Цена спасения.

Глава 49 Цзян Чэн сидит у низкого столика, его поза всё ещё прямая, но плечи чуть опущены — здесь, в закрытых покоях, можно позволить себе эту малую уступку усталости. Перед ним чашка с вином, которую он лишь пригубил. Вино лёгкое, почти не пьянит, но он пьёт осторожно, будто всё ещё ждёт подвоха. Вэй Усянь, напротив, развалился на циновке с той показной небрежностью, которая только здесь, без зрителей, становится настоящей. В руках его — такая же чашка. Он пьёт мелкими глотками, тянет вино, как воду, и смотрит в потолок с задумчивой, чуть пьяной улыбкой. — А помнишь… — начинает он, и голос его звучит мягче обычного, без привычного эпатажа. — Как этот… как его? Из клана Яо? — Он щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить. — Ну, который к Лань Чжаню подошёл с целым кувшином… Цзян Чэн не отвечает, но уголок его губ дёргается. Он помнит: *** Шум зала на миг стал тише — или это только показалось? Вассал из клана Яо, уже изрядно захмелевший, но не утративший чувства собственной важности, приблизился к столу Ланей с кувшином наперевес. — Молодой господин Лань! — голос его был слишком громким для такой близкой дистанции. — Все пьют, а вы сидите как ледяное изваяние! Ну же, сегодня свадьба! Самые строгие правила можно немного ослабить, а? Он уже протягивал руку, чтобы плеснуть вино в безупречно чистую чашу наследника Лань. Лань Ванцзи поднял глаза. Он не сказал ни слова. Не изменился в лице. Даже бровью не повёл. Он просто посмотрел. Гость замер. Кувшин в его руке дрогнул. Он открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но звук застрял в горле. Под этим золотым, абсолютно пустым и холодным взглядом его самоуверенность испарилась быстрее утреннего тумана над Облачными Глубинами. — Я… — выдавил он. — То есть… почтенный молодой господин, я только хотел… Лань Ванцзи моргнул. Один раз. Медленно. Гость попятился, развернулся и ушёл. Быстро. Кувшин с вином так и остался неоткупоренным. Вэй Усянь, наблюдавший эту сцену с другого конца зала, едва не поперхнулся своим тостом. Ему потребовалась вся его выдержка, чтобы не расхохотаться в голос прямо там, под сотнями глаз. Он уткнулся в свою чашу и трясся от беззвучного смеха добрых полминуты. *** — …И он даже не сказал ни слова! — Вэй Усянь уже не сдерживается, смех вырывается наружу, лёгкий и искренний. — Просто посмотрел! А этот бедняга чуть под стол не провалился! Я думал, он сейчас бросит кувшин и убежит! Цзян Чэн фыркает. Почти улыбается. — Твой Лань Ванцзи вообще разговаривает только когда сам посчитает нужным, — бурчит он. — А если не считает — молчит так, что стены покрываются инеем. — Это не иней, это аура, — поправляет Вэй Усянь с притворной серьёзностью. — Очень полезная штука. Отгоняет назойливых людей, злых духов и родственников, которые слишком любят давать непрошеные советы. Он делает ещё глоток и зажмуривается, как довольный кот. — А вот его брат… — тянет он задумчиво. — Лань Сичень совсем по-другому это делает. Цзян Чэн молчит. Его пальцы сжимают чашку чуть крепче. — Он вежливый, — продолжает Вэй Усянь, не замечая этой паузы. — Так вежливо отшивает, что человек ещё и спасибо говорит. Я бы так не смог. — Угу, — неопределённо отзывается Цзян Чэн. В его голове уже всплывает другое воспоминание: *** Другой клан, другая попытка — но с таким же кувшином вина и тем же ожиданием: «Глава клана Лань, ну хоть глоточек, в честь такого праздника!» Лань Сичень улыбнулся. Улыбка была безупречной. Тёплой. Располагающей. — Ваша щедрость тронула бы камень, — сказал он мягко. — И я искренне тронут. Но устав нашего клана — не просто свод правил. Это наследие предков, которое мы обязаны чтить каждым своим дыханием. Ослушаться его ради вина значило бы предать память основателей Ордена. Гость замер с открытым ртом. — Однако, — продолжил Лань Сичень, и его голос стал ещё мягче, ещё теплее, — я был бы счастлив разделить с вами эту радость иным способом. Позвольте предложить вам чай. Его аромат, говорят, способен соперничать с лучшими сортами вина. Он сделал знак слуге. Через мгновение перед гостем стояла дымящаяся чашка лучшего чая Облачных Глубин. Гость сдался. Он пил чай, кивал и благодарил. И ушёл с чувством выполненного долга и тёплым отношением к Лань Сиченю. Цзян Чэн, наблюдавший эту сцену со стороны, тогда подумал: «Его бы в переговорщики — ни одной войны бы не случилось». *** — Лань Сичень, — говорит он вслух, — мог бы уговорить рыбу выйти на сушу и научиться дышать воздухом.  Вэй Усянь давится вином и начинает кашлять, давясь смехом. — Это… — выдавливает он, — это лучшее, что я слышал за весь вечер! Рыба! Дышать! А-Чэн, у тебя талант! — Заткнись, — беззлобно огрызается Цзян Чэн, но на его губах всё же появляется кривая, почти незаметная улыбка. Некоторое время они сидят в тишине. Вино в чашках убывает медленно. Свечи оплывают, тени на стенах становятся длиннее. — А-Ли сегодня была красива, — вдруг говорит Вэй Усянь, и голос его звучит мягко, почти благоговейно. Цзян Чэн поднимает взгляд от чашки. — Да. — Я смотрел на неё, когда она выходила из паланкина, — продолжает Вэй Усянь. — И даже сквозь этот дурацкий красный шёлк… она светилась. Изнутри. — Она ждала этого дня, — тихо говорит Цзян Чэн. — Всю жизнь. — И она была счастлива. По-настоящему. Я видел. Пауза. — Она держала спину прямо. Как мама учила. И улыбалась. Даже когда кланялась Цзинь Гуаншаню — улыбалась. Не фальшиво, не из вежливости. Просто… она умеет быть счастливой, даже когда рядом такие, как он. Цзян Чэн смотрит в свою чашку, но видит не вино. — Я думал, у меня сердце остановится, когда она повернулась к нам. На поклоне родителям. Она посмотрела на нас — и улыбнулась. Не заплакала, не дрогнула. Просто улыбнулась, как будто говорила: «Всё хорошо. Я справлюсь. Не волнуйтесь». — Она всегда так делала, — тихо говорит Вэй Усянь. — Помнишь? Когда мы оба повредили ноги, а она подняла нас и вернула домой. — Помню. — И мы верили. — Потому что хотелось верить. Они молчат. Свечи оплывают. В углу комнаты почти темно. — Но сегодня, — нарушает тишину Вэй Усянь, — сегодня это была правда. Она действительно была счастлива. — Да. — И ты тоже сегодня улыбнулся. Цзян Чэн дёргает уголком рта. — Не улыбнулся. — Улыбнулся. Когда она обернулась в последний раз, перед тем как уйти с ним. Краешком губ. Почти незаметно. Но я видел. — Ты ничего не видел, у тебя в глазах были слёзы. — У меня? — Вэй Усянь притворно возмущается. — Это у тебя ресницы мокрые были, когда ты с лошади сходил! Я думал, это туман. — Это был туман. — Конечно-конечно. Туман. В безоблачный вечер. — Заткнись. — Сам заткнись. Они сидят в темноте, и в их голосах нет злости. Только усталость. И тепло. — Она справится, — говорит Вэй Усянь. — Она сильная. — Да. — И мы будем рядом. — Всегда. Цзян Чэн поднимает чашку. Вэй Усянь поднимает свою. — За сестру, — тихо говорит Цзян Чэн. — За А-Ли. Чоканье — почти беззвучное, только тонкий фарфор касается фарфора. Они пьют. — А-Чэн, — вдруг говорит Вэй Усянь, и в его голосе просыпаются знакомые, озорные нотки. — А ты помнишь лица? Когда мы встали. Цзян Чэн поднимает бровь. — На втором поклоне. — Вэй Усянь уже не скрывает улыбку. — Ты, я и полторы сотни гостей, у которых одновременно случился культурный шок. Цзян Чэн фыркает. Пытается сдержаться — и не может. — Ты видел того старейшину из клана Яо? — его голос чуть дрожит. — У него усы тряслись. — А Цинь Цанье! — подхватывает Вэй Усянь. — Он смотрел на нас так, будто мы только что призвали призрака Вэнь Жоханя! Я думал, у него сердце остановится! — У него жена закашлялась, — Цзян Чэн уже не скрывает усмешки. — Притворно. Чтобы отвлечь внимание. — А Цзинь Гуаншань? — Вэй Усянь сгибается пополам, давясь смехом. — Он улыбался! Так широко и так фальшиво, что я испугался — у него сейчас треснет лицо! — У него треснуло, — уверенно заявляет Цзян Чэн. — Просто он склеил обратно своей позолотой. Они смеются. Негромко, почти беззвучно — за окном глубокая ночь, и в соседних покоях, наверное, уже спят. Но этот смех — настоящий. Без масок, без брони. — Те, кто был вчера в Пристани, — вдруг тихо говорит Вэй Усянь, — они не удивились. Просто кивали. Как будто так и должно быть. Цзян Чэн молчит. — Это… — Вэй Усянь вертит чашку в пальцах, не глядя на брата. — Это было странно. Хорошо, но странно. Что для них это уже нормально. — Это не для них, — глухо отвечает Цзян Чэн. — Это для всех остальных. Чтобы они знали. — Знали, что я — Цзян? — Знали, что ты — не один. Вэй Усянь смотрит на него. Хочет что-то сказать — и не говорит. Вместо этого просто поднимает чашку. Цзян Чэн поднимает свою. Чоканье. — А ещё сегодня был Не Хуайсан, — вдруг говорит Вэй Усянь. — Ты заметил, как он брата боится? Я и забыл, каким шелковым он становится рядом с Не Минцзюэ. — А Не Минцзюэ, — хмыкает Цзян Чэн, — когда к Лань Сиченю подошёл, ползала сразу поняли: Не с Лань — одной вязки. — Он кривит губы. — Только и слышно было: «Они что, так близки?» — «Ты не знал?» — «А глава Цзинь знает?» — «Тише, он смотрит». Как будто до этого не знали! Вэй Усянь фыркает в чашку: — Глава Не вообще говорить много не любит. Подошёл, кивнул, сказал «Лань Сичень» — и больше ничего не требовалось объяснять. Красиво, ничего не скажешь. — Это некрасиво, — поправляет Цзян Чэн. — Это надёжно. Он смотрит в сторону, на догорающие свечи. — Когда Не Минцзюэ рядом, можно не оглядываться. Он прикрывает спину, а не сверлит взглядом. Вэй Усянь улыбается одними уголками губ: — Ты прямо сейчас ревнуешь? — Я констатирую факт, — отрезает Цзян Чэн. — Лань Сиченю повезло с другом. Пауза. — А мне — с братом, — тихо добавляет Вэй Усянь. Цзян Чэн не отвечает. Но и не опровергает. — И все сразу затихли, — подхватывает Вэй Усянь. — Как в Облачных Глубинах на вечерней медитации. Я думал, Цзинь Гуаншань сейчас лопнет от желания вернуть внимание зала, но даже он притих. Он ставит чашку и потягивается, хрустя позвонками. — А ещё эта… как её… из клана Цинь, — Вэй Усянь лениво вращает пустую чашку в пальцах. — Цинь Су, да? Которая всё время рядом со своей матушкой сидела. Цзян Чэн молчит. — Хорошенькая, — продолжает Вэй Усянь, не замечая напряжения. — Скромная. Воспитанная. И ты смотрел в её сторону. Цзян Чэн не отвечает. Вэй Усянь усмехается, тянется за кувшином: — Слушай, если ты хочешь увести невесту прямо из-под носа у Цзинь Гуаньяо, на свадьбе собственной сестры — я только «за». Это будет самая громкая драма сезона. Цзинь Гуаншань инфаркт хватит. Я даже готов подстраховать… — Она выходит за Цзинь Гуаньяо, — обрывает его Цзян Чэн. — Это уже решено? — Ну да, все об этом говорят. — Вэй Усянь пожимает плечами. — Клан Цинь не самый сильный, но верный подданый Цзинь. А Цзинь Гуаньяо — сын, пусть и побочный. Идеальный союз. Он делает глоток и щурится: — Но ты всё равно на неё смотрел. Долго. Я насчитал почти минуту. Это серьёзная заявка, А-Чэн. В его голосе вдруг появляется странная смесь насмешки и теплоты: — Ты становишься жадным, А-Чэн. Тебе мало было заполучить Лань Сиченя. Теперь ты ещё и невесту чужую хочешь увести. Это какой-то новый уровень наглости. Я горжусь. Вэй Усянь делает ещё глоток, щурится поверх чашки и добавляет уже совсем другим тоном — вкрадчивым, почти мурлыкающим: — И кстати… ты заметил, как Лань Сичень на тебя смотрел, когда ты на неё смотрел? Цзян Чэн замирает. — Что? — Ну, вышло так многослойно, — Вэй Усянь старательно давит улыбку, но у него плохо получается. — Ты смотришь на Цинь Су. Лань Сичень смотрит на тебя. Я смотрю на Лань Сиченя. Лань Чжань смотрит на меня, потому что я смотрю не на него. Весь зал, наверное, забыл, что тут вообще свадьба. Пауза. — Он не смотрел, — глухо говорит Цзян Чэн. — Смотрел-смотрел. — Вэй Усянь кивает с самым серьёзным видом. — Я даже испугался, что он сейчас встанет и подойдёт к твоему столу с официальным заявлением. При всех. В стиле Лань Сиченя: «Глава клана Цзян, позвольте выразить обеспокоенность по поводу продолжительности вашего зрительного контакта с дочерью клана Цинь. Не желаете ли обсудить это на Совете кланов?» Цзян Чэн сжимает переносицу. — Ты закончил? — Я только начал! Но ты выглядишь так, будто хочешь меня ударить, так что, наверное, закончу. — Хочу. — Вот видишь. А говоришь, что я ничего не понимаю в отношениях. Цзян Чэн медленно ставит чашку на столик. — Ты идиот, — цедит Цзян Чэн, но в его голосе нет настоящей злости. Скорее усталость. — Она похожа на А-Ли. И мне хочется защитить её - так же, как сестру. Вэй Усянь перестаёт улыбаться. — О. — Я смотрел и думал, — продолжает Цзян Чэн, глядя в стену. — Сможет ли она быть счастлива... с ним. — А-Чэн… Никто не знает, — тихо говорит Вэй Усянь. — Может, у них всё сложится. Может, он её полюбит по-настоящему. Может, она будет счастлива. А может, нет. Цзян Чэн сжимает чашку. — Я не могу... я забыл...был занят...Это их жизнь, не наша. — Ты не виноват, — тихо говорит он. — Что не можешь спасти всех. — Я знаю. Цзян Чэн дёргает уголком рта. — А-Ли жива. Здорова. Только что вышла замуж. Её жизнь теперь зависит от человека, которого она выбрала, и от нас — насколько мы сможем быть рядом, если ей понадобится помощь. Это единственное, что я могу контролировать. — Поэтому ты сегодня был… таким, — осторожно говорит Вэй Усянь. — Таким? — Собранным. Жёстким. Как будто если расслабишься хоть на миг — всё развалится. Цзян Чэн не отвечает. — Это работает? — тихо спрашивает Вэй Усянь. — Если быть всё время начеку — боль отступает? — Нет, — голос Цзян Чэна ровный, почти безжизненный. — Но если расслабиться — становится только хуже. Пауза. — И речь не только о боли, — добавляет он тише. — Вина тоже не уходит. Просто ждёт, когда ты перестанешь держать спину прямо. Вэй Усянь молчит. Он смотрит на брата и видит то, что обычно скрыто под слоями раздражения и жёсткости: усталость. И какую-то старую, привычную печаль. — Ты не виноват, — тихо говорит он. — Ни в том, что случилось с родителями. Ни в том, что случится с А-Ли или девой Цинь. — А с тобой? — голос Цзян Чэна тихий, почти беззвучный. — Я тоже не виноват? Вэй Усянь замирает. — Ты меня спас, — говорит Цзян Чэн, не глядя на него. — Спасаешь! Каждый день. Думаешь, я не замечаю? Твои шутки, твоя болтовня, твоя дурацкая способность делать вид, что ничего не случилось… Это всё ради меня. Чтобы я не сорвался. Чтобы Пристань не развалилась. Чтобы я продолжал держать спину прямо. Он сжимает чашку. — А что делаю я? Злюсь. Кричу. Напоминаю тебе о прошлом. И каждый день… каждый чёртов день… — его голос срывается, но он тут же берёт себя в руки. — Ты спас меня. А я даже спасибо сказать не умею. Тишина. Длинная, тягучая, полная всего, что никогда не было сказано вслух. — Ты идиот, — наконец говорит Вэй Усянь. Голос у него странный — не насмешливый, не злой. Просто… усталый. — Ты меня спасаешь с того самого дня, как мы вернулись в Пристань. И не переставал ни разу. Даже когда я тебя об этом не просил. Даже когда заслуживал, чтобы ты бросил. — Ты никогда… — А-Чэн. — Вэй Усянь поднимает чашку, смотрит сквозь вино на пламя свечи. — Думаешь, я не замечаю? Ты дал мне дом. Ты дал мне право назвать шицзе сестрой. Ты дал мне право носить этот цвет. А работа с детьми. Думаешь, я не понял, зачем ты поручил её именно мне? Ты давал мне шанс — снова и снова, хотя я его не заслуживал. Он делает глоток. — Ты меняешь мою судьбу каждый день. Просто тем, что ты есть. И тем, что ты всё ещё здесь. Со мной. Пауза. — Этого достаточно. Цзян Чэн не отвечает. Его пальцы всё ещё сжимают чашку — но чуть слабее, чем минуту назад. Вэй Усянь долго смотрит на него. Потом протягивает руку и наливает в чашку брата вино. — Тогда не расслабляйся, — говорит он. — Но хотя бы пей, когда тебе наливают. А то я чувствую себя алкашом в компании трезвенника. Цзян Чэн фыркает. Почти улыбается. — Лань Ванцзи сегодня тоже не пил. — Лань Чжань — Лань Чжань. У них в крови вместо вина чай и запреты. А ты — глава клана Цзян. Позоришь традиции. — Ты невыносим. — Знаю. Они пьют молча. Свечи оплывают. За окном — глубокая ночь. — О Цинь Су, — вдруг говорит Вэй Усянь. — Ты прав. Это не наше дело. Но если когда-нибудь ей станет плохо с ним… если он её обидит… — Я знаю, — перебивает Цзян Чэн. — Я тоже это вижу. Он смотрит в свою чашку. — Она не А-Ли. Но я бы не хотел снова смотреть, как женщина улыбается, когда ей больно. И не мочь ничего сделать. Вэй Усянь молчит. Ему нечего на это ответить, но он может перевести тему и лениво вращая пустую чашку в пальцах, вспоминает: — А знаешь, кто ещё был? Дева Ло. Такая… в голубом. Кажется, я её где-то видел. Цзян Чэн медленно поднимает взгляд от своей чашки. — Ты её не помнишь? — в его голосе странная, натянутая интонация. — Ну… — Вэй Усянь морщит лоб, старательно изображая усилие памяти. — Лицо знакомое. Может, на какой-то охоте встречались? Она симпатичная, я бы запомнил… — Пещера Черепахи-губительницы, — отрезает Цзян Чэн. — Ты спас её. Именно ей хотели пустить кровь, чтобы привлечь монстра. А потом в суматохе тебя клеймили вместо неё. Вэй Усянь замирает. Чашка в его пальцах перестаёт вращаться. — А, — говорит он тихо. Ладонью потирает место ожога. — Та девушка. Вэй Усянь молчит. — Она сегодня поклонилась тебе, — продолжает Цзян Чэн. — Когда мы стояли у стола братьев Лань. Ты же кивнул в ответ и даже не понял, кто это был? — Я… — Вэй Усянь проводит рукой по лицу. — Там было столько народу. Столько лиц. Я не… — Ты никогда не помнишь тех, кого спас, — перебивает Цзян Чэн. — Я заметил. Это звучит не как обвинение. Скорее — как констатация факта. Усталая, привычная. Вэй Усянь долго смотрит в свою пустую чашку. — А она помнит, — наконец говорит он. — Столько времени прошло, а она помнит. И кланяется. — Кланяется, — подтверждает Цзян Чэн. Тишина становится гуще. Вэй Усянь поднимает голову. — Ты думаешь?… — Я ничего не думаю. — Цзян Чэн резко ставит чашку на столик. — Просто вспомнил. Он не смотрит на брата. Его челюсть сжата. Вэй Усянь смотрит на него долго, изучающе. Потом его лицо смягчается. — А-Чэн, — говорит он тихо. — Ты тоже меня помнишь. Даже когда я сам себя забываю. Цзян Чэн дёргает плечом. — Кто-то же должен. Это звучит ворчливо, почти грубо. Но Вэй Усянь улыбается — не своей привычной, широкой улыбкой, а чем-то гораздо более тихим и настоящим. — Спасибо, — говорит он. Цзян Чэн не отвечает. Он снова берёт свою чашку, делает маленький глоток и долго держит вино во рту, прежде чем проглотить. — А ещё сегодня Не Минцзюэ был недоволен Цзинь Гуаньяо, — нарушает молчание Вэй Усянь, явно пытаясь сменить тему на что-то менее личное. — Тот стоял у колонны с каким-то типом в чёрном. Ты видел? Цзян Чэн мрачнеет. — Видел. — Кто это был? Лицо незнакомо — Вэй Усянь морщится. — У него что то с руками или с рукой, я не разглядел. — Сюэ Ян, — коротко бросает Цзян Чэн. Вэй Усянь резко садится прямо. — Что? — Сюэ Ян. Тот самый, … — Цзян Чэн делает паузу. — Босяк из Куджоу. — Я знаю, кто такой Сюэ Ян! — Вэй Усянь уже не кажется расслабленным. — Но что он делает здесь? С Цзинь Гуаньяо? На свадьбе нашей сестры? — Хороший вопрос, — голос Цзян Чэна становится низким и опасным. — Завтра я задам его Лань Сиченю. А потом — самому Цзинь Гуаньяо. — Ты думаешь, они что-то затевают? — Я думаю, что змеи не выползают греться просто так. Вэй Усянь сжимает пустую чашку с такой силой, что костяшки пальцев белеют. — Надо предупредить сестру. — Уже. — И Лань Чжаня. — Лань Сичень видел. — И… — Вэй Усянь. — Цзян Чэн поднимает на него тяжёлый взгляд. — Мы не можем контролировать всё. Мы сделали, что могли. Сейчас сестра в безопасности, пир прошёл, никто не посмел испортить церемонию. Остальное — завтра. Вэй Усянь медленно выдыхает, заставляя себя расслабить пальцы. — Ты прав, — говорит он. — Ты прав. Просто… — Просто ты привык тащить всё на себе, — заканчивает за него Цзян Чэн. — Я знаю. Он смотрит в сторону, на оплывающие свечи. — Но теперь не только ты. Вэй Усянь долго смотрит на него. Потом отворачивается и снова наливает себе вина. — Хорошо, — говорит он. — Тогда завтра. — Завтра. Они пьют молча. *** Здесь должно было быть описание свадебной церемонии: как Цзяны прибыли было в прошлой главе, но как их встретили в зале Несравненной изящности, какие разговоры то и дело начинал Цзинь Гуаньшань и его прихвостни насчет печати, как прекрасны молодожёны и так далее и тому подобное, но как я не билась всё было не то и не так. Поэтому мне пришлось идти с другой стороны и получилось что получилось) если я все таки смогу как то соединить разрозненные моменты, описания и диалоги и сделать их цельной главой, то я вставлю перед этой.