- пыталась вразумить меня Наташа ‎       ‎Но я уже не слышала её. Мне нужно было защищаться, кричать, донести свою боль.

‎

‎-Вы неделю молчали как рыба! Игнорировали меня! А теперь решили, что имеете право меня отчитывать? Вы даже не попытались понять, что я чувствовала!

‎-А ты пыталась понять, что происходит у меня? Нет. Тебе нужно было только внимание. Детский сад, в прямом смысле. Я ошиблась в тебе.       ‎Эти слова, «я ошиблась в тебе», пронзили насквозь. Мир распался на осколки.

‎- Да! Ошиблись! И я ошиблась в вас! Думала, вы сильная и мудрая, а вы просто злая и подозрительная истеричка!

‎       Я выпалила это, задыхаясь от рыданий, тело билось в мелкой дрожи. ‎ ‎- ВСЁ! ХВАТИТ! — Наташа резко вырвала телефон у меня из рук. — Ты сейчас уничтожаешь всё, что у вас было! Ты играешь на её поле, в её истерику! Ты что, не видишь?! ‎— Отдай! — я попыталась отнять, но у меня не было сил. ‎— Нет! — Наташа занесла руку с телефоном за спину. Её лицо было искажено не злостью, а отчаянием. — Слушай меня. Она не права. Ты не права. Вы обе в аду. И каждая следующая строчка — это гвоздь в крышку вашего гроба. Ты хочешь этого? Хочешь закончить вот так, на взаимных оскорблениях? ‎       ‎Я не ответила. Я просто снова сползла на пол, беззвучно трясясь, икота от слёз сотрясала всё тело. Я не могла. Не могла думать, не могла бороться. Всё было кончено. ‎ ‎      Наташа молча поставила телефон на полку, куда я не могла дотянуться. Потом вышла на кухню. Я слышала, как открывается бутылка, как наливается жидкость. Она вернулась с полным до краёв бокалом красного вина. ‎— Пей. Всё. Не думай. Просто пей и вырубайся. ‎       ‎Я послушно взяла бокал дрожащими руками, сделала огромный глоток. Кисло-горькая жидкость обожгла горло. Потом ещё. И ещё. Наташа села рядом, обняла меня за плечи, и мы сидели молча, пока мутная волна алкоголя не начала гасить пожар внутри. Мысли становились тяжёлыми, бессвязными. Истерика сменилась глухим, тоскливым онемением. ‎ ‎— Всё… всё пропало, правда? — прошептала я, уже почти не чувствуя губ. ‎— Не знаю, — честно сказала Наташа. — Но сегодня — да. Сегодня пропало. Завтра… завтра посмотрим. ‎       ‎Она помогла мне дойти до дивана, накрыла пледом. Я уткнулась лицом в подушку, и тёмная, винная пустота наконец накрыла меня с головой, унося прочь и боль, и гнев, и страх. Последним смутным ощущением было понимание, что Наташа была права во всём. И это было самое горькое. ‎