Цена спасения.

Глава 52 Ритуал длился уже больше часа. Цзян Чэн стоял на пятачке ровной земли у подножия горы, и каждый мускул его тела был напряжён до звона, до боли, до готовности сорваться с места в любой миг. Он не сводил глаз с чёрной фигуры в пятидесяти шагах впереди — Вэй Усянь перемещался по кругу с той особенной, кошачьей грацией, которую Цзян Чэн помнил с детства. Плавные, текучие движения, развороты на пятке, взмахи рук — словно не ритуал уничтожения страшного артефакта, а какой-то дикий, первобытный танец на краю пропасти. Флаги, установленные по краям энергетического круга, трепетали на ветру, хотя ветра не было. Их полотнища выгибало наружу, будто от каждого флага во все стороны расходились невидимые волны. Красные, чёрные, с вышитыми золотом знаками — они жили своей жизнью, пульсируя в такт дыханию горы. Тёмная энергия клубилась вокруг Вэй Усяня в такт звукам флейты. Цзян Чэн видел, как она поднимается от камней, как стягивается к центру круга, где в воздухе замерла Тигриная печать. Чёрные щупальца тянулись к ней, обвивали, впивались — и отступали, натыкаясь на невидимую преграду. Воздух даже здесь, на безопасном расстоянии, сгустился настолько, что, казалось, его можно было резать ножом — каждый вдох давался с усилием, лёгкие не хотели принимать этот тяжёлый, пропитанный смертью воздух. Флейта Вэй Усяня выла. Звук был низким, вибрирующим — он проникал не в уши, а прямо в кости, заставляя дрожать каждую клетку тела. Цзян Чэн сжал челюсти до скрежета зубов, но не мог заткнуть уши — он должен был слышать. Должен был знать, что брат ещё жив, ещё дышит, ещё борется. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, замер Лань Ванцзи. Второй Нефрит стоял на той же незримой границе. Он не пытался приблизиться — Цзян Чэн видел, знал, что тот хочет, но понимал: сейчас любое вмешательство может всё испортить. Это битва Вэй Усяня. Только его. И всё же янтарные глаза — горящие, живые — следили за каждым движением на склоне. Лань Сичэнь занял место по левую руку от Цзян Чэна. Он не пытался заговаривать. Только изредка, когда Цзян Чэн начинал дышать слишком часто или слишком редко, его тёплая ладонь на мгновение касалась запястья — и отступала. Напоминание: я здесь. Ты не один. За их спинами, на почтительном расстоянии, замерли остальные заклинатели. Клан Не выставил ударный отряд — два десятка рослых мужчин с тяжёлыми клинками. Они стояли чуть ниже по склону, готовые броситься в бой, если твари всё-таки полезут с горы. Клан Лань — три десятка заклинателей с музыкальными инструментами. Гуцини, сяо, цини — пальцы застыли на инструментах в ожидании первого знака. Белые одежды на сером камне выглядели призрачно, нереально. Они расположились полукругом, перекрывая возможные пути отхода. Мелкие кланы жались ещё дальше, на самом краю обзорной площадки, откуда уже почти ничего не было видно. Они пришли не столько помогать, сколько засвидетельствовать — если Вэй Усянь уничтожит печать, об этом будут говорить поколения. Цзян Чэн не видел их. Не замечал. Не хотел замечать. Для него существовал только один человек на свете — тот, кто стоял в пятидесяти шагах впереди, на самой границе жизни и смерти. Вэй Усянь. Вэй Усянь, который сейчас поднял флейту к небу. Вэй Усянь, вокруг которого тёмная энергия взметнулась столбом. Вэй Усянь, который — Цзян Чэн видел это отчётливо даже с такого расстояния — покачнулся. Воздух взорвался. Ударная волна тёмной энергии обрушилась по ушам так, что мир схлопнулся в ослепительно-белую вспышку, а когда зрение вернулось, Цзян Чэн стоял по колено в грязи, замешанной на крови. Он моргнул. Вокруг кричали, умирали, рубились. Земля ходила ходуном от топота тысяч ног — и своих, и чужих, и тех, кого уже нельзя было назвать ни теми ни другими. Воздух был таким плотным от боли, что им можно было давиться — каждый вдох оставлял во рту привкус ржавчины и чего-то сладковатого, тошнотворного. Он рубанул на автомате. Цзыдянь выла в руке, разя тварей одну за другой, но им не было числа. Они лезли отовсюду — из расщелин, из-под земли, из самого воздуха, сотканные из тьмы и ненависти. Рядом падали заклинатели. Чужие, свои — уже не разобрать. Кто-то закричал слева — протяжно, страшно, и оборвался на полуслове. Цзян Чэн не обернулся. Не мог. Если обернётся — увидит лицо. Если увидит лицо — остановится. Если остановится — умрёт. И вдруг — среди этого ада, среди лязга и криков — он увидел ЕЁ. Белое платье, красное от крови — чужой, своей, уже не разобрать. Сестра. Она стояла в самой гуще, растерянная, беспомощная, как в тот день, как в тот самый проклятый день, когда... — СЕСТРА! — заорал Цзян Чэн, рванув в её сторону. Ноги не слушались, вязли в грязи, в крови, в чем-то липком и тёплом. Он споткнулся, упал, поднялся — и снова рванул, не сводя с неё глаз. Она повернула голову — и посмотрела прямо на него. Улыбнулась. Той самой тёплой улыбкой, от которой у него всегда щемило сердце. Той, что была только для него и А-Сяня. Той, которой больше никогда не будет. И в эту же секунду меч — чужой, случайный, один из тысяч, потерявший хозяина и подхваченный чьей-то бездушной рукой — вошёл ей в спину. — НЕ-Е-ЕТ! СЕСТРА! Цзян Чэн рванулся, упал, пополз — но её уже не было. Толпа сомкнулась над тем местом, где только что стояла сестра. Белое платье исчезло в серой массе тел, и он не мог... не успел... даже шага не успел сделать, прежде чем её скрыли чужие спины. — СЕСТРА! СЕСТРА, ГДЕ ТЫ?! СЕСТРА! Он метался, искал, вглядывался в каждое лицо — но везде были чужие, мёртвые, умирающие. Везде была кровь и грязь, и ни одного знакомого лица. Ни одного. — Сестра... — выдохнул он уже тише, срывая голос, задыхаясь от слёз, которые смешивались с потом и кровью, заливая глаза. – Этого не может быть! Это не правда! Он стоял посреди этого ада, потерянный, раздавленный, не понимающий, куда бежать и зачем. Сестры нигде не было. Он потерял её.. А потом, сквозь пелену слёз и отчаяния, сквозь боль, разрывающую грудь изнутри, он понял: есть ещё один. Тот, кого он тоже может потерять. Тот, без кого этот ад станет окончательным. Начал искать взглядом чёрную фигуру. Так, как искал всегда. Даже когда ненавидел. Даже когда проклинал. Даже когда кричал, что между ними всё кончено, что Вэй Усянь больше не брат ему, не часть клана, не тот, кого он знал с детства. И — нашёл. Как находил всегда, даже в самой гуще битвы, даже когда глаза заливали пот и кровь. Вэй Усянь стоял на склоне. Там, где битва кипела особенно яростно, на небольшом возвышении, среди груд тел. Его чёрные одежды развевались на ветру, и флейта в его руках выла, выла, выла... Цзян Чэн уже знал эту мелодию раньше. И никогда не хотел услышать снова. Она ввинчивалась в уши, в голову, в самую душу — ледяная, безнадёжная, мёртвая. От неё холодело внутри, и руки начинали дрожать, даже когда сжимали меч. — А-Сянь... — выдохнул Цзян Чэн одними губами. Имя вырвалось само. Не Вэй Усянь, не «ты, чёртов засранец», не «брат». А-Сянь. Как в детстве. Как тогда, когда они были маленькими и бегали по пирсам Пристани, и мир был простым и понятным. Когда мать была жива. Когда отец ещё улыбался. Когда сестра смеялась. Когда Вэй Усянь был просто братом, а не тёмным заклинателем, не спасителем мира, не проклятием. А-Сянь. Мелодия оборвалась. Так резко, что в ушах зазвенела пустота. Твари на мгновение замерли — будто тоже прислушивались к этой тишине. А потом... А потом они развернулись. Сначала одна. Потом пять. Потом десяток. Потом сотни. Они перестали рвать заклинателей. Они повернули морды — туда, где стоял Вэй Усянь. И хлынули. Сплошной стеной. Медленно сначала, потом всё быстрее, быстрее — лавина плоти, когтей, клыков, направленная на одного-единственного человека. — Нет... — выдохнул кто-то рядом. — Что он делает?! — закричал другой. — А-Сянь, нет... — это был уже сам Цзян Чэн, но голос прозвучал так тихо, что его заглушил топот тысяч лап. «Надо найти сестру, — пронеслось в голове, лихорадочно, отчаянно. — Она там, она ранена, ей нужна помощь, надо...» Но ноги не двигались. Взгляд был прикован к чёрной фигуре на склоне. Вэй Усянь стоял неподвижно. Флейта выпала из его пальцев, покатилась по камням. Он даже не попытался её поднять. Не попытался убежать. Не попытался защититься. Он повернул голову. Медленно. Спокойно. Так, будто у него была целая вечность. И их взгляды встретились. Цзян Чэн видел этот миг с той особенной, режущей ясностью, какая бывает только в самые страшные мгновения жизни — каждую деталь, каждую чёрточку, каждую частицу этого мгновения, впечатавшуюся в память калёным железом на всю оставшуюся жизнь, на все перерождения, на всю вечность. Расстояние было огромным — сотни, может, тысячи шагов. Но Цзян Чэн видел его глаза. Ясно, отчётливо, будто стоял рядом. Глаза Вэй Усяня были спокойны. Спокойны — как вода в безветренный день. В них не было страха. Не было сожаления. Не было боли. Только усталость — бесконечная, вселенская усталость человека, который нёс непосильную ношу слишком долго и наконец получил право её опустить. А ещё в них было что-то... тёплое. Цзян Чэн не сразу понял, что это. А когда понял — сердце разорвалось в груди. Это была любовь. Та самая, с которой Вэй Усянь смотрел на него в детстве, когда они дрались подушками. Та, с которой он встречал его после долгой разлуки. Та, которую Цзян Чэн так старательно не замечал последние годы, потому что замечать её было слишком больно. Вэй Усянь смотрел на него — и любил. Любил, несмотря ни на что. Несмотря на все проклятия, на все ссоры, на все «ты мне больше не брат». А потом Вэй Усянь улыбнулся. Цзян Чэн знал эту историю — сестра считала, что Вэй Усянь появился на свет с улыбкой на устах. Он улыбался всегда. Даже когда было больно. Даже когда страшно. Даже когда умирал. Вот и сейчас — улыбнулся. Легко. Тепло. Прощально. И в этой улыбке было столько всего, что у Цзян Чэна подкосились ноги. Там было: «Прости, что не справился». Там было: «Спасибо, что был братом». Там было: «Я всегда тебя любил, даже когда ты меня ненавидел». Там было: «Ты всегда был моей семьёй». Там было прощание. — НЕТ! — заорал Цзян Чэн, срывая голос в кровь. — НЕТ, ВЭЙ УСЯНЬ, НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ, СЛЫШИШЬ?! Я НЕ ПОЗВОЛЮ! Я... Он рванул вперёд. Ноги заплетались, вязли в месиве из крови и грязи. Он падал, поднимался, снова падал — и снова бежал. Туда, где стоял его брат. Туда, куда твари уже бежали, смыкаясь вокруг него кольцом. — А-СЯНЬ! А-СЯНЬ, НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА! Первая тварь вцепилась Вэй Усяню в плечо. Цзян Чэн видел, как чёрная ткань мгновенно стала алой. Как Вэй Усянь покачнулся, но устоял. Как вторая тварь впилась в ногу. Третья — в бок. Четвёртая — в руку, ту самую, которая только что держала флейту. А Вэй Усянь всё стоял. Стоял и смотрел на Цзян Чэна. Улыбался. — А-Сянь! — заорал Цзян Чэн, спотыкаясь о чьё-то тело. — А-СЯНЬ, БЕГИ! БЕГИ, ДУРАК! ПОЧЕМУ ТЫ СТОИШЬ?! БЕГИ! Вэй Усянь не побежал. Он только чуть покачал головой — едва заметно, словно говорил: «Не могу. Нельзя. Так надо». — НИЧЕГО НЕ НАДО! — Цзян Чэн уже не шёл — полз, цепляясь за камни, за грязь, за траву, сдирая ногти в кровь. — НИЧЕГО НЕ НАДО, СЛЫШИШЬ?! ТЫ МНЕ НУЖЕН! ТЫ, ДУРАК! ВЕРНИСЬ! ВЕРНИСЬ, А-СЯНЬ! Тварей стало слишком много. Они облепили Вэй Усяня со всех сторон — серая, копошащаяся, ненасытная масса. На мгновение ещё мелькнуло лицо — родное, с улыбкой, которая никогда не сходила с губ. Мелькнула рука — тонкие пальцы, которые Цзян Чэн помнил с детства, которыми он хватался за него, боясь собак, которыми ловил рыбу, которыми держал меч. Потом рука исчезла. Волна тел накрыла его с головой — и когда она схлынула, насытившись, на склоне никого не было. Ничего не было. Только тёмные пятна на камнях, которые тут же начали лизать выползающие из щелей тени. Только флейта — чёрная, одинокая, никому не нужная. Только ветер, трепавший край разорванной ткани, зацепившейся за острый камень. Цзян Чэн замер. Он стоял на коленях в грязи — там, куда дополз, где силы кончились, где ноги отказали. Смотрел на пустой склон. На флейту. На пятна крови, которые всё расползались, заливая камни. — А-Сянь... — прошептал он одними губами. Тишина. Никто не ответил. Никто не улыбнулся. Никто не обернулся. — А-Сянь, — громче, срываясь. — Вернись. Ты же уже возвращался! Ты же... ты же не можешь... Он замолчал. Потому что понял: может. Вэй Усянь — живой, настоящий, родной Вэй Усянь — исчез, разорванный на куски. И никогда больше не встанет. Никогда не улыбнётся. Никогда не скажет «Чэн, ты опять злишься?». Никогда. — А-СЯ-Я-Я-Я-Я-Я-Я-ЯНЬ! Этот крик вырвался из самой глубины — из того места, где живёт всё, что Цзян Чэн никогда не позволял себе показывать. Из той части души, которую он запечатал ещё ребёнком, когда понял, что быть главой — значит не плакать. Из той бездны, которую он прятал за злостью, за грубостью, за вечным недовольством. Он кричал так, что, наверное, его слышали в Пристани Лотоса. Птицы взмыли с окрестных деревьев, шарахнувшись от этого звука. Крик был нечеловеческим. В нём не осталось ничего от Цзян Чэна — главы клана, заклинателя, совершенствующегося. Только боль. Чистая, абсолютная, невыносимая боль потери. — ВЕРНИСЬ! ВЕРНИСЬ, ПРОШУ! Я ОТДАМ ЕГО! ЗАБИРАЙ! Я ЖИЗНЬ ОТДАМ! ДУШУ! ТОЛЬКО ВЕРНИСЬ! НЕТ! Он бился в чьих-то руках — подбежавшие заклинатели пытались оттащить его, увести, спасти от тварей, которые уже начали расползаться со склона. Он вырывался, царапался, кусался — лишь бы добраться туда, где только что стоял его брат. — ПУСТИТЕ! ПУСТИТЕ МЕНЯ! ОН ТАМ! ОН ЖИВ! ОН НЕ МОГ... ОН НЕ МОГ УМЕРЕТЬ! ОН ЖЕ ВЭЙ УСЯНЬ! ОН ВСЕГДА... ВСЕГДА ВЫЖИВАЛ! — Цзян Чэн! — кто-то ударил его по лицу, пытаясь привести в чувство. — Цзян Чэн... *** Цзян Чэн открыл глаза. Над ним был знакомый потолок — тёмное дерево с искусной резьбой, которую он помнил с детства. Спальня главы клана в Пристани Лотоса. Своя спальня. Безопасная. Чьи-то руки трясли его за плечи — сильно, отчаянно, будто от этого зависела жизнь. — Чен-Чен! — голос ворвался в уши — родной, испуганный, срывающийся. — Чен-Чен! Цзян Чэн моргнул, прогоняя остатки кошмара. Веки были тяжёлыми, мокрыми от слёз, которые всё ещё текли по вискам, скатываясь на подушку. Он попытался вдохнуть глубже — дыхание сбивалось, вырывалось рваными толчками, в груди всё ещё клокотал тот самый крик, которым он захлёбывался во сне. Он вообще не понимал, что происходит. Одеяло сбилось куда-то под бок, запуталось в ногах — видимо, метался. Простыня под ним была влажной и холодной. И чьи-то руки — живые, тёплые, настоящие — всё ещё сжимали его плечи. Те самые руки. Не чужие заклинатели. Он. Вэй Усянь. — Чен-Чен! — позвали снова. Голос ворвался в уши — такой родной, такой невозможный, такой живой, что сердце пропустило удар. Цзян Чэн повернул голову. Вэй Усянь склонился над ним, вцепившись в его плечи побелевшими пальцами. Лицо у него было залито потом, глаза дикие, растрёпанные волосы падали на лоб — видимо, прибежал сразу, как услышал крик, даже не одевшись. Но когда их взгляды встретились — в этом втором «Чен-Чен!» послышалось такое облегчение, что у Цзян Чэна снова защипало в глазах. — Ты... — выдохнул Вэй Усянь. Голос его дрожал. — Ты как? — Ты живой, — выдохнул Цзян Чэн. Голос прозвучал хрипло, севше — будто он и правда кричал несколько часов подряд. В горле саднило, дыхание всё ещё сбивалось, а тело сотрясала крупная дрожь, которую невозможно было остановить. Вэй Усянь смотрел на него ещё мгновение — а потом рухнул на него, обнимая, прижимаясь всем телом. — Живой, дурак, — выдохнул он куда-то в плечо. — Живой. А ты? Ты кричал... ты звал меня... я думал... Он замолчал, только дышал тяжело, уткнувшись лицом в плечо. И Цзян Чэн чувствовал, как под его щекой — там, где Вэй Усянь уткнулся лицом — тоже всё дрожит. То ли брат сам не мог успокоиться, то ли эта дрожь передавалась от одного к другому. Цзян Чэн поднял руку — она всё ещё тряслась — и положил Вэй Усяню на затылок. Прижал к себе. Зажмурился. Живой. Целый. С растрёпанными волосами, в домашней одежде, с перепуганным лицом и глазами, в которых плескался самый настоящий, неподдельный страх. Так они и лежали какое-то время — в тишине, в тепле, в дрожи, которая никак не хотела отпускать. Наконец Вэй Усянь чуть отстранился. Посмотрел на брата — уже не диким, а усталым, но тёплым взглядом. Коснулся его лба — ладонь была тёплой, настоящей. — Чен-Чен, ты чего? —  спросил он тихо. — ладонь была тёплой, настоящей. — Кричал так, что я с кровати вылетел. А-Юань проснулся... — он мотнул головой в сторону двери. Цзян Чэн всё ещё лежал. Не мог пошевелиться — тело будто налилось свинцом, отказывалось подчиняться. Только повернул голову, куда показал брат. В дверях застыла, кажется, половина Пристани Лотоса. Десяток слуг, несколько стражников и учеников, и даже старый повар с половником в руке. И в первых рядах — Лань Ванцзи. В идеально белых одеждах, хотя на улице ещё даже не рассвело. Он стоял, прижимая к себе всхлипывающего А-Юаня. Мальчик тянул ручки в сторону спальни и жалобно скулил: «Дядя Чэн... дядя Чэн...». Лицо самого Лань Ванцзи было бледнее обычного, а в золотых глазах застыло такое... такое, от чего у Цзян Чэна снова перехватило дыхание. Живые. Все живые. Вэй Усянь трогает его лоб тёплыми пальцами. А-Юань хнычет у двери, требуя, чтобы его пустили к «дяде Чэну». — Сон, — выдохнул Цзян Чэн. — Это всё было... сном? — Сон, — подтвердил Вэй Усянь, осторожно касаясь его лица. — Страшный сон. Я слышал. Ты кричал... — он запнулся. — Ты звал меня. Кричал «А-Сянь». Так, будто я умирал у тебя на руках. Цзян Чэн сглотнул. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить. — Ты... — он не договорил. Схватил Вэй Усяня за руку и сжал так сильно, что костяшки побелели. — Ты дурак. — Знаю, — Вэй Усянь улыбнулся. Легко. Тепло. Так, как умел только он. — Ты мне это уже больше десяти лет твердишь. — Ты там стоял, — Цзян Чэн задохнулся. — На горе. А они... они... — Тихо, тихо, — Вэй Усянь снова обнял его — крепко, по-настоящему, прижимая к себе так, будто боялся, что Цзян Чэн исчезнет. — Я здесь. Я живой. Никуда не делся. Всё хорошо. Цзян Чэн замер на мгновение. А потом — сам не понял, как это вышло — обхватил брата руками и прижался лицом к его плечу. Плечо было тёплым. Живым. Пахло лотосами и ещё чем-то родным, домашним. — Не смей больше, — выдохнул он в ткань одежды. — Слышишь? Никогда. Ни за что. Я не переживу это снова. — Не буду, — Вэй Усянь погладил его по спине — успокаивающе, как в детстве. — Обещаю. Никуда не денусь. Цзян Чэн ещё мгновение сидел так, чувствуя тепло брата, дыхание, жизнь. А потом поднял голову. В глазах всё ещё стояли слёзы, но взгляд был уже осмысленным, цепляющимся за реальность. — Сестра... — голос сорвался. — Она... с ней всё в порядке? Вэй Усянь чуть крепче сжал объятия — будто знал, что этот вопрос последует. — В порядке. — ответил он мягко. — Спит в своём доме, в Ланьлине. Под охраной, которую ты сам собрал. Помнишь? Два десятка человек, лично отобранные. Лучшие из лучших. Ни одна тварь — он хмыкнул, явно цитируя самого Цзян Чэна, — к ней не подберётся. Цзян Чэн выдохнул. Выдохнул так, будто только что узнал, что сестра жива — хотя знал это всегда. — Я видел... — начал он и осёкся. — Знаю, — тихо сказал Вэй Усянь. — Ты её звал. Так же, как меня. — Он помолчал. — Но она дома, Цзян Чэн. В безопасности. С мужем, который её обожает. И под охраной, которой позавидовал бы сам император. Цзян Чэн закрыл глаза. Прижался лбом к плечу брата. — Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо. Только теперь, убедившись, что сестра в безопасности, он нашёл в себе силы сесть. Опираясь на локоть, потом на руку Вэй Усяня, подтянулся, привалился спиной к изголовью кровати. Посмотрел на А-Юаня у распахнутой двери и кивнул Лань Ванцзи. Тот понял без слов. Шагнул в комнату, аккуратно передал мальчика в протянутые руки. — Чен-Чен, — позвал А-Юань тоненьким голоском и тут же вцепился маленькими ручками в одежду дяди. — Не плась. А-Юань тут. А-Юань защитит. Цзян Чэн смотрел на эту маленькую ладошку, на макушку, прижавшуюся к его груди, — и чувствовал, как что-то тёплое растекается внутри, вытесняя ледяной ужас сна. — Иди сюда, — сказал он хрипло и прижал племянника крепче. А-Юань засопел, успокаиваясь, согреваясь, засыпая прямо на руках. Цзян Чэн сидел в кровати, прижимая к себе ребёнка. Рядом сидел Вэй Усянь — живой, тёплый, настоящий, положивший голову ему на плечо. У кровати стоял Лань Ванцзи, не сводящий глаз с Вэй Усяня — будто проверял, что тот тоже никуда не делся. За окном вставало солнце. — Сон, — повторил Цзян Чэн тихо, глядя на рыжую макушку. — Просто сон. — Просто сон, — эхом отозвался Вэй Усянь. И в этой тесноте, в этом бардаке, в этом счастье — Цзян Чэн наконец выдохнул. *** Мне тут на днях попалось видео -фрагмент из последней части Сумерек, когда Аро видел будущее с помощью дара Элис и я вспомнила как сидела с сестрой в кинотеатре и причитала "Этого не было в книге! И этого не было в книге!" 😁. И вот получилась такая глава🤗 Как вам?