Цена спасения.

*** Хорошо что глава дописывалась - редактировалась, и я смогла её выложить пораньше) Глава 17. Битва была жестокой. Когда волны культиваторов союзных кланов начали захлебываться под натиском врага, стало ясно, что Вень Жохань применил нечестную игру. Он использовал свои древние, темные знания, чтобы усилить своих воинов и призвать мертвых. Лань Сичень со своим отрядом, используя скрытность, смогли проникнуть в город через наименее защищенные ворота, их задача была спасти Не Минзюэ. Но основные силы союзников были зажаты в тисках на подступах к Безночному городу. Цзян Чэн оказался в самой гуще боя. В прошлый раз, в этой же битве, Вэй Усянь был с самого начала рядом, поддерживая его своей демонической силой. Но в этот раз битва происходила раньше по времени, и Вэй Усянь с Лань Ванцзи еще не вернулись с демонической тигриной печатью. Фиолетовая молния Цзыдяня сверкала, Цзян Чэн сражался отчаянно, его мастерство было безупречным, но он чувствовал, что силы его отряда тают. - Назад! Перегруппироваться! - скомандовал он, прикрывая отступление своих адептов. В этот критический момент, когда казалось, что поражение неизбежно, а воздух стал густым от пыли, крови и едкого смрада рассеивающейся темной энергии, в самом его центре раздался звук. Он был тонким и пронзительным, как ледяная игла, и в то же время ползучим и густым, как смола. Он не заглушал грохот битвы — он прошивал его насквозь, заставляя на миг затихнуть даже лязг стали. Это был звук флейты Чэньцин. И Цзян Чэн выдохнул. Не с облегчением — с тем сложным, едким клубком чувств, который всегда возникал в груди при мысли о старшем брате. Гордость, досада, зависть и та самая, ненавидимая им самим, надежда. Наконец-то, явился. Наконец-то, явился. Он резким движением отбил атаку ближайшего воина Вэнь и бросил взгляд в сторону холма. Там, на фоне зарева пожаров и клубящегося черного неба, стояла одинокая, прямая как тростинка фигура в черном. Ветер трепал его высокий хвост и алое ленточку — крошечную, дерзкую каплю цвета на монохромном полотне смерти. Можно было бы, конечно, немного расслабиться. Но Цзян Чэн знал: расслабление в бою — первый шаг к гибели. Противники вот-вот расслышат мелодию, поймут, кто пришел, и либо дрогнут, либо, наоборот, бросятся в последнюю, отчаянную атаку. — Всем строй! Окружить раненых! Не отходить и не гнаться! — его голос, хриплый от крика и дыма, прорезал начинающийся ропот его адептов. — Ждем их отступления! Эта бойня забрала достаточно сил. Не дадим ей забрать больше. Именно тогда из-за спины, словно из самого воздуха, возникла тень. Цзян Чэн едва не нанес удар, но вовремя сдержал клинок. Рядом с ним стоял молодой мужчина. Красивый, с чертами, будто выточенными из белого нефрита, но с таким холодным и отстраненным выражением, что от него, казалось, веяло морозом. Его одежды были простыми, но безупречно чистыми даже здесь, в аду. Он смотрел на холм, на Вэй Усяня. - Ваш друг? - спросил он. Голос был спокойным, ровным, лишенным всяких интонаций, будто он спрашивал о погоде. Цзян Чэн на мгновение сжал зубы. Друг? Брат? Проклятие? Часть его души, которую невозможно отсечь, не истекая кровью? - Брат, - коротко ответил Цзян Чэн, подумав немного добавил - у него была какая-то идея вот и не смог присоединится с самого начала. - Странствующий заклинатель Пей Су - последовал поклон. Цзян Чэн кивнул в ответ, внутренне удивившись столь официальному и бесстрастному тону. Вокруг лилась кровь, земля стонала под ногами, а этот человек держался так, будто они встретились на чайной церемонии в павильоне для любования луной. - Глава клана Цзян, Цзян Чен - представился Цзян Чэн. Он окинул Пэй Су оценивающим взглядом. Этот заклинатель был сильным, это чувствовалось. Адепты клана Не, сражавшиеся поблизости, бросали на странствующего заклинателя короткие, полные неподдельного уважения взгляды. Значит, свой. Но какой-то… чужой. — Кажется, вы осведомлены о природе происходящего, — он указал сначала на черные, бьющиеся, как сердца чудовищ, вихри над городом, которые порождал Вэнь Жохань, а затем на Вэй Усяня, чья фигура, казалось, впитывала в себя тьму из Тигриной печати, чтобы обрушить ее обратно. — Две стороны одной медали. Тьма против тьмы. - Знаю, - ответил Цзян Чэн. - Вень Жохань использует демоническую силу. Он преступил все границы. — А ваш… брат… использует нечто столь же древнее и запретное, — констатировал Пэй Су, и в его голосе впервые прозвучал оттенок — не осуждения, а холодного, аналитического интереса. — Он использует её, чтобы разорвать глотку этому ублюдку и положить конец резне! — резко парировал Цзян Чэн, инстинктивно вставая на защиту. Он мог сам тысячу раз ругать Вэй Усяня за его методы, но позволить это делать постороннему — нет. Пэй Су не стал спорить. Он лишь слегка склонил голову, будто приняв этот аргумент к сведению, и обратил свой ледяной взор обратно на поле боя. Его пальцы сжали рукоять меча. — Тогда нам лучше не мешать ему… и сделать свою часть работы. И без лишних слов, плавным, почти невесомым движением он шагнул вперед, навстречу очередной волне воинов Вэнь. Цзян Чэн, на миг задержавшись, лишь фыркнул — «Странный тип» — и бросился следом, его Цзыдянь с громовым треском расчищая путь. В это время битва, казалось, достигла своего критического пика. Воздух гудел от сгустившейся духовной энергии и воплей умирающих. Силы Вэнь Жоханя, подпитываемые извращенной темной силой, уже не просто сражались — они давили, как черная, дышащая гора, готовясь похоронить под собой последних защитников. Цзян Чэн и Пэй Су, сражаясь спина к спине, стали островком ярости и ледяной дисциплины посреди хаоса. Молнии «Цзыдянь» и бесшумные, смертоносные взмахи меча странствующего заклинателя выписывали вокруг них кольцо из стали и крови, медленно, но неотвратимо продвигаясь к эпицентру бури. Именно тогда структура тьмы дрогнула. Внезапно черные вихри над городом начали колебаться. Энергия, которую десятилетиями копил и теперь безумно растрачивал Вэнь Жохань, стала рваться и буксовать, как механизм со сломанной шестерней. На холме Вэй Усянь, лицо которого было бледным от нечеловеческого напряжения, а в глазах горел огонь самосожжения, вложил в игру на «Чэньцине» всю ярость и отчаяние. Он не просто управлял силой Тигриной печати — он вступал с патриархом Вэнь в прямую, ужасающую дуэль воли, пытаясь вырвать из-под его контроля саму ткань темной энергии. Лань Ванцзи стал его живым щитом. «Ванцзи» звенела, рассылая волны очищающей энергии, а его меч описывал вокруг Вэй Усяня непроницаемый серебристый круг, сбивая любые атаки, любые стрелы, любого демона, осмелившегося приблизиться. Защита его была абсолютной, слепой и безоговорочной. Этот критический дисбаланс стал шансом для тех, кто действовал в тени. Внутри города, в сердцевине кошмара — на главной башне дворца Вэнь — царила своя, сжатая до точки, тишина. Главный заклинатель клана Вэнь, Вэнь Жохань, стоял, раскинув руки. Из каменных плит под его ногами, из самого воздуха, из стонов умирающих на поле боя он вытягивал последние капли энергии, чтобы поддержать колоссальный ритуал. Перед ним, на коленях, но с непримиримо поднятой головой, находился Не Минцзюэ. Его мундир был изорван, по лицу струилась кровь, но взгляд, полный ненависти и презрения, был ясен. Позади, в полутьме, за спиной главы клана, замер, словно тень, Мэн Яо. Его лицо было маской почтительной сосредоточенности, но глаза, быстрые и умные, метались между спиной Вэнь Жожаня, связанным Не Минцзюэ и входом на башню. Именно в этот момент ворвался Лань Сичень и его отряд самых лучших адептов. Их белые одежды были запачканы копотью и кровью, дыхание сбито от бега по горящим коридорам. Его взгляд мгновенно оценил ситуацию. Увидев Не Минцзюэ на коленях без единого слова, с криком, который был не выражением ярости, а выдохом долга, он бросился вперед. «Шуоюэ» выписал в воздухе ослепительную дугу, направленную не на Вэнь Жожаня — того было не взять в лоб — а на темные путы, сковывавшие Не Минцзюэ. Вэнь Жохань, и так разрывавшийся между внешней атакой Вэй Усяня, который рвал его ритуал, и теперь еще этой внезапной угрозой изнутри крепости, на миг дрогнул. Его концентрация, та самая, что удерживала легионы мертвецов и питала его воинов, дала микроскопическую трещину. Контроль над силой ослаб. Этого мгновения было достаточно. Мэн Яо, наблюдавший за всем с математической точностью, увидел эту трещину. Он видел отвлечение главы ордена, ярость Лань Сичэня, непокорность Не Минцзюэ. В его глазах не было нерешительности — был холодный расчет. Этот миг был идеален. Это был шанс, подаренный ему хаосом, шанс, который больше не повторится. Его движение было стремительным, тихим и лишенным всякого пафоса. Он вытащил свой изящный меч «Хэнэнь» не с громким криком, а с тихим, шипящим звуком выходящей из ножен стали. И не колеблясь, с ужасающей практичностью палача, вонзил его по самую рукоять в спину Вэнь Жожаня, точно в то место, где бился источник его смятенной энергии. Раздался не крик, а скорее хриплый, надрывный выдох, полный шока, боли и невероятной ярости. Он прокатился по всей башне, вырвался в окно и пронесся над полем боя, заглушив на секунду все другие звуки. Могучий тиран клана Вэнь, Вэнь Жохань, замер, его руки безвольно опустились, а потом он рухнул коленями на каменные плиты, как подкошенный дуб. Темная энергия, лишившаяся сердца и воли, мгновенно потеряла форму. Она не рассеялась с взрывом — она испарилась, с жалким шипением, будто вода, пролитая на раскаленные угли. На поле боя мертвые воины Вэнь замерли и рухнули, обратившись в прах и кости. Живые адепты, поняв что произошло будто очнулись. Ужас и замешательство сменили боевой пыл. Мечи начали выпадать из рук. Крики «Сдаюсь!» поползли по рядам. Союзные кланы, измученные, истекающие кровью, сначала не поверили тишине. Потом осознали. Победа. Это была не триумфальная, ликующая победа. Это было тяжелое, кровавое, купленное невероятной ценой окончание. Но война, наконец, была окончена. А на башне воцарилась гробовая тишина. Лань Сичэнь стоял, все еще сжимая «Шуоюэ», его взгляд был прикован к Мэн Яо, который аккуратно вытирал свой меч о край одежды Вэнь Жожаня. В глазах Первого нефрита Лань не было благодарности. Был лишь холодный, пронзительный ужас от той безжалостной эффективности, которую он только что увидел. И в этот момент, сквозь шум в ушах и запах крови, в его памяти прозвучал голос, резкий и прямой, каким мог быть только Цзян Чэн. «...не стоит так быстро доверять малознакомым людям...Это не то время, когда можно доверять первым встречным, даже если они кажутся любезными ...и особенно полезными...Мой вам совет: Не доверяйте никому слепо. А если и доверяете, то хотя бы не закрывайте глаза и уши, когда дело касается тех, кто... слишком стремится заслужить вашу благосклонность.» Он тогда отмахнулся от этих слов. Он видел в Мэн Яо лишь преданного, старательного человека, заслуживающего второго шанса. Теперь, глядя на эту безупречную улыбку и холодные, расчетливые глаза, он понимал всю правоту того предупреждения. Удар в спину был так же совершенен, как и любая другая работа Мэн Яо. И это заставляло задуматься: где грань между героем, убившим тирана, и предателем, выбравшим идеальный момент для убийства? Не Минцзюэ, наконец освобожденный от пут, поднялся на ноги. Он проигнорировал протянутую руку Лань Сичэня, его взгляд, полный сложной смеси горечи, ненависти и понимания, также был устремлен на низкорослого заклинателя. Мэн Яо же, встретив их взгляды, совершил свой обычный, безупречный и ничего не значащий поклон. — Тиран повержен. Долг исполнен, — произнес он тихим, почтительным голосом, но в этих словах не было ни смирения, ни раскаяния. Была лишь констатация факта. На его губах играла та самая, кроткая и неуловимая улыбка. И Лань Сичэнь с леденящей душу ясностью осознал, что Цзян Чэн был прав с самого начала. Они только что убили одного монстра. Но вопрос о том, не выпустили ли они на волю другого, более опасного и скрытного, теперь висел в дымном воздухе башни, тяжелее любого трупа. *** После долгожданной победы над Вэнь Жоханем и его орденом в честь окончания войны глава клана Цзинь устроил пышный пир в Безночном городе. Атмосфера была наполнена ликованием и облегчением. В это время рядовые солдаты разбивали лагерь за стенами дворца, но для глав кланов были приготовлены покои в главном дворце Нечистого города. Цзян Чэн, Лань Сичень и Цзинь Цзысюань расположились по соседству, в покоях для высокопоставленных гостей. Приведя себя в порядок, они отправились на пир. Во время пира, когда шум немного утих, Лань Сичэнь подошел к Цзян Чэну с задумчивым выражением лица. Он уже некоторое время обдумывал слова Цзян Чэна о Мэн Яо и результаты собственного расследования. - Ваньинь, - начал Лань Сичэнь, его голос был тихим, чтобы их разговор оставался приватным среди общего гомона. - Я хотел поговорить с вами о Мэн Яо. После нашей последней беседы я провел собственное расследование... и, кажется, он все-таки не был предателем. Он действовал по приказу и предоставил нам важную информацию, которая помогла одержать победу. Цзян Чэн поднял на него глаза, в которых не было ни капли удивления. Он осушил чашу с вином одним глотком и резко парировал, его слова были отточены и холодны: - Он ударил Вэнь Жоханя в спину. Лань Сичэнь моргнул, не ожидая такого прямого и циничного ответа. - Ну, в контексте войны... это был тактический ход, который спас множество жизней... - Это о чем-то говорит, Хуань, - перебил его Цзян Чэн, используя имя, которое все еще непривычно слетало с его губ. Его взгляд был непреклонным, он смотрел прямо в глаза Лань Сичэню, пытаясь донести до него правду своего "воспоминания". Он знал, что этот инцидент был лишь первым звоночком в длинной череде предательств Мэн Яо. - Человек, который способен ударить в спину своего хозяина, однажды сделает то же самое и с тобой. Лань Сичэнь на мгновение замолчал, пораженный проницательностью и прямотой Цзян Чэна. Он не мог отрицать логики в его словах. Улыбка сошла с его лица, и он с беспокойством посмотрел на Цзян Чэна, чувствуя холодное предзнаменование в его словах и глубокое доверие, которое тот ему оказал. Цзян Чэн смотрел Лань Сичэню прямо в глаза, его тон стал мягче, но суть осталась прежней - он пытался донести до друга свое знание о грядущей беде. - Хуань, ты можешь стать ему братом, можешь доверять ему, но ты не сможешь контролировать его. И уж тем более не сможешь изменить его натуру. Цзян Чэн сделал паузу, обдумывая следующее предложение, которое должно было стать решающим аргументом. - Спроси Не Миндзюэ, - предложил он, кивнув в сторону яростного главы клана Не, - почему он готов стать братом человеку вроде Мэн Яо, человеку, который ради своей цели легко перешагивает через жизни других и бьет в спину? Он сделал глубокий вдох, глядя на Лань Сичэня с непривычной для себя заботой и серьезностью, протянул руку легко касаясь ладони. - И подумай еще раз, нужно ли тебе это? Нужно ли связывать свою судьбу и репутацию Первого Нефрита Лань с человеком, чьи поступки уже сейчас вызывают у всех подозрения? Лань Сичэнь нахмурился. Он знал о конфликте между Не Миндзюэ и Мэн Яо, и слова Цзян Чэна заставили его задуматься о том, что он упустил из виду. Возможно, его собственная доброта и желание видеть в людях лучшее мешали ему увидеть истинную картину. Ему нужно было время подумать, поэтому он занял свое место во главе своего клана, но взгляд его был рассеян. Первый нефрит клана Лань думал продолжить разговор с Цзян Чэном чуть позже, как все обдумает и придет к каким-то выводам. Когда пир начал подходить к концу, многие заснули там же, где сидели. Вэй Усянь, захвативший пару кувшинов вина, вместе с Лань Ванцзи ушли еще в самом начале. Цзян Чэну же нужно было выпить с каждым главой клана, входившего в альянс. К концу он еле волочил ноги от количества выпитого. Идя по темному коридору к выделенным покоям, он споткнулся и упал; на грохот из своих покоев показался Лань Сичэнь. Первый нефрит клана Лань ожидал Ваньина и хотел договорить, но увидев его состояние, лишь вздохнул и подошел, чтобы помочь ему подняться. — Хуань... — пьяно сказал глава ордена Цзян, поднимая глаза, — ты такой красивый! Сичэнь почувствовал, как жар приливает к его щекам. Он и так знал, что его считают красивым многие, но прямо в глаза ему этого не говорили, да еще и в таком тоне. Пока он пытался подобрать слова, Цзян Чэн хватаясь за его руку продолжил: — Почему ты такой красивый и сексуальный? От последнего слова Лань Сичэнь неловко кашлянул, усиливая хватку на руке Цзян Чэна, пытаясь помочь ему подняться быстрее и увести с глаз долой от любопытных взглядов. А Цзян Чэн сказал: — С тобой так хорошо, как дома, так спокойно, мне так спокойно только с сестрой бывает. Давай всегда быть вместе. Лань Сичэнь, слушая все это, уже довел Цзян Чэна до кровати, стоящей в подготовленных покоях. Но когда попытался уложить Цзян Чэна на постель, тот споткнулся и начал падать, но Лань Сичэнь в мгновение извернулся так, чтобы они с Цзян Чэном упали на кровать. Так Цзян Чэн оказался лежащим сверху Лань Сичэня. У обоих перехватило дыхание от падения и близости. Лань Сичэнь почти сразу попытался вылезти из-под Цзян Чэна. Но тот обнял Первого нефрита клана Лань и прислонился к его груди своей головой. Лань Сичэнь только тихо проговорил: — Ваньинь. В голове Лань Сичэня пронеслись все три тысячи правил клана Лань из Гусу. Он должен был немедленно встать, отстранить пьяного главу Цзяна и обеспечить пристойность ситуации. Но тепло чужого тела, его ровное дыхание у груди и быстрый стук сердца (его или своего собственного?) словно приковали его к месту. Он закрыл глаза, пытаясь унять смятение, и почувствовал слабый запах вина, смешанный с ароматом лотосовых лепестков, который всегда ассоциировался у него с Пристанью Лотоса и самим Цзян Чэном. Это был запах дома, спокойствия, о котором тот только что говорил. — Хуань, наконец, я тебя вижу! — сказал Цзян Чэн, придвинулся так, чтобы глаза были на одном уровне, а потом накрыл губы Первого нефрита клана Лань своими. Для Хуаня мир словно остановился. Это было неловкое, пьяное касание, но оно обожгло его с ног до головы. Он не ожидал этого. Он ощутил вкус вина на чужих губах и почувствовал, как сердце в груди начинает биться с бешеной скоростью. Сичэнь, обычно такой собранный и спокойный, потерял дар речи и способность мыслить логически, позволяя моменту захватить себя. В этот момент все правила клана Лань из Гусу перестали существовать. Был только жар чужих губ, вкус вина и тишина покоев, нарушаемая лишь учащенным дыханием двоих мужчин. Поцелуй, начавшийся как неловкое касание, стал углубляться. Руки Хуаня, словно сами по себе скользнули вверх, обхватывая талию Ваньиня, притягивая его ближе. Первый нефрит подался вперед, углубляя поцелуй, который теперь был полон жара и желания. Он почувствовал, как чужие губы отвечают на его напор, становясь требовательнее. Пальцы Ваньиня впились в ткань одежд на плечах Хуаня, когда он подался вперед, стирая последние границы между ними. Они оба потеряли контроль, позволяя рукам блуждать, касаясь и притягивая друг друга все ближе, пока поцелуй не стал доминирующим и захватывающим. Внезапно, словно ледяной водой окатило, до Сичэня дошло осознание происходящего. Он резко отстранился, его глаза широко распахнулись от шока и осознания. Дыхание было прерывистым, а на лице читалась паника. Он посмотрел на Ваньиня, собираясь извиниться или начать объяснения, но слова замерли на губах. Для главы клана Цзян этот короткий, но бурный выброс эмоций, смешанный с алкоголем, оказался последней каплей. Его голова безвольно склонилась набок, веки тяжело опустились. Он что-то невнятно пробормотал во сне, прислонился к плечу Сичэня и тут же глубоко уснул, провалившись в пьяное забытье. Сичэнь остался лежать в тишине покоев, один на один со своим ужасом и виной, с тяжелым, спящим телом Ваньиня в своих руках. Какое то время он в смятении смотрел, на это пьяное, улыбающееся лицо, которое в свете свечей казалось невероятно манящим. Преодолевая мимолетное искушение, он быстро сменил положение, оказавшись сверху, затем поднялся на ноги. Осторожно поправив одеяло на Ваньине, который уже безмятежно сомкнул веки и погрузился в глубокий сон. Хуань задержался на мгновение, глядя на его спокойное лицо. С тяжелым вздохом, полным невысказанных вопросов и подавленных эмоций, он покинул эти покои и вернулся в свои. *** Если кто не понял фразу "Хуань, наконец, я тебя вижу!" то это потому что в снах Цзян Чена, чувствовал кто его обнимает, но не видел лица. *** Ну и наконец-то поцелуй, да произошёл только потому что Цзян Чен пьян, но честно, они сами) Кстати удалось описание поцелуя?