The Smile Stitcher

Тишина в спальне Аластора была густой, осязаемой, наполненной не пустотой, а общим дыханием. Она не давила, как это обычно бывало в его стерильном одиночестве, а мягко обволакивала, как тёплое одеяло. Аластор лежал на спине, уставившись в потолок. Его разум, вечно шумящий вихрем анализа и планов, на удивление безмолвствовал. Он внутренне выжидал — когда же накатит знакомая волна раздражения? Когда сжатые кулаки и ледяная ярость вернут ему контроль, сметя эту непривычную слабость? Но тело отказывалось подчиняться старой логике. Дыхание оставалось ровным и глубоким, сердце отбивало лишь слегка учащённый, но спокойный ритм. Самым поразительным было отсутствие на его лице маски — той самой, натянутой и неестественной улыбки. Мышцы щёк и губ расслабились, обнажив усталое, почти задумчивое выражение, которое он сам видел крайне редко. Повернув голову на подушке, он уставился на Шарлотту. Она спала, повернувшись к нему, одна рука под щекой, другая — на смятой простыне между ними. В полумраке он видел размытый контур её плеча, слышал ровный, глубокий звук её дыхания. И этот звук почему-то не вызывал в нём желания отстраниться. Их недавний разговор всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом табака и её духов: — Кажется, — произнёс Аластор задумчиво, выпуская в луч лунного света призрачное кольцо дыма, — наша сделка вышла на новый, куда более… интересный уровень. — Он повернулся к ней, и на его губах расплылась улыбка — не та, что была щитом и оружием, а другая, хищная, но лишённая угрозы, с оттенком язвительной нежности. Его взгляд, скользнув по её лицу, выражал глубинное, почти шокирующее удовольствие. — Но честно признаться, мне это нравится даже больше. В ответ Шарлотта издала тихий, хриплый от недавних стонов смешок. Она потянулась к своей сигарете, затянулась и выпустила в воздух сизую, неуверенную струйку дыма, которая тут же растаяла. Лёгкий кашель сдавил её горло — табак Аластора был крепким и терпким, не в её вкусе. Этот приступ вызвал на лице Синнера широкую, по-настоящему весёлую улыбку, от которой лучиками разбежались морщинки в уголках его глаз. — Пожалуй, — сказала она, и её голос, всё ещё немного осипший, звенел той самой острой как бритва насмешкой, что была их общим языком с самого начала. Она откинулась на подушку, и её взгляд, встретившийся с его взглядом, был таким же испытующим и язвительным, но в его глубине плескался тёплый, золотистый отблеск, адресованный лично ему. — Я тоже не против такого поворота событий. С лёгким, почти неслышным вздохом Аластор, зажав сигарету в углу рта, поднялся с постели. Проходя обнажённым по комнате, он чувствовал её взгляд на своей спине — не смущённый, не осуждающий, а изучающий. Он натянул тёмные пижамные брюки, но верх оставил открытым. Пусть видит. Пусть смотрит на хищную, жилистую архитектуру его тела, на старые, поблёкшие шрамы — летопись его тёмной работы, и на свежий, аккуратный шов на боку, ещё розовый и не заживший. Когда он вернулся в постель, холодок простыни сменился исходящим от неё теплом. Он лёг и вновь почувствовал на себе её взгляд — пристальный, осмысленный. Он скользил по его груди, плечам, и дольше всего задерживался на том самом, свежем шве. Но в этом взгляде не было ни вопроса, ни страха. Было лишь молчаливое, полное принятие. И Аластор понял, что это куда страшнее и ценнее любой исповеди. Мысленно он уже выстраивал баррикады — подбирал слова, готовил полуправды, оттачивал отвлекающие манёвры. Мысль о признании в том, кто он есть на самом деле, казалась верхом абсурда. Сейчас, в этой комнате, пахнущей её кожей и его табаком, «Каратель» был не просто неуместен — он был кощунством. К тому же, он чувствовал приятную, свинцовую усталость во всём теле, и тратить силы на раскрашивание лжи ему откровенно не хотелось. Однако, к его глубочайшему изумлению, штурма не последовало. Взгляд Шарлотты скользнул по свежему шву на его боку — быстрый, аналитический взгляд трезвого ума, регистрирующий факт, — и безмолвно вернулся к его лицу. В её глазах не было ни паники, ни допроса, лишь тихое любопытство и та самая пронзительная ясность, что сводила его с ума. — Мне стоит уйти? — её вопрос прозвучал на удивление прямо, разрезая тишину. Уловив его мгновенную реакцию — едва заметное напряжение в плечах, — она мягко улыбнулась и выпустила струйку дыма, смягчая прямоту. — Звучит это, вероятно, ужасно прозаично после всего… Но я знаю, как ты дорожишь своим пространством. И я не хочу его нарушать. Аластор медленно выдохнул, и нечто тяжёлое и настороженное внутри него рассыпалось в прах. Уголок его рта дрогнул, а затем расплылся в той самой, широкой и хитрой улыбке, что обычно предвещала какую-нибудь язвительность. Он плавно приподнялся, стряхнул пепел в хрустальную пепельницу на тумбочке и переместился ближе, весом тела упруго пружиня матрас. Его пальцы, костяшками, легли на её щёку, и это прикосновение было на удивление нежным, почти робким. — Какой нонсенс, моя дорогая, — его голос прозвучал низко и чуть хрипло, с лёгкой театральной обидой. — Я даже слегка оскорблён. Признай, ты просто ищешь предлог сбежать от моего общества в столь неприлично ранний час. — Он наклонился чуть ближе, и его улыбка стала самодовольной, почти кошачьей. — А кроме того, должен отметить, что после столь… интенсивной совместной деятельности, я испытываю изрядную усталость. Провожать тебя до дома мне сейчас решительно не хочется. Так что, — он заключил с лёгким торжеством в голосе, — самый практичный выход для нас обоих — это тебе остаться. Со мной. Шарлотта прикрыла глаза, и её лицо бессознательно потянулось за его отступающими пальцами, лёгкий, почти незаметный жест, полный безмолвной просьбы. Аластор уловил его. Его рука вновь скользнула по её бледной щеке, провела линию скулы, коснулась подбородка и нежно приподняла его. Он наклонился, и его губы, тёплые и чуть горькие от табака, коснулись её губ в коротком, но ёмком поцелуе. — Тебе тоже… — её голос прозвучал приглушённо, она всё ещё не открывала глаза, словно боясь спугнуть хрупкость момента, — странно… от всего этого? — Ресницы дрогнули, и её взгляд, тёмный и немного потерянный, столкнулся с его карими глазами, в которых плясали знакомые искры насмешки поверх чего-то нового и неуверенного. — Я просто ненавижу этот зуд неловкости. Он сводит с ума. Она тихо, смущённо фыркнула, отводя взгляд в сторону, к складкам на простыне. Аластор ответил ей тихой, сдержанной усмешкой, в которой не было ни капли его обычного высокомерия. — Полагаю, данную ситуацию можно смело причислить к разряду беспрецедентных, — согласился он, его пальцы мягко вплелись в короткие волосы на её затылке. Он слегка надавил, и она без сопротивления позволила своей голове упасть ему на плечо, находясь во впадине между его ключицей и мышцей. Его кожа была горячей на ощупь, и она почувствовала, как под ней дрогнули его связки, когда он снова затянулся и выпустил дым в потолок, наблюдая, как клубы тают в полумраке. — У тебя это был не первый раз, — заметила Шарлотта, её голос, приглушённый его кожей, звучал как спокойная констатация факта, лишённая упрёка или ревности. — Тебе ли не знать, что в такой момент делают? Аластор беззвучно рассмеялся, и его смех отозвался в его груди лёгкой вибрацией под её щекой. — О, нет, моя дорогая, ты немного ошибаешься, — поправил он её, и в его голосе вновь зазвучала знакомая, язвительная нотка. — Это был мой второй раз. И нет, понятия не имею, что́ в такой момент «положено» делать. В первый раз это был… сугубо академический эксперимент. Пытливый ум жаждал понять, что же все люди находят в подобной близости. Реакция Шарлотты, как показалось Аластору, была лишена всякого удивления. Она не вздрогнула, не отстранилась, лишь её пальцы слегка сжали край простыни. В конце концов, они знали друг друга достаточно хорошо — достаточно, чтобы Чарли давно разгадала его глубинную, почти физиологическую неприязнь к любым формам человеческой близости. Возможно, её больше поразил сам факт, что он когда-либо добровольно делил с кем-то постель. — И каков вердикт, мистер Синнер? — её вопрос прозвучал с лёгким, сонным смешком, который заставил вибрировать его ключицу. Аластор на мгновение погрузился в себя, отыскивая в памяти те далёкие, выцветшие ощущения. Тот первый раз был похож на наблюдение за скучным спектаклем из-за толстого стекла — технически безупречный, но лишённый всякого смысла и отклика. — Честно говоря, — его голос приобрёл оттенок ленивой задумчивости, пока он рассматривал тлеющий кончик сигареты, — я так и не смог вывести удовлетворительную формулу того, что в этом находят «интересного». — Он медленно перевёл взгляд на девушку, приникшую к его плечу. Лунный свет серебрил её ресницы, рисовал мягкий контур щеки. И в этот миг его безупречно откалиброванный внутренний барометр дрогнул. — Однако… на этот раз переменные в уравнении оказались совершенно иными. — Его пальцы невольно сжались в её волосах, совершая едва заметное поглаживающее движение. — Полагаю, я всё ещё в процессе сбора данных. Аластор замолк, позволив тишине сгуститься в воздухе, нарушаемой лишь ровным потрескиванием тлеющего табака. Его взгляд, всё ещё аналитичный и острый, скользил по её лицу, отмечая, как постепенно расслабляются крошечные мышцы вокруг её рта и глаз. Напряжение, что жило в ней даже во сне, наконец отступило, оставив после себя выражение безмятежной усталости. — Сбор данных… — её губы едва шевельнулись, выдохнув слова в его кожу скорее как смутный отзвук мысли, чем как осознанную фразу. Её дыхание становилось всё глубже и размереннее, горячие касания выдохов — ровнее. Аластор неподвижно наблюдал за этим процессом — за тем, как сознание медленно отпускает её, как тело становится тяжелее и беззащитнее на его плече. Он чувствовал вес её головы, тепло, исходящее от всего её существа, и этот новый, непривычный груз почему-то не вызывал в нём ни раздражения, ни желания освободиться. Он медленно, чтобы не потревожить её, потушил сигарету в пепельнице на тумбочке. Звук был приглушённым, окончательным. В комнате воцарилась настоящая ночная тишь, где единственным событием было её дыхание. Его собственная усталость, отложенная на время их разговора, теперь накатила с новой силой. Он осторожно, двигаясь с преувеличенной плавностью, позволил своей спине погрузиться в подушки, увлекая её за собой. Шарлотта безропотно последовала, её тело инстинктивно приспособилось к его, найдя более удобное положение в изгибе его плеча. Его рука, всё так же запутанная в её волосах, осталась лежать на её затылке — тяжёлая, но не давящая. Он смотрел в потолок, слушая, как её дыхание окончательно сливается с ритмом ночи. И впервые за долгие годы его собственный разум, всегдашний источник неумолчного шума и анализа, не требовал немедленно всё обдумать, классифицировать и разложить по полочкам. Вместо этого его накрыла та самая «тишина», что он начал узнавать только рядом с ней. Тишина, в которой не было пустоты. Было лишь общее, безмятежное затишье. И это было куда ценнее любых вердиктов и выводов. Теперь он лежал наедине с гулом собственных мыслей, который прорезало лишь однородное, тёплое дыхание Шарлотты у него на шее. Этот ритмичный звук был единственным ориентиром в непроглядной тьме комнаты. Синнер испытывал лёгкое, настойчивое недоумение, холодной змейкой скользившее вдоль позвоночника. Она не могла не видеть. Её взгляд, всегда такой цепкий и аналитичный, наверняка зафиксировал и свежий, аккуратный шов на его боку, и россыпь старых, поблёкших шрамов, украшавших его торс — немые свидетельства битв, о которых никто не знал. Но не последовало ни единого вопроса. Ни намёка, ни испуганного вздоха, ни даже красноречивой паузы. Она просто… приняла это. Как данность. Он прекрасно осознавал её ум, её врождённую осторожность и безупречные манеры, взращённые в недрах империи Эдема. Он и раньше замечал, как Шарлотта будто намеренно отводит взгляд от определённых вещей: от многозначительных переглядываний с Хаском, от колких намёков Рози, от тех мгновений, когда его истинное «я» прорывалось сквозь лощёную маску радиоведущего. Но сегодня он продемонстрировал ей нечто большее — не просто намёк, а вещественное доказательство. Факт, вышитый на его плоти. И тем не менее, она не проронила ни слова. Может, она уже знает? — молнией пронеслось в его голове, пока он вглядывался в размытые черты её спящего лица. Нет. Не может быть. Если бы Шарлотта знала наверняка, она бы намекнула. Её вопросы, всегда точные, как скальпель, приобрели бы другую, более целенаправленную остроту. Но она никогда не переступала эту черту. Никогда. А значит… Внезапная волна облегчения, тёплого и почти головокружительного, накатила на него, смывая остатки напряжённого ожидания. Уголки его губ сами собой потянулись вверх, рождая не привычную застывшую маску, а мягкую, искреннюю улыбку, которую не видел никто, кроме ночной тьмы. Он, кажется, понял. Чарли дала ему время. Просто… дала время. Она решила, что он расскажет сам, если и когда сочтёт нужным. И в этой немой вере, в этом уважении к его границам, сквозь которое всё же пробивалась безоговорочная поддержка, было нечто невероятно ценное. Это было приятно. Глубоко, по-человечески приятно. Он вспомнил их беседы, ту самую, где она с холодной ясностью изложила свою философию, говоря о Карателе. Она верила в искупление, но признавала необходимость «санитарии». И теперь он не сомневался: даже не зная наверняка, что именно скрывается за его улыбкой, Шарлотта Магне уже приняла сам факт его тайны. Она уважала его молчание. И в этом молчаливом договоре, скреплённом доверием, он чувствовал себя в большей безопасности, чем за любой железной дверью. Недоумение рассеялось, уступив место более глубокому и тревожному размышлению. Факт, холодный и неоспоримый, витал в воздухе, как дым от их сигарет: он переспал с ней. Более того — он хотел этого. И оставаясь наедине с собой в полумраке, Аластор был вынужден признать: это желание, это физическое влечение, прорвавшее плотину его принципов и привычной отстранённости, было для него явлением абсолютно новым. С Чарли, как он и говорил Розалинд, ему изначально было любопытно. Но это любопытство начало мутировать, приобретая странные, неуклюжие формы. Оно более не умещалось в узкие рамки интеллектуального интереса. Теперь в его основе лежала привязанность. Тягучая, иррациональная, опасная привязанность. Он ловил себя на том, что испытывает к дочери Эдема не просто интерес, а целую гамму чуждых ему до сих пор чувств: ту самую нежность, что заставляла его пальцы невольно ласкать её волосы; теплоту, разливавшуюся в груди при звуке её смеха; и теперь — эту всепоглощающую страсть, что оставила его тело расслабленным, а разум — уязвимым. Всё это было новым. А всё новое в его упорядоченном мире было синонимом хаоса и дискомфорта. Однако в случае с Шарлоттой этот дискомфорт проявлялся лишь в одном — в его паническом, почти животном желании сохранить перед ней фасад абсолютной неуязвимости. Ирония заключалась в том, что сама Чарли никогда не пыталась этой уязвимостью воспользоваться. Она не тыкала в неё пальцем, не указывала на то, что он ведёт себя с ней иначе, чем с остальными. Она просто… принимала. Проблема, как он с раздражением осознавал, была не в ней. Проблема была в окружающих. В многозначительных взглядах Хаска, в язвительных, но точных подколах Рози. Они видели перемены, и они, чёрт побери, не упускали случая их отметить, в один голос твердя, что он стал «другим». Их комментарии действовали ему на нервы, как скрип ножа по стеклу, потому что они были правы, и это признание злило его больше всего. Но затем его взгляд снова падал на спящую Шарлотту, на её расслабленное лицо, доверчиво прижатое к его плечу. И он понимал, что всё это — раздражение, дискомфорт, страх перед потерей контроля — было ничтожной платой за то странное, тёплое спокойствие, что она ему дарила. То, что он открывал в себе в её присутствии — эта способность просто быть, без масок и постоянной обороны, — перевешивало любой дискомфорт. Оно было новой, головокружительной формой власти над самим собой, и он уже не был готов от неё отказываться так просто. Глубокий, почти бесшумный вздох вырвался из его груди, разрезая тяжёлую тишину. Его взгляд, скользнув по комнате, упал на массивные латунные часы на прикроватной тумбе. Стрелки, подрагивая в отсвете луны, неспешно сходились у отметки три часа ночи. Внутри него царил хаос — нагромождение образов, чувств, аналитических выкладок, требовавших немедленного осмысления. Но разум, перегруженный до предела событиями этого бесконечного дня, наконец взбунтовался, требуя капитуляции. И на этот раз Аластор смилостивился. Он медленно развернулся на простыне, столкнувшись лицом к лицу с её спящей фигурой. Хлопок пижамных брюк скользнул по коже. Осторожно, почти с опаской, он скользнул рукой под её талию, ощутив под пальцами тёплую, податливую плоть и тонкую кость. Он притянул её к себе чуть ближе, пока её лоб не упёрся в его ключицу, а колено согнутой ноги мягко легло на его бедро. В этом движении не было страсти — лишь глубокая, почти инстинктивная потребность в близости, в тепле, в том, чтобы физически ощутить источник внезапно обретённого покоя. Он хотел снова погрузиться в эту тишину, что она принесла с собой. Не в тишину одиночества, а в тишину наполненности, где оглушительный гул его мыслей наконец стихал. Он позволил векам сомкнуться, отсекая зрительные образы, сосредоточившись лишь на ритме её дыхания на своей коже и тяжести её тела, доверчиво прижавшегося к нему. И тогда его сознание, наконец, начало отпускать контроль. Мысли, ещё секунду назад острые и ясные, расплылись, превратились в бессвязные образы, а затем и вовсе уступили место тёмной, тёплой пустоте. Его разум проваливался в глубокий, беспробудный сон, лишённый привычных кошмаров. Он подумает обо всём позже. Об Эдеме, чей проницательный взгляд, несомненно, уже оценил ситуацию и готовил новую, куда более личную партию. Об их отношениях с Шарлоттой, которые из интеллектуальной игры превратились во что-то настоящее и пугающе хрупкое. О том, что она, с её аналитическим умом, наверняка уже складывала пазл его тайны, и вопрос был лишь в том, когда она озвучит свой вердикт. Всё это — позже. Сейчас, впервые за долгие годы, Аластор Синнер позволял себе просто отдыхать.

***

Утренний свет, бледный и робкий, пробивался сквозь плотные шторы спальни, не смея нарушить хрупкий баланс, заключённый во мраке. Он струился по комнате незримыми пыльными дорожками, и одна из них, упрямая, упала прямо на лицо Шарлотты. Она поморщилась, её веки дёрнулись, и, тяжело вздохнув, она перевернулась на спину, прежде чем медленно открыть глаза. Сознание, затуманенное глубоким сном, не сразу откликнулось на сигналы тревоги. Очертания высокого потолка, тёмного дерева мебели, строгих линий — всё это было чужим. На мгновение её охватила лёгкая паника, знакомая любому, кто просыпается в незнакомом месте. Но затем память, как прилив, накрыла её волной жарких, обрывочных воспоминаний. Это был не сон. Она лежала обнажённой в постели Аластора Синнера, заботливо укрытая тяжёлым одеялом до самого подбородка. В спокойном утреннем свете комната представала в ином качестве. Та же безупречная, почти стерильная простота, что царила внизу, но здесь, в его святая святых, она обретала иное звучание — глубоко личное, приватное. Это было место, где он спал. Где его разум, всегда настороженный, отключался. Каждая деталь, от приглушённых цветов до идеального порядка на прикроватном столике, дышала его ежедневным, неприкрытым присутствием. Её взгляд скользнул по простыням рядом. Пространство было пустым, одеяло аккуратно заправлено с его стороны. Прислушавшись, она уловила доносящиеся из-за прикрытой двери тихие, искажённые помехами звуки утреннего радио и отдалённое, едва слышное копошение. Воздух в комнате был тяжёлым и сладким от запахов вчерашней близости, но сквозь них уже пробивался горьковатый, обнадёживающий аромат свежесваренного кофе. Аластор, судя по всему, уже встал и занят хозяйством. Сев на кровати и укутавшись одеялом, словно в защитный кокон, Шарлотта прикрыла лицо ладонями, пытаясь стереть остатки сна. При движении низ живота отозвался глухой, ноющей ломотой, а мышцы бёдер и плеч приятно заныли, напоминая о непривычной нагрузке. Каждое из этих ощущений было немым, но красноречивым свидетельством бурно проведённой ночи. Шарлотта не смогла сдержать тихой, смущённой усмешки, которая вырвалась у неё сквозь пальцы. Чёрт. Она с ним переспала. Мысль обрушилась на неё не грузом сожалений, а лёгкой, почти головокружительной волной. Тревога не шелохнулась где-то в глубине, её место заняло странное, спокойное принятие, сдобренное тягучим, сладким трепетом, что разливался по жилам теплом. Это случилось. Это был сознательный выбор, и теперь он пах кофе, болью в мышцах и тишиной его спальни. Браво, Чарли, — пронеслось у неё в голове с едкой, самоироничной ухмылкой, пока она прислушивалась к далёкому радио и вдыхала смешанные ароматы. — Сначала влюбилась, как последняя дура, а теперь решила закрепить результат самым что ни на есть традиционным способом. Но сожаления не было. Ни капли. Шарлотта Магне с детства усвоила простое правило: принятое решение — закрытая страница. Стоит ли жалеть о том, что принесло тебе не только головокружительное наслаждение, но и чувство… правильности? Это решение она считала не просто верным, а блестящим. Аластор, со всей своей сложностью, цинизмом и спрятанными за улыбкой тайнами, был, пожалуй, единственным человеком, который мог быть с ней на равных. Их «сделка» давно перестала быть игрой, превратившись в самый увлекательный и опасный проект в её жизни. Лёгкий, холодный укол сомнения всё же кольнул её, когда она представила их утреннюю встречу. Как теперь себя вести? Сделать вид, что ничего не произошло? Или, наоборот, дать волю этой новой, разливающейся по телу нежности? Но она тут же отмахнулась от этой мысли, словно от назойливой мухи. Он сам настоял, чтобы ты осталась. Он, для которого личное пространство — священная крепость. Он всё прекрасно понимает. А значит, и ей не время для неуверенности. Время — для кофе. Мысль о необходимости одеться возникла с практической, почти деловой чёткостью, резко контрастируя с неспешной истомой, всё ещё цеплявшейся за её конечности. Лежать здесь, укутанной его одеялом, было блаженно, но неприлично. И не в социальном смысле — её репутацию давно уже не волновали такие мелочи, — а в смысле их новой, хрупкой реальности. Она не хотела казаться уязвимой или ожидающей. Шарлотта бесшумно соскользнула с кровати, и прохладный воздух комнаты гусиной кожей пробежал по её обнажённым плечам. Она осмотрелась, её взгляд, привыкший к быстрой оценке обстановки, искал хоть что-то, что можно было бы набросить на себя. Её собственное платье, сброшенное прошлым вечером с такой поспешностью, валялось на стуле в углу, изящное и бесполезное — надеть его для завтрака было бы комично. Тогда её внимание привлекла дверца шкафа из тёмного дерева, стоявшего у стены. Она приоткрыла её. Внутри царил безупречный порядок: несколько костюмов, ряд белых рубашек, аккуратные стопки белья. Всё пахло им — кофе, лёгкой кислотой статического электричества и дорогим табаком. Это был его запах, но лишённый теперь тепла его кожи, холодный и безжизненный. Она протянула руку и сняла с вешалки одну из его рубашек. Черная, из мягкого, дорогого хлопка. Она прижала ткань к лицу, вдыхая знакомый аромат, уже ставший для неё таким родным. Это было… уместно. Более чем уместно. Быстрыми, уверенными движениями она надела рубашку. Ткань, прохладная и гладкая, скользнула по её коже. Рубашка была для неё явно велика: манжеты закрывали кисти рук, а подол опускался почти до колен, превращаясь в некое подобие платья. Она застегнула несколько верхних пуговиц, оставив воротник расстёгнутым. В отражении зеркала она увидела свою фигуру, утонувшую в его одежде. Это был безмолвный, но красноречивый жест. Не притворство и не кокетство, а заявление. Пальцами она расчесала короткие, взъерошенные волосы, пытаясь вернуть им подобие порядка, и направилась к двери, откуда доносился запах кофе. Босиком, в его рубашке, она чувствовала себя одновременно уязвимой и невероятно сильной. Это была новая версия себя, и ей было любопытно, каким он её увидит. Спустившись по лестнице вниз, Шарлотта замерла на последней ступеньке, словно тень, рождённая утренним светом. Её босые ноги бесшумно коснулись прохладного пола прихожей, и она скользнула к арочному проёму, ведущему на кухню, затаив дыхание. Из-за угла стены открылась картина, такая интимная и непринуждённая, что она почувствовала себя сторонним наблюдателем, заглянувшим в чужую тайну. Аластор стоял у плиты, спиной к ней, полностью погружённый в ритуал приготовления кофе. Его поза была незнакомой — расслабленной, почти по-домашнему небрежной. Спина, обычно прямая как струна, была чуть сгорблена, плечи опущены. Каштановые волосы, лишённые своего обычного безупречного уклада, взъерошились на затылке, образуя мягкие, непослушные завитки. Он медленно помешивал что-то в джезве, и в полупрофиле она уловила на его губах ту самую, редкую улыбку — не статичную маску, а лёгкое, естественное выражение задумчивого спокойствия. На нём была домашняя рубашка — чёрная, мягкая, с расстёгнутыми на горле двумя пуговицами, открывавшими ямочку у основания шеи. Но самым поразительным был звук. Сквозь шипение кофе и лёгкий треск радиоприёмника, настроенного на какую-то бодрую утреннюю волну, пробивался его голос. Тихий, немного рассеянный, он подпевал песне, напевая себе под нос с непривычной беззаботностью: Hey, hobo man Hey, Dapper Dan You've both got your style, But brother You're never fully dressed Without a smile! Эти слова, столь иронично звучавшие из его уст — человека, чья улыбка была вечным, непроницаемым доспехом, — в данный момент казались не насмешкой, а странным, личным откровением. Он стоял здесь, на своей кухне, не «полностью одетый» для мира, но в этот миг он казался ей более настоящим, чем когда-либо. Your clothes may be Beau Brummelly They stand out a mile, But brother You're never fully dressed Without a smile! Шарлотта застыла у дверного проёма, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть этот хрупкий, не предназначенный для чужих глаз и ушей момент. Она впервые слышала, как Аластор поёт — не насвистывает мелодию и не бормочет строчку под нос, а именно поёт. Это было удивительно, непривычно и до странности приятно. Этот человек, чья жизнь была неразрывно связана с музыкой и звуком, обычно предпочитал оставаться по ту сторону микрофона. Но сейчас, в лучах утреннего солнца, его бархатный голос, лишённый студийной полировки и слегка охрипший после сна, звучал удивительно тепло и глубоко. На её губах сама собой расцвела нежная, заворожённая улыбка. Аластор в какой-то момент плавно развернулся, чтобы достать чашки из шкафа, и его взгляд встретился с её взглядом. Ни тени удивления или раздражения не мелькнуло в его карих глазах. Напротив, его собственная улыбка — та самая, что была на его лице всё это время, — стала лишь шире и искреннее, в её уголках заплясали лучики морщинок. Он поймал её на месте преступления, и ему это, казалось, доставляло нескрываемое удовольствие. И тогда Шарлотта, не в силах сдержаться, сделала шаг вперёд и подхватила знакомый мотив Её собственный, более лёгкий и мелодичный голос вплетался в звучащую из радио песню: Who cares what they're wearing On Main Street Or Saville Row? It's what you wear from ear to ear And not from head to toe! That matters. Она пела, глядя прямо на него, и в её взгляде читался и вызов, и безграничная нежность. Это был их дуэт, рождённый в солнечной кухне, — дуэт, в котором не было ни радиоведущего, ни дочери Эдема, а просто два человека, объединённые музыкой и чем-то гораздо более важным. Аластор не стал ничего говорить. Вместо слов он мягко, но уверенно взял её руку — ту самую, что бессознательно сжимала край его слишком большой рубашки, — и легко потянул к себе. Он вовлёк её в короткий, почти ритуальный танец — несколько медленных шагов-покачиваний прямо посреди кухни, под весёлую музыку из радиоприёмника. И теперь они пели уже вместе, их голоса сплетались в причудливый, нестройный, но оттого не менее прекрасный дуэт. Шарлотта выдавала строчки сквозь лёгкий, счастливый смех, её плечи вздрагивали, а глаза сияли. Аластор же вторил ей с тёплой, бархатной усмешкой в голосе, его взгляд не отрывался от её лица, залитого утренним светом. So, Senator So, Janitor So long for a while. Remember You're never fully dressed Without a smile! Он кружил её, и подол его рубашки, надетой на неё, развевался вокруг её босых ног. В этом незамысловатом движении, в этом совместном, чуть дурашливом пении был момент чистой, ничем не омрачённой радости. Это был их общий, сиюминутный мир, пахнущий кофе и счастьем, где не было сложных ролей, которые они вынуждены были играть. Были только они, солнечный свет и эта глупая, прекрасная песня о том, что главное — это улыбка. И в этот миг они оба были одеты с ног до головы. Последние аккорды песни растаяли в воздухе, смешавшись с шипением закипающего кофе. Аластор медленно, почти нехотя, отпустил её руку, и пространство между ними вновь наполнилось обыденностью. Но в воздухе ещё витала лёгкость только что закончившегося дуэта. — Доброе утро, дорогая, — его голос прозвучал низко и бархатисто, как будто он и не пел только что. Его взгляд, тёплый и насмешливый, скользнул по её фигуре, с головой утопавшей в его рубашке. — Надо же, меня бесстыдно обокрали с самого утра? И прямо у меня в доме. Какое падение репутации. Шарлотта смущённо улыбнулась, её пальцы инстинктивно потянулись к манжетам, чтобы закатать их, но ткань была слишком объёмной. — Это была вынужденная мера, — парировала она, пытаясь сохранить деловой тон, который тут же разбивался о её сияющие глаза. — Моё платье, если ты не забыл, представляет собой сложную инженерную конструкцию. А рубашка… Я обязательно верну её тебе. В целости и сохранности. Аластор вместо ответа мягко прикоснулся губами к её щеке, оставив короткое, тёплое прикосновение, которое говорило яснее любых слов: «Мне нравится. Оставь её себе». Затем он так же плавно отвернулся, снова превратившись в хозяина кухни, и разлил по керамическим кружкам густой, чёрный кофе. Аромат стал ещё насыщеннее. — Как я могу перечить наследнице криминальной империи? — произнёс он с преувеличенной серьёзностью, протягивая ей одну из кружек. В его глазах плясали весёлые искорки. — Особенно когда она так мастерски проводит ревизию моего гардероба. Признаю своё поражение. Кофе в качестве контрибуции. Шарлотта приняла кружку, и тихий, счастливый смех вырвался у неё, пока она вдыхала терпкий аромат. — Пожалуй, мне стоит почаще пользоваться своим статусом, — заявила она, делая первый, обжигающий глоток. Горький, насыщенный вкус разлился по языку, прогоняя последние остатки сна, и она с наслаждением прикрыла глаза. — И спасибо. Должна признаться, кофе ты варишь просто блестяще. Синнер горделиво поднял подбородок, и в этом жесте была не просто шутка, а отголосок подлинной гордости. Его глаза, ещё не скрытые за привычными стёклами очков, светились тёплым, живым блеском. В этот момент перед Шарлоттой был совсем другой человек — не безупречный Радио Демон, не опасный игрок из подполья, а просто Аластор. Более человечный, мягкий, уязвимый. И, как она с удивлением отметила, этот образ шёл ему ничуть не меньше, чем отточенная маска. — Могу претендовать на звание шефа, полагаю, — парировал он с лёгким, самодовольным наклоном головы. — И да, я всё же готовлю кофе лучше твоей подруги, мисс Анхель, что работает на Бурбон-стрит. В его голосе прозвучала знакомая по их ранним беседам, язвительная нотка, но теперь в ней не было жала. Это была скорее игривая ухмылка. Он не просто хвалил свой кофе — он мягко напоминал ей о своей роли в её жизни, о том, что он уже сталкивался с миром за пределами их общего круга и вышел из этой стычки с гордым, пусть и слегка комичным, достоинством. Шарлотта приподняла бровь, снова поднося кружку к губам. Пар поднимался ей в лицо, а запах дорогого кофе смешивался с его запахом, въевшимся в ткань рубашки и, казалось, в саму её кожу — смущающе интимно и приятно. Это было двойное наслаждение, где вкус и обоняние сливались воедино, напоминая о прошедшей ночи и этом утре одновременно. Она вспомнила, как Вэгги упоминала, что Аластор заходил однажду в её кофейню, и теперь поняла к чему такое замечание Синнера. — Думается мне, что Вэгги просто была в плохом настроении, — сказала она, и в её голосе прозвучал снисходительный, тёплый смешок. Она решила не произносить вслух ту простую истину, что и так была очевидна им обоим: Вагата, как она сама позже признавалась Чарли, с первой же встречи испытывала к Синнеру стойкую, почти инстинктивную антипатию. Вместо этого она выбрала более дипломатичный путь, мягко вступившись за подругу. — Она бывает резковата, когда устаёт. Не будь так строг к ней, — добавила Шарлотта, и её взгляд смягчился. — Для меня она обычно старается с тройным усердием. Готова поручиться. В этих словах не было упрёка, лишь лёгкое, почти незаметное напоминание о том, что Вэгги — часть её мира, её опоры. И что, несмотря на всю его язвительность и её недоверчивость, Шарлотта ценила их обоих и, возможно, бессознательно просила его если не принять, то хотя бы понять эту её привязанность. Аластор сделал глоток из своей кружки, его взгляд поверх края фарфора был задумчивым и слегка насмешливым. — О, не сомневаюсь, — произнёс он, и его бархатный голос приобрёл лёгкий, язвительный оттенок. — Я уверен, для тебя, дорогая, она готова свернуть горы. В этом, пожалуй, я не могу упрекнуть мисс Анхель. Он отставил чашку, и его пальцы мягко обхватили её запястье — то, что выглядывало из-под слишком длинного рукава его же рубашки. Его прикосновение было тёплым, почти собственническим. — Однако позволю себе заметить, что тройное усердие — вещь похвальная, но бесполезная, если за ним не стоит должный талант. — Его губы тронула хитрая улыбка, что заставляла Шарлотту одновременно смущаться и заинтригованно замирать. — А в искусстве приготовления кофе, как и в искусстве радиовещания, талант — вещь первостепенная. Не находишь? Он не отпускал её запястье, мягко водил большим пальцем по её коже, будто проверяя её реакцию. В его глазах плескалась не просто насмешка, а вызов — приглашение к их привычной словесной дуэли, но на сей раз приправленной новой, обжигающей интимностью. — Так что, — продолжил он, понизив голос до интимного, почти конспиративного шёпота, — пока мисс Анхель будет пытаться, я буду просто делать. И, полагаю, результаты говорят сами за себя. В его словах не было злобы по отношению к Вэгги — лишь холодная, неоспоримая уверность в собственном превосходстве и тихое удовольствие от того, что именно он стоит сейчас рядом с Шарлоттой, а не кто-либо другой. Шарлотта почувствовала, как по её спине пробежали мурашки от этого прикосновения и его слов. Она не стала отнимать руку, позволив большому пальцу Аластора выводить невидимые узоры на её коже. — Талант… — протянула она, притворно задумчиво склонив голову набок. — А не слишком ли скромно со стороны мистера Синнера — ставить талант бариста в один ряд с искусством, которое свело с ума половину Нового Орлеана? Её глаза блеснули озорным огоньком, когда она сделала ещё один глоток кофе, явно наслаждаясь и напитком, и ситуацией. — Может, тебе стоит провести утренний эфир прямо отсюда? — продолжила она с лёгкой насмешкой. — «Американо с Радио Демоном». Уверена, рейтинги взлетят до небес, особенно если ты будешь говорить без своей идеальной интонации. В её голосе звучала шутка, но где-то глубоко внутри она ловила себя на мысли, что эта картина — он, готовящий кофе на своей кухне, а она, закутанная в его одежду, — вызывает странное, тёплое чувство принадлежности. Аластор рассмеялся — тихим, сокровенным смехом, который, казалось, был предназначен только для неё. Его улыбка стала ещё шире, обнажая ровные зубы, но теперь в ней не было ни тени язвительности или маски. Это было подлинное, беззащитное выражение удовольствия. — Пожалуй, я вежливо откажусь, если позволишь, — произнёс он, и его голос приобрёл бархатистую, интимную глубину. Он мягко потянул её к себе, и его руки обвили её талию, прижимая к себе так, что сквозь тонкую ткань рубашки она ощутила тепло его тела. Ладони Синнера легли на её спину, принялись неторопливо оглаживать её, вырисовывая медленные, успокаивающие круги. — Не думаю, что моим слушателям стоит открывать эту часть моей жизни, — продолжил он, склонившись к её уху так близко, что его дыхание шевельнуло её волосы. Его тон был лёгким, но в словах сквозила абсолютная, непоколебимая уверенность. — Некоторые вещи слишком ценны, чтобы делиться ими с кем попало. Я предпочитаю оставлять их при себе. Или, — он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце, — делиться только с одной воришкой, которая умудрилась украсть мою рубашку. В его объятиях не было страсти прошлой ночи — лишь глубокая, умиротворяющая нежность и безмолвное заявление: это мой частный мир, и ты — его единственная обитательница. Шарлотта усмехнулась, и её пальцы, нежные и уверенные, приподнялись, чтобы осторожно пригладить его непослушные, вьющиеся пряди. Этот жест был настолько простым, насколько и интимным — нарушение ещё одного незримого барьера, который он всегда выстраивал вокруг себя. — Как пожелаешь, Ал, — произнесла она тихо, и её голос прозвучал как ласковое покачивание, наполненное теплотой и лёгкой уступчивостью. И снова это имя. Сокращённое, фамильярное, лишённое всякой формальности. Но на этот раз, вылетевшее из её уст здесь, на его кухне, в лучах утреннего солнца, оно обрело совершенно иное звучание. Оно было… даром. Признанием новой, хрупкой реальности, что родилась между ними за эту ночь. Аластор довольно выдохнул, и этот звук был слышен лишь ей, так близко было её ухо к его губам. Его сердце, обычно закованное в лёд бесчувственности, отозвалось на это простое слово учащённым, глухим стуком где-то глубоко в груди. Это был странный, тёплый трепет, похожий на отзвук далёкого колокола. Нежность, рождённая её прикосновением к его волосам, разлилась по нему медленной, густой волной, смывая последние островки внутреннего сопротивления. Она проникла в каждую клетку, успокаивая вечно бдящего сторожа в его душе. В голове, обычно заполненной бесконечным потоком мыслей, анализом, планами и циничными комментариями, вновь воцарилась оглушительная тишина. Не пустота одиночества, а мирное, глубокое спокойствие. Он не пытался его анализировать, не пытался от него защититься. Он просто позволил себе утонуть в этом ощущении — в тепле её тела, прижатого к нему, в запахе его же кофе на её коже, в мягкости её пальцев в его волосах. Всё остальное померкло, стало чем-то далёким и несущественным. В этом мгновении не было ни Карателя, ни наследницы Эдема. Были только они двое — Ал и Чарли, залитые утренним солнцем, нашли в тишине друг друга то, чего оба так долго искали, даже не осознавая этого. *** Ближе к полудню они наконец позавтракали яичницей с беконом, которую Аластор приготовил, наотрез отказавшись от любой помощи со стороны младшей Магне. Их беседа текла плавно и непринуждённо, касаясь отвлечённых тем: новой книги, уличного музыканта, чью мелодию они оба запомнили. Но за этой лёгкостью скрывалось осознание неизбежного расставания. Вскоре Шарлотта начала постепенно собираться, её движения обрели деловую чёткость. Предстоял её обычный субботний день — сводки, отчёты, цифры, которые нужно было свести в безупречные колонки. А кроме того, как она, не таясь, поделилась с Аластором, отец доверил ей координировать запасной путь поставок нелегального спиртного через Билокси. Это означало более плотную работу с одним из партнёров Эдема, и к ней нужно было подготовиться. Их болтовня плавно перетекла в эти практические вопросы, и Аластор с лёгким удивлением осознал, что он, вероятно, единственный человек, с кем Шарлотта говорит о своей работе так открыто и подробно. Он наблюдал, как она, стоя спиной к нему, с помощью ловких движений облачалась в сложное сооружение своего вчерашнего платья. Это был обратный метаморфоз — из уютной, уязвимой женщины в безупречную наследницу. — Полагаю, твои друзья не в курсе о твоей работе? — уточнил Синнер, его голос был ровным, без намёка на осуждение, лишь с лёгким любопытством. Шарлотта, наклонив голову и ловко застёгивая молнию, кивнула. Ткань платья с шипением скользила по телу. — Они не в курсе о деятельности отца и не знают о существовании Эдема, — сказала она, и её голос приобрёл тот самый, слегка отстранённый деловой тон. — Для них я просто дочь владельца хлопковой фермы. Богатого, эксцентричного, но всё же обычного бизнесмена. — Мне казалось, ты с ними близка, — заметил Аластор, вставая с места и подходя к ней. Его пальцы сами собой потянулись к молнии, чтобы помочь ей, закончить начатое ею дело. — Да, но… — Шарлотта прикусила нижнюю губу, позволив ему помочь. Она замолчала на мгновение, подбирая слова. — Я не хочу впутывать их во всё это. По большей части из-за Вэгги. Она… иногда очень гиперопекающая. Практически как наседка, — в её голосе прозвучала тёплая, но усталая усмешка. — Если она узнает, что я член подпольной империи, да ещё и наследница… — Шарлотта обернулась к нему, и в её глазах читалась не шутка, а трезвая, почти жёсткая оценка. — Вероятно, моя голова будет лежать отдельно от тела, а все, кто причастен к этому «сговору», будут лежать на уровне трёх метров под землёй. Она бы не успокоилась, пока не сочла бы, что очистила мою жизнь от этой «грязи». А я… я не хочу, чтобы она пыталась меня «спасать». Это было бы невыносимо. В её словах сквозила не только забота о друзьях, но и горькое понимание пропасти, пролегающей между двумя частями её жизни. И тихое признание того, что Аластор — возможно, единственный, кто стоит по ту же сторону этой пропасти, что и она. Аластор мягко поправил бретельку её платья, его пальцы на мгновение задержались на её плече. — Разумная предосторожность, — произнёс он, и в его голосе звучало нечто большее, чем просто согласие. — Некоторые миры не должны смешиваться. Для их же блага. Он отошёл к столику, где лежал его портсигар, и неспешно достал сигарету. — Хотя должен отметить, — продолжил он, закуривая, — твоя подруга, несмотря на свою… излишнюю эмоциональность, демонстрирует определённую проницательность. Её инстинктивное недоверие ко мне, например, не лишено оснований. Он выпустил струйку дыма, глядя на Шарлотту сквозь дымку. — Возможно, в её простом мировоззрении есть своя мудрость. Иногда самые сложные истины видны лишь тем, кто смотрит на мир прямо, без лишних усложнений. В его словах не было насмешки — скорее, лёгкое, почти философское признание. Он подошёл ближе, его взгляд стал пристальным. — А ты, дорогая, не боишься, что, впустив меня в свою жизнь, ты сама нарушила это правило? Что наше… сотрудничество может оказаться той самой «грязью», от которой ты так старательно оберегаешь своих друзей? Намёк витал в воздухе, тяжёлый и неоспоримый. Он касался всего: её взгляда, скользившего по свежему шву на его боку, её памяти о том, как он говорил с Фон Элдричем — не голосом радиоведущего, а чем-то куда более тёмным и острым. Аластор не пытался это скрывать. Он стоял, позволяя этому невысказанному вопросу висеть между ними, словно дым от его сигареты. — Если бы я боялась, — ответила Шарлотта, и её губы тронула спокойная, почти безмятежная улыбка, — то, вероятно, сейчас бы здесь не стояла, Ал. Она отвела взгляд, бросив короткий, оценивающий взгляд на своё отражение в высоком зеркале. Изящное бордовое платье, безупречный силуэт наследницы Эдема. Но в глазах, что встретились с её же взглядом в отражении, читалась не только привычная холодная решимость, но и твёрдое, безоговорочное принятие. Она обернулась обратно к нему, и её взгляд стал пристальным, изучающим. — Я не из тех, кто бежит от любой угрозы, — протянула Чарли, и в её голосе зазвучали стальные нотки, знакомые ему по их первым встречам. Но теперь в них была иная глубина. — Предпочитаю их изучать. — Она сделала небольшую паузу, позволяя словам обрести вес. — Постепенно. Чтобы эти… любопытные угрозы сами раскрылись передо мной, когда будут к этому готовы. В её ответе не было ни вызова, ни паники. Была лишь безмолвная, но недвусмысленная декларация её собственных правил игры. Она не требовала ответов. Она заявляла, что обладает терпением и проницательностью, чтобы дождаться их, и что её любопытство — это не слабость, а оружие. И этим одним предложением она аккуратно перехватила инициативу, напоминая ему, что их «сделка» всё ещё в силе, и что она — не пассивная жертва его тайн, а равноправный участник, ведущий своё собственное, неторопливое расследование. Аластор улыбнулся чуть шире, и в его глазах вспыхнуло странное сочетание признательности и нового, живого интереса. Шарлотта не просто принимала его тени — она с холодной элегантностью заявляла о своём праве изучать их в своём собственном темпе. Она и вправду даёт мне время, — пронеслось у него в голове с ощущением, которое было слишком сложным, чтобы быть просто облегчением. Синнер мягко коснулся её щеки кончиками пальцев, заставляя её поднять лицо. Его движение было не требованием, а приглашением. Приблизившись, он остановился в сантиметре от её губ, его дыхание смешалось с её дыханием. — Ты и вправду любопытная особа, Чарли, — произнёс он, и его голос приобрёл низкий, игривый оттенок, полный скрытого восхищения. — Кажется, я не ошибся, когда решил, что ты сможешь меня развлечь. В этих словах не было прежнего высокомерия, лишь констатация факта, приправленная растущей одержимостью. Затем он закрыл оставшееся между ними расстояние, поцеловав её с медленной, почти размышляющей нежностью. Это был не поцелуй страсти, а печать. Его поцелуй был нежным, но обладал странной, почти гипнотической силой. В нём не было стремительности прошлой ночи — лишь медленное, осознанное погружение, будто он запечатлевал в памяти каждое мгновение этой близости. Когда он наконец оторвался, его глаза, тёмные и невероятно сосредоточенные, продолжали держать её в плену. — Развлечение, — прошептал он, и это слово прозвучало как-то по-новому, лишившись своего первоначального, поверхностного смысла. — Кажется, я недооценил его глубину. Его пальцы мягко скользнули с её щеки на линию подбородка, задерживаясь там, словно боясь потерять этот контакт. — Ты становишься для меня чем-то вроде… утреннего кофе, дорогая, — признался он, и в его голосе прозвучала редкая, почти неуловимая нота искренности. — Необходимым ритуалом, без которого день теряет свои краски. Он сделал шаг назад, но его взгляд по-прежнему не отпускал её. В воздухе витало невысказанное «не уходи», хотя ни один из них не произнёс этих слов вслух. Вместо этого Аластор с лёгкой, театральной улыбкой поправил галстук, который даже не был надет, — бессознательный жест, выдававший его внутреннее смятение. — Так что не заставляй себя слишком долго ждать следующего… сеанса изучения угроз, — закончил он, и в его глазах снова заплясали знакомые искорки насмешки, но на этот раз смягчённые чем-то тёплым и глубоким, что не нуждалось в названии. Шарлотта почувствовала, как по её коже пробежали мурашки от этого сравнения. «Утренний кофе» — в его устах это прозвучало как высшая форма признания, странная и идеально им соответствующая. Её губы растянулись в ответной, медленной улыбке, в которой читалось и понимание, и вызов. — Осторожнее, Ал, — тихо проговорила она, её пальцы на мгновение коснулись его руки, всё ещё лежавшей на её талии. — Такие ритуалы имеют свойство перерастать в привычку. А от привычек, как известно, сложно отказаться. Она сделала лёгкий шаг назад, нарушая магию мгновения, но её взгляд оставался прикованным к его лицу. Воздух в коридоре снова наполнился осознанием реальности — предстоящих дел, расстояния между их домами, тех миров, что ждали каждого за порогом. — А привычки, — продолжила она, уже надев пальто и поворачиваясь к выходу, но бросая ему слова через плечо, — имеют свойство становиться необходимостью. Так что готовься к регулярным… поставкам. В её голосе звучала легкая насмешка, что так заводила его с самого начала. Но теперь в ней была и тёплая, интимная нотка, превращавшая угрозу в обещание. Она не оглядывалась, зная, что он провожает её взглядом — тот самый взгляд, в котором холодный расчёт боролся с только что рождённой потребностью. И это осознание грело её куда сильнее, чем утреннее солнце в окне. Дверь за Шарлоттой мягко закрылась, и щелчок замка прозвучал как точка в их утреннем дуэте. Тишина, вернувшаяся в дом, была уже иной — не пустой, а наполненной эхом её шагов, отзвуком её смеха, призрачным шлейфом её духов, смешавшихся с запахом кофе. Аластор стоял неподвижно посреди гостиной, прислушиваясь к собственному сердцу. Оно отчаянно колотилось в его груди, как будто пытаясь вырваться из клетки рёбер, — настойчивый, живой ритм, так не похожий на его обычное, размеренное биение. В голове была странная, непривычная лёгкость, будто кто-то вымел оттуда весь многовековой хлам анализов, подозрений и холодных расчётов. А по всему телу разливалось густое, всепоглощающее тепло, согревавшее его изнутри, как глоток крепкого виски в стужу. Уголки его губ сами собой потянулись вверх сильнее, и улыбка расползлась по его лицу — широкая, почти безумная в своей чистой, ничем не омрачённой радости. Он не пытался её сдержать, не пытался придать ей привычную, отточенную форму. Она была такой же естественной, как дыхание. Его мир, некогда выстроенный с математической точностью и защищённый неприступными стенами, лежал в руинах, перевёрнутый с ног на голову одной миниатюрной блондинкой. И сейчас, ошеломляюще, ему было на это абсолютно плевать. Эта женщина, вызывавшая в нём целую бурю противоречивых, ярких, подчас пугающих эмоций, была поразительно, безупречно идеальна в своём несовершенстве. Он провёл рукой по всё ещё растрёпанным волосам, сминая непослушные пряди, и издал тихий, сдавленный смешок, который вырвался из его горла сам собой. Он чувствовал себя глупо. Наивно. Уязвимо, как мальчишка, впервые влюбившийся. И вместе с этим пришло поразительное в своей простоте чувство — спокойствие. И счастье. Глубокое, тихое, не требующее никаких оправданий. До чего же странное сочетание, — подумал он, и мысль эта не несла в себе ни тревоги, ни сопротивления. Лишь констатацию нового, необъяснимого факта его существования. И этот факт был прекрасен. *** Суббота для Аластора Синнера тянулась томно и безмятежно, как медленный джазовый мотив, доносящийся из соседнего дома. Непривычная легкость на душе, теплое послевкусие утра, проведенного в обществе Шарлотты, создавали иллюзию полного покоя. Он занимался привычными делами — приводил в порядок записи эфиров, настраивал радиоаппаратуру, которую забрал домой для починки, — но даже эти монотонные действия сегодня казались ему почти медитативными. Его знаменитая улыбка, обычно служившая лишь холодной маской, сегодня была чуть мягче, чуть естественнее. Однако к вечеру, когда солнце начало клониться к крышам, это спокойствие сменилось знакомым, навязчивым зудом под кожей. Терпкий вкус рутины вновь становился пресным. С момента последней зачистки Карателя прошло достаточно времени, и тени в его душе начали шевелиться, требуя новой жертвы. Процесс охоты был для него священнодействием. Он редко полагался на волю случая, предпочитая методичный, почти научный подход. Его добычей становились те, кого он выслеживал в грязных переулках, чьи портреты с тусклых газетных полос смотрели на него пустыми глазами грешников. Но даже у самого искусного хищника есть свои шакалы-падальщики. По их уговору, Хаскер выполнял роль такого сборщика — его пальцы, привыкшие сжимать рукоять швабры или стакан, листали утренние газеты, выискивая в криминальной хронике, в сводках происшествий «интересные экземпляры», что могли бы заинтересовать его работодателя. Именно с этой мыслью Аластор, накинув на плечи пальто и насвистывая бодрую мелодию, что звучала у него на кухне днем, направился в подпольный бар. Бутик Рози в этот час был погружен в молчание, витрины затемнены. По субботам хозяйка позволяла себе роскошь остаться дома, и «Riddles» существовал лишь для тех, кто знал о потайной двери в переулке. Аластор обошёл здание, его туфли бесшумно ступали по брусчатке. Он спокойно открыл дверь и вошел в проем, впускавший его в знакомый полумрак. Бар тонул в тишине, нарушаемой лишь приглушённым гулом голосов и скрипом старых половиц. Публики было мало — несколько одиноких фигур, затерявшихся в клубах табачного дыма у столиков в глубине зала. Их силуэты казались призраками, нерешительными тенями в царстве, где сегодня не было своей королевы в лице Ашер. Его взгляд, острый и цепкий, скользнул по залу и почти мгновенно нашёл то, что искал: за массивной стойкой из тёмного дерева, освещённые единственной лампой, стояли Хаск и Ниффти. Рыжеволосая девушка, как живой маячок в этом унылом море, заметила его первой. Её лицо озарила широкая, искренняя улыбка, и она тут же встрепенулась, выпрямив спину. Хаск, заметив Аластора, напротив, лишь глубже нахмурился. Он не повернул головы, но его плечи напряглись, а в глазах, бросивших короткий, исподлобный взгляд на входящего, мелькнуло знакомое раздражение. Он мысленно, смачно и подробно, проклял этот вечер, свою работу и, конечно же, самого виновника своего дурного настроения — Аластора Синнера. — Мистер Ал! — голос Ниффти прозвучал звонко и тепло, разрезая затхлую тишину бара. Аластор ответил ей лёгким кивком и едва заметным расширением своей каменной улыбки. Он плавно подошёл к стойке и занял своё коронное место в самом её конце, где тень была особенно густой. Его пальцы барабанили по полированной поверхности дерева бесшумный, нетерпеливый ритм. — Добрый вечер, дорогая, — его бархатный голос прозвучал мягко, но в нём не было и тени той утренней теплоты. Он снова был «мистером Синнером», Радио Демоном. — Вам как обычно? — уточнила Ниффти, уже потянувшись к полке с бокалами. Прежде чем Аластор успел кивнуть, раздался низкий, хриплый голос Хаска. Бармен, не отрываясь от начищения до блеска хрустального стакана, бросил через плечо: — Его можешь не спрашивать, Нифф. Он слишком привередливый упырь. Всегда одно и то же. Синнер лишь медленно перевёл на него свой взгляд, и в его глазах, скрытых за стёклами очков, вспыхнули весёлые, холодные искорки. Игра начиналась. Аластор принял из рук Ниффти стакан с виски, его пальцы мягко обхватили хрусталь, и он ответил девушке коротким благодарным кивком. Пока рыжая помощница, поглощённая своими обязанностями, скрылась в полумраке зала, направляясь к другим немногочисленным гостям, в воздухе за стойкой повисла тягучая, знакомая обоим мужчинам тишина. Они остались наедине — бармен и его самый непредсказуемый, опасный клиент. Аластор нарушил молчание первым, его голос прозвучал бархатно и негромко, идеально вписываясь в атмосферу полупустующего бара. — Появились новые экземпляры, друг мой? — Сделав небольшой, смакующий глоток, он откинулся на спинку стула и обвёл взглядом помещение. Его выражение лица было отсутствующим, довольным, взгляд скользил по пустым столикам и теням в углах, будто он любовался невидимой для других картиной. Хаск глубоко, с шумом выдохнул, и его мощная грудная клетка заметно опустилась. Он отлично понимал игру. Аластор мог месяцами не интересоваться его «отчетами», предпочитая личную охоту, но бармен знал — рано или поздно «Каратель» вновь проявит аппетит. И он, Хаск, всегда был наготове, как верный пёс, приносящий хозяину добычу. Пауза лишь означала, что Синнер давал страстям поутихнуть, а полиции — потерять бдительность. — Они в подсобке, — буркнул Хаск, его голос прозвучал глухо, словно из-под земли. — Сейчас принести? Аластор ответил не словом, а лишь коротким, уверенным кивком, не прерывая своего созерцательного обзора. Этого было достаточно. Хаск отложил тряпку, которой бесцельно водил по стойке, и тяжелой, шаркающей походкой скрылся в проеме, ведущем в подсобку. Когда он вернулся, его цепкий, недоверчивый взгляд сразу же отметил изменения. Аластор сидел в той же позе, но… что-то было не так. Не та улыбка. Она не была той острой, выверенной до миллиметра маской. Уголки губ были приподняты чуть естественнее, чуть мягче. Длинные пальцы радиоведущего продолжали бесшумно выстукивать по дереву сложный, прихотливый ритм — не ту механическую дробь, что бывала обычно, а лёгкую, почти летящую мелодию. И в глазах, обычно скрывавшихся за стеклянной стеной отстранённости, плескалась задумчивая, тёплая замутнённость. Он явно витал где-то далеко, и это «далеко» явно было чем-то приятным. Подойдя к стойке, Хаск с глухим шлепком бросил перед ведущим небольшую, потрёпанную картонную папку. — Ты сегодня на редкость милую лыбу давишь, — просипел он, его голос был низким и ядовитым, словно капли стрихнина. Он пристально, испытующе смотрел на Аластора, пытаясь просверлить взглядом его необычную расслабленность. — Чей-то рот удачно зашил, псих? Вопрос повис в воздухе, грубый и провокационный, но заданный с той долей фамильярности, которую годы их опасного сотрудничества сделали почти нормой. Он тыкал в самую суть Аластора, пытаясь вызвать привычную реакцию — язвительную отповедь, холодный смешок, что-то, что вернуло бы всё на круги своя. Но в этот вечер всё было иначе. Аластор медленно перевёл взгляд с призрачных видений на потрёпанную папку, а затем поднял глаза на Хаска. Его улыбка не исчезла, но в ней появилась странная, уклончивая глубина, будто он знал шутку, которую бармен понять не в состоянии. — О, Хаскер, — протянул он, и его голос прозвучал задумчиво, почти мечтательно. — Иногда искусство заключается не в том, чтобы что-то зашить, а в том, чтобы… воздержаться. Позволить картине дышать. Насладиться паузой в музыке. Это придаёт будущему… действу особую остроту. Он ловким движением пальцев подцепил папку, но даже не раскрыл её, просто положив сверху ладонь, будто проверяя её вес, ощущая под кожей шершавую фактуру картона, хранящего чужие грехи и чужие судьбы. — Но признателен за труды, друг мой. Всегда приятно знать, что у меня есть из чего выбрать, когда настроение придёт. Хаск не отводил своего тяжёлого, подозрительного взгляда. Эта неестественная умиротворённость Аластора, это философское настроение действовали ему на нервы сильнее, чем любая откровенная язвительность. Он привык иметь дело с холодным, расчётливым хищником, а не с этим задумчивым мечтателем. — Настроение, — с презрительным фырканьем повторил он, скрестив руки на массивной груди. — У тебя что, новый фетиш появился? Собираешь досье для чтения перед сном? — Он облокотился на стойку, и его голос приобрёл грубоватый, но настойчивый оттенок. — Серьёзно, Синнер: что с тобой? Когда ты слишком радостный, меня это начинает напрягать. Мои внутренние тревожные звоночки бьют в набат. Аластор сделал ещё один глоток виски, смотря куда-то поверх бармена, в прошлое, что отзывалось в нём тёплым эхом. Он наблюдал, как золотистая жидкость медленно колышется в бокале, и словно видел в ней отражение другого вечера, другого света. Искушение было велико. Он не любил делиться своими мыслями или личной жизнью, но соблазн повеселиться, наблюдая, как угрюмый подчинённый будет пытаться вытянуть из него хоть крупицу информации, был слишком силён. Это была своя особая игра, почти такая же увлекательная, как охота. Он медленно поставил стакан на стойку, и лёгкий стук хрусталя о дерево прозвучал как вступление к исповеди, которую он и не думал совершать. Подперев подбородок ладонью, он уставился на бармена, и в его глазах заплясали знакомые Хаску искорки насмешливого торжества. — Вчера прошёл светский вечер в доме Магне, Хаскер, — произнёс Аластор, растягивая слова, словно смакуя каждое. — Надо признать, хоть я и не большой любитель подобных мероприятий, прошлый вечер прошел довольно… плодотворно и весело. Неожиданно приятно. Хаск выгнул бровь, и его лицо исказилось в гримасе глубочайшего скепсиса. — Хочешь сказать, — просипел он, — что Шарлотта всё-таки пригласила тебя? И ты, чёрт возьми, действительно пошёл? Аластор молча кивнул, и в этом простом движении была целая вселенная самодовольства. Всё прошло именно так, как он предполагал. Как он, возможно, в самых сокровенных уголках своей искажённой психики, надеялся. Этот кивок был красноречивее любых слов — он был подтверждением того, что дочь Эдема не просто доверяла ему, но и впустила его в свой мир, и он, Аластор Синнер, вышел из этой битвы на высшем обществе не просто невредимым, а явно преуспевшим. — И там, конечно, был Эдем? — спросил бармен, сложив руки на груди и рассматривая Синнера с прищуром. В его голове наконец стал складываться пазл, мучивший его весь день. — Как всегда очень проницательно, друг мой, — издевательски произнёс радиоведущий, и его улыбка стала ещё шире, ещё более самодовольной. Хаск не смог сдержать короткой, хриплой усмешки, больше похожей на выдох. — Теперь ясно… — выдавил он и тяжело вздохнул, будто на его плечи снова свалилась привычная тяжесть. Аластор вопросительно взглянул на бармена, изящно выгнув бровь. Он поднял стакан, сделав театральную паузу, наслаждаясь напряжением. — Не поделишься своими гениальными мыслями, Хаскер? — спросил он с притворным любопытством, пригубив виски. — Что же тебе ясно? Не томи, прошу. Бармен бросил на босса угрюмый, многообещающий взгляд, полный мрачного предвкушения. Затем он резко наклонился, его мощная спина напряглась, и из-под барной стойки, из какого-то потаённого уголка, он вытащил небольшой, плотный конверт из дорогой, кремовой бумаги. Он шлёпнул им о стойку перед Синнером, как выкладывают на стол улику. — Теперь ясно, — буркнул он, и его голос прозвучал хрипло от сдерживаемого раздражения, — какого хуя ко мне сегодня приперлась одна из шавок Эдема и сказала передать тебе это письмо. — Хаск недовольно скривился, словно почувствовал во рту неприятный привкус. Он потянулся к полке с джином, откупорил бутылку без лишних церемоний и сделал крупный, жаждущий глоток прямо из горлышка, отпивая горечь необходимости быть почтальоном в таких делах. — Видимо, нашему всеобщему папочке не понравилось, что его дочь явилась на бал с отбитым маньяком, который зашивает рты своим жертвам. — Он с силой поставил бутылку на стойку. — Готов свою зарплату ставить. Это не приглашение на чай. Аластор скользнул взглядом по кремовому прямоугольнику, лежавшему на полированном дереве. О, он был уверен, что чего-то подобного следовало ожидать. Взгляд Люцифера Магне в ту ночь, полный холодной оценки и невысказанного предупреждения, был красноречивее любых слов. «Еще встретимся, мистер Синнер.» Да, конечно. Эта фраза висела в воздухе с самого начала, и теперь обретала материальную форму в виде этого изящного конверта. Хаск, как ни груб был его тон, вероятно, был прав в самой сути. Длинные, ловкие пальцы Аластора подхватили конверт. Он не стал медлить, не стал растягивать момент. Один точный взмах — и тонкая бумага была вскрыта, обнажив лаконичный лист. Его взгляд, острый и быстрый, пробежал по строчкам, выведенным аккуратным, слегка угловатым почерком, в котором угадывалась железная воля: «В воскресенье в восемь вечера к вашему дому приедет машина, которая отвезет вас в Слайделл.» Ни подписи, ни приветствия. Только факт. Только команда. Уголки губ Аластора дрогнули, и из его горла вырвалась тихая, ядовитая усмешка, больше похожая на шипение. Это не было предложением, не было приглашением к светской беседе. Это был ультиматум, отлитый в вежливую, но не оставляющую пространства для манёвра форму. Люцифер Магне явно не привык тратить слова на пустые любезности, когда можно просто отдать приказ. Хаск, наблюдая, как Аластор впитывает краткий текст, сделал ещё один протяжный глоток из горлышка бутылки. Джин обжёг ему горло, но это было приятнее, чем наблюдать за этой тихой пантомимой. — Она всё ещё не в курсе твоего психопатского хобби, да? — выдохнул он, поставив бутылку с глухим стуком. — Я про Шарлотту. — Его голос был грубым, но в нём сквозило не праздное любопытство, а мрачная озабоченность. Он смотрел на потенциальную катастрофу, разворачивающуюся прямо у него за стойкой. Аластор не сразу оторвал взгляд от письма. Он медленно сложил листок, возвращая его в конверт, и лишь потом поднял глаза на бармена. Его выражение было невозмутимым, но в глубине глаз плескалась тень азарта. — Люцифер Магне, насколько мне известно, не делится досье на большинство членов общества ни с кем, — произнёс он ровно, его голос был гладким, как отполированное стекло. — Даже с собственной дочерью. — Он сделал паузу, позволяя словам обрести вес. — Однако Шарлотта… — тут его губы снова тронуло подобие улыбки, на сей раз более задумчивой, — …пусть доподлинно ничего и не знает, но безусловно может составить необходимую логическую цепочку. И, вероятно, уже догадывается. Хаск тяжело вздохнул, и этот звук был похож на скрип старой двери в заброшенном доме. Его грудь поднялась и опустилась, словно под невидимой тяжестью. — И почему именно ты решил, что она догадывается? — пробурчал он, вглядываясь в невозмутимое лицо радиоведущего. — Ты, конечно, странный до жути, но вряд ли она по одному только твоему ебнутому поведению решит, что ты ловишь кайф от перерезания глоток. Для этого нужно быть таким же психом, как ты. Аластор медленно отложил письмо в сторону, словно это была не взрывчатка, а всего лишь счет за электричество. Он сделал небольшой, размеренный глоток виски, и его взгляд, скользнув поверх стекол очков, снова стал задумчивым, устремленным в какую-то невидимую точку в пустоте за стойкой. — Она видела шов, — сказал он на удивление спокойно. Его голос чуть растерял свою привычную бархатную театральность, став почти что исповедальным, пусть и на отвлеченную тему. — К тому же, она далеко не наивна и не глупа. Просто… пока что предпочитает не смотреть на некоторые вещи прямо. Бармен застыл в ступоре, уставившись на радиоведущего. Слова «она видела шов» прозвучали для него с громкостью выстрела в тихой комнате. Всё остальное — логика, догадки, наивность — пролетело мимо ушей, не оставив и следа. Его будто оглушило. — Постой… — хрипло и неверяще переспросил он, и его собственный голос показался ему чужим. — Она видела шов? Когда? Откуда, блять? Радиоведущий бросил на бармена короткий взгляд, и в его глазах, помимо привычного веселья и немого «отвечать не буду», промелькнуло нечто новое — тёмное, глубинное удовлетворение хищника, который не просто поймал добычу, но и успел ею насладиться, пока все гадали, охотится ли он вообще. Хаск подавился воздухом. Осознание, тяжёлое и отчётливое, ударило его под дых, вышибая остатки джина. Он резко подался вперёд через стойку, сокращая расстояние между их лицами до минимума, пытаясь в упор разглядеть это новое, чудовищное выражение в глазах Аластора. — Ты что, блять, издеваешься, Синнер? — прошипел он, и его шёпот был грубым и рваным, как напильник. — Ты с ней переспал?! Бармен знал Аластора много лет. Он прошёл с ним через десятки «уборок», видел его в самых разных состояниях — от ледяного спокойствия до беззвучной, кипящей ярости. Он был уверен, что, несмотря на всю скрытность радиоведущего, знает его вдоль и поперек. Но как оказалось, нет. Неверие было столь сильным, что Хаску на мгновение показалось, будто всё происходящее — плод его воспалённого воображения, которое не выдержало многолетнего стресса, работы в подпольном баре и литры алкоголя. Аластор Синнер в его сознании был существом, которое никогда, ни при каких условиях, не согласилось бы на добровольную физическую близость с другим человеком. Да что уж говорить: бармен был убеждён, что ведущий даже под дулом пистолета не стал бы поступаться своей патологической брезгливостью, своим отвращением к чужим прикосновениям. Но что шокировало его ещё больше, так это то, что Аластор переспал не с кем-то абстрактным, а с дочерью Люцифера Магне. С наследницей империи, с девушкой, чья безопасность и репутация были под пристальным наблюдением всего подпольного общества. Это было не просто нарушение личных границ Аластора — это был вызов самой системе, акт невероятной дерзости и безрассудства, граничащий с самоубийством. И этот человек, этот самый Аластор, сидел сейчас перед ним с видом кота, слизавшего сметану, и спокойно обсуждал, что она «видела шов». Синнер выдержал его взгляд, и эта новая, тёмная удовлетворённость в его глазах лишь усилилась, превратившись в безмолвный, но оглушительно громкий триумф. Он не произнёс ни слова, не издал ни звука. Он просто позволил молчанию сделать всю работу за него, позволил Хаску самому достроить в своём воображении все те картины, от которых у того перехватывало дыхание. Это молчание было красноречивее любой похабной шутки или циничного признания. Оно было тяжёлым, густым, насыщенным подробностями, которые Хаск даже не хотел представлять. — Ты… — голос бармена сорвался в хриплый, беспомощный шёпот. Он отшатнулся от стойки, будто его оттолкнула невидимая сила. Его рука непроизвольно сжала горлышко бутылки с джином так, что костяшки побелели. — Ты серьёзно. Боже блять милостивый, ты абсолютно серьёзен. Он провёл ладонью по лицу, смахивая несуществующую влагу, и в его глазах читалась не просто ярость, а нечто более глубокое — леденящее предчувствие надвигающейся катастрофы. — И ты… ты просто… позволил ей это увидеть? — выдохнул Хаск, всё ещё не в силах осознать масштаб произошедшего безумия. — Ты, Аластор «не-трогайте-меня-я-стерильный» Синнер, разделся перед дочерью Эдема? Добровольно? И она… она что, ничего не спросила? Аластор наконец медленно, почти лениво, отпил из своего стакана. Бархатный голос, когда он заговорил, был на удивление мягким, почти задумчивым. — Вопросы, дорогой Хаскер, — произнёс он, — это всего лишь шум. Иногда… тишина куда красноречивее. А некоторые вещи не требуют вербального подтверждения. Они просто… есть. Он поставил стакан, и лёд звонко позванивал о хрусталь, будто отмечая эту мысль. — Она увидела. Она не спросила. Она… приняла. — В этих словах прозвучала странная, почти неуловимая нота чего-то, что могло бы сойти за уважение, если бы исходило от кого-то другого. — Это куда интереснее, чем любое признание, не находишь? Хаск смотрел на него, и его лицо постепенно теряло все краски, становясь землистым. Он видел перед собой не просто психопата, сорвавшегося с цепи. Он видел человека, который играл с огнём, настолько уверенного в своей неуязвимости, что был готов сжечь дотла не только себя, но и всех вокруг. — Ты понимаешь, — просипел бармен, и каждый его звук давался с усилием, — что если Эдем узнает про… это, — он мотнул головой, не в силах даже выговорить, — он не ограничится вежливым письмом? Он сдерет с тебя кожу живьём и сделает из неё абажур для спальни своей дочери. А меня… меня он просто растворит в кислоте где-нибудь в болоте за городом, потому что я это слышал, я был рядом и я об этом знал! Аластор слушал его, и его улыбка не дрогнула. Напротив, в его глазах вспыхнул тот самый, опасный, хищный азарт, который Хаск знал слишком хорошо. — О, но в этом-то и вся соль, не так ли, друг мой? — почти прошептал Аластор, наклоняясь чуть ближе через стойку. — Риск. Осознание того, что ты идешь по лезвию бритвы, на котором балансирует не только твоя жизнь, но и жизни других. Это придает всему… неповторимый вкус. Разве не ощущаешь? Дыхание настоящей опасности. Не той уличной возни с отбросами, а чего-то большего. Игры с равным. Он откинулся на спинку стула, его поза была воплощением расслабленной власти. — А что до Эдема… — Аластор лениво указал на кремовый конверт. — Разве это не приглашение к танцу? Пусть и несколько… безапелляционное. Хаск сгрёб бутылку с джином и снова потянулся к ней, но рука дрогнула, и он лишь с силой поставил её обратно. Его взгляд, полный мрачного предчувствия, уставился на злополучный конверт. — И что там, в этом шедевре? — выдохнул он, кивнув на бумагу. — Нарисовали тебе виселицу? Или просто вежливо попросили набить свою ебучую улыбку собственными кишками? Аластор лениво подобрал конверт и вытащил листок, демонстративно пробежавшись по нему глазами, хотя текст уже знал наизусть. — О, ничего столь драматичного, — произнёс он с лёгкостью. — Меня удостоили чести личной аудиенции. В воскресенье вечером. В Слайделл. Без указания повестки, но, полагаю, нам обоим она ясна. Он сложил письмо с преувеличенной аккуратностью и убрал во внутренний карман пиджака. Хаск издал звук, средний между смешком и стоном. — Тет-а-тет значит? — переспросил он, и его лицо исказилось. — Блядь, Синнер, так тебя и убьют. Наверняка. Лично он. Или на его глазах. Просто чтобы показать, кто тут папочка. Или… — он замолк, обдумывая. — Или попытаются припугнуть. Очень, очень серьёзно припугнуть. Чтобы ты нахуй немедленно отвалил от его дочери. В его голосе, сквозь привычную грубость и раздражение, прорвалась странная, сиплая нота. Он мог тысячу раз посылать Аластора ко всем чертям, но мысль о том, что этого конкретного психа просто не станет, что кто-то другой придёт и перечеркнет годы их опасного, отлаженного симбиоза, вызывала у него глухое, инстинктивное беспокойство. Аластор же, напротив, казался, лишь разогретым от перспективы. Его улыбка стала острее, в глазах вспыхнули те самые искры холодного, хищного веселья, что зажигались перед самой интересной охотой. — Страх, дорогой Хаскер, — протянул он, наслаждаясь каждым словом, — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Это прерогатива тех, у кого есть что терять. Или тех, кто признаёт чью-то власть над собой. Он выпрямился, и его поза, всегда безупречная, стала ещё более величавой, почти вызывающей. — Люцифер Магне — могущественный человек. Но я, как тебе известно, тоже не безобидный. Я не привык бояться. Я — причина страха. Мысленно, в глубине своего холодного, аналитического ума, Аластор отдавал Хаску должное. Вероятно, бармен был прав: разговор предстоял не из приятных. Его вряд ли будут угощать чаем и расспрашивать о карьерных перспективах. Но сама идея — быть вызванным на ковёр, выслушивать угрозы от криминального лорда… это было до смешного банально. Скучно. Предсказуемо. Идти на поводу у Люцифера? Выполнять его приказы, как послушная собака? Это было немыслимо. Это противоречило самой его сути. Он не был чьим-то солдатом или слугой. Он был силой самой по себе. И этот «расклад», как он мысленно его обозначил, делал всё лишь веселее. Потому что у него была своя карта, свой козырь, о котором Эдем, возможно, даже не догадывался в полной мере. Расположение его дочери. И не просто расположение — взаимное, растущее притяжение, которое уже давно перестало быть для Аластора просто «интеллектуальным экспериментом». Это было нечто новое, тёплое и жгучее одновременно, что цеплялось за его душу с неожиданной силой. Мысль о том, чтобы отказаться от этого, чтобы отступить под давлением, вызывала у него лишь презрительную усмешку. Нет. Он пойдёт на эту встречу. Он посмотрит в глаза Люциферу Магне. И он сделает всё так, как сочтёт нужным. Потому что правила этой игры он устанавливал сам. Хаск наблюдал, как тот самый, опасный азарт играет в глазах Аластора, и понял — сейчас, возможно, единственный шанс. Пока этот психопат разогрет предстоящей игрой с Эдемом и пребывает в нехарактерно благодушном настроении, он может ляпнуть что-то большее, чем обычно. Рискнув, бармен снова наклонился через стойку, понизив голос до хриплого, почти конфиденциального шёпота. — Ладно, забьём на папочку, с ним всё ясно, — проворчал он, делая вид, что смирился. — Допустим, ты выйдешь из его кабинета живой, с кожей и без новых дырок. А что потом? — Он пристально посмотрел на Синнера. — Она. Что будет, если она сама во всём разберётся? Если сложит два и два и получит «Карателя»? Аластор медленно повернул к нему голову, и его улыбка стала загадочной, почти томной. Он сделал небольшой глоток виски, смакуя и напиток, и вопрос. — Ты сегодня невероятно настойчив, Хаскер, — заметил он без упрёка, скорее с лёгким развлечением. — Но, учитывая твоё трогательное… участие, я, пожалуй, сделаю исключение. Задавай свой вопрос. Если он не будет из разряда «чересчур», я могу удостоить его ответом. Хаск проигнорировал колкость, сосредоточившись на главном. — Убьёшь её? — спросил он прямо, без обиняков. — Чтобы заткнуть рот? На лице Аластора появилось выражение неподдельного, почти оскорблённого недоумения. — Что? — он даже отодвинул стакан, как будто вопрос испортил ему вкус напитка. — Дорогой мой, ты совсем свихнулся? Во-первых, она не входит в мой… реестр. Совершенно неподходящий тип. А во-вторых, — его голос приобрёл оттенок холодной, почти академической констатации, — убийство наследницы Эдема — это не «решение проблемы». Это самый быстрый и идиотский способ подписать себе смертный приговор. И лишиться всего самого интересного в этом городе. Нет. Мыслей подобных у меня не было и не будет. — Тогда что? — не отступал Хаск. — Если она придёт и спросит в лоб: «Это ты, сука, шьёшь им рты?» Аластор задумался на мгновение, его взгляд снова ушёл вдаль, но на этот раз он видел не абстрактные образы, а конкретное лицо Шарлотты — умное, проницательное. — Я не собираюсь ей ничего говорить, — произнёс он наконец, и в его тоне не было ни смущения, ни страха. — Сама идея подобной исповеди… абсурдна. У нас не тот формат отношений. Он помолчал, подбирая слова. — Однако… — его губы тронула та самая, хитрая улыбка, что так бесила Хаска, — …если она сама задаст правильный вопрос… если её ум, её любопытство приведут её к верному ответу… я не стану ей мешать. Я не буду ни подтверждать, ни опровергать. Но я и не стану особенно усердствовать, чтобы скрыть улики. Пусть узнает. В его глазах вспыхнула искра чего-то нового — не просто азарта, а глубочайшего, почти научного интереса. — Мне любопытно, Хаскер. Что она сделает с этим знанием? Как это изменит её взгляд на меня? На себя? На этот город? — Он тихо рассмеялся. — Это будет куда увлекательнее, чем любая охота. Настоящий эксперимент. Хаск молча переваривал сказанное, и на его лице боролись недоверие и вынужденное признание. Он снова потянулся к бутылке, но на этот раз просто провёл по ней пальцами, словно ища опоры. — Ладно, допустим, ты её не прирежешь, — сдался он, наконец выдохнув. — Но ты действительно думаешь, что она просто… проглотит это? Узнав, что ты маньяк? Аластор взглянул на него с лёгким разочарованием, словно учитель на отстающего ученика. — Хаскер, Хаскер… — покачал он головой. — Когда ты, наконец, перестанешь видеть в ней хрупкую фарфоровую куклу? Ты же сам её видел. Ты сам говорил о «семейном безумии» Магне. Она не наивная девица из пансиона. Шарлотта выросла в тени империи, построенной на крови и власти. В её жилах течёт лед и сталь. Ты сам был свидетелем её… решительности. Он сделал паузу, давая бармену вспомнить сцену с Севиафаном, тот холодный, безжалостный гнев, что исходил от хрупкой блондинки. — Чарли не сильно отличается от меня, — заключил Аластор, и в его голосе прозвучала не насмешка, а констатация факта. — Разве что пока не пачкает руки лично. Но потенциал… о, потенциал очевиден. «И в этом её прелесть», — промелькнуло у Аластора в голове. Она была не жертвой, не зрителем. Она была потенциальным соучастником, человеком, способным понять глубину его натуры, потому что и в ней самой таились подобные бездны. — Мы беседовали о Карателе, — продолжил он вслух, возвращаясь к своему виски. — Ещё до того, как всё это началось. И знаешь, что она сказала? Она не испытывает к нему страха. Не считает его существование чем-то чудовищным или бессмысленным. Она видит в нём… санитара. Необходимый элемент экосистемы. Так что нет, — он с лёгкой усмешкой встретился взглядом с Хаском, — я не думаю, что она упадёт в обморок или побежит за помощью к отцу. Удивление? Возможно. Но не шок. И уж точно не страх. Хаск слушал, и его собственные воспоминания начинали подтверждать слова Синнера. Он видел ту самую сталь в глазах Шарлотты, когда она разбиралась с Мимзи и младшим Фон Элдричем. Слышал ледяные нотки в её голосе, когда она говорила о делах семьи. Да, она была вежлива, элегантна, но под этой оболочкой скрывалось нечто… иное. Что-то, что делало её способной если не принять, то хотя бы понять того, кто сидел перед ним. — Блять, — тихо выругался бармен, потирая переносицу. — Вы оба ебнутые. Ты — понятное дело. Но и она… — Он с трудом в это верил, но вынужден был признать. — Если она и вправду догадывается и всё равно вот тут вертится… да, с головой у неё тоже не всё в порядке. Наследственность, блядь. Или просто… — он не нашёл подходящего слова, лишь развёл руками. «Или просто она нашла того, кто говорит с ней на одном языке», — мысленно закончил за него Аластор. Он не видел в этом «безумии» ничего плохого. Напротив, это было знаком принадлежности к иной, высшей породе людей — тех, кто не ограничен условностями и видит мир таким, каков он есть: жестоким, сложным и бесконечно интересным. — Так что не трать свои нервы понапрасну, друг мой, — с лёгкой насмешкой произнёс Аластор. — Всё идёт своим чередом. И какой бы ни была развязка… она обещает быть невероятно увлекательной. Хаск, всё ещё не в силах до конца принять эту новую реальность, смотрел на Аластора с выражением глубочайшего недоумения. Он видел перед собой человека, который годами выстраивал вокруг себя неприступную крепость из отстранённости и контролируемой ярости. И вот теперь эта крепость, казалось, дала трещину, и сквозь неё проглядывало нечто совершенно иное. — Ладно, с её «потенциалом» и «сталью» я, может, и соглашусь, — пробурчал он, снова хватаясь за бутылку, на этот раз чтобы налить себе ещё. Рука его дрожала, и джин плеснул на стойку. — Но я до сих пор не въехал в главное. Ты. Ты, блять, который на дух не переносит чужих прикосновений. Который считает всех людей говорящим мусором. Который… — Он замолчал, с трудом подбирая слова. — Почему, Синнер? Почему именно она? Почему ты, чёрт возьми, решил вдруг поступиться всеми своими… правилами? Аластор слушал его, и на его лице не было ни раздражения, ни гнева. Лишь та же загадочная, отстранённая улыбка. Он отпил последний глоток виски и аккуратно поставил пустой стакан на стойку. — Мне любопытно, — ответил он просто, и в этом слове не было ни капли его обычной язвительности. Оно прозвучало как окончательный и исчерпывающий вердикт. «Любопытно», — мысленно повторил он. Да, это было единственное слово, которое хоть как-то описывало тот клубок новых, незнакомых ощущений. Любопытно, что она думает. Любопытно, как отреагирует. Любопытно, каково это — чувствовать её кожу под своими пальцами, слышать её смех, наблюдать, как в её глазах вспыхивает тот же огонь, что пылает в нём самом. Это был самый сложный, самый опасный и самый увлекательный эксперимент в его жизни. Хаск фыркнул, но в его фырканье уже не было прежней злости, лишь усталое непонимание. — Любопытно, говоришь… — он покачал головой. — Может, сначала тебе и было любопытно. Но сейчас-то… Синнер, да посмотри же на себя. Ты не просто «любопытствуешь». Ты… — Бармен замялся, снова ощущая, что переступает незримую черту, но на этот раз рискнул. — Ты к ней привязался. По-настоящему. И это видно за версту, хоть ты и прячешься за своей ухмылкой. Слова повисли в воздухе. Аластор не ответил сразу. Он медленно снял очки и принялся протирать их платком, его взгляд стал отсутствующим. На несколько секунд в его позе появилась тень той самой уязвимости, о которой говорил Хаск. Но щёлкнул невидимый переключатель. Он водрузил очки обратно на переносицу, и когда его взгляд снова встретился с взглядом бармена, в нём не осталось и следа задумчивости — лишь холодный, отполированный до блеска огонь. — Дорогой Хаскер, — его голос снова приобрёл ту бархатную, ядовитую сладость, что так хорошо была знакома бармену. — Кажется, наша короткая экскурсия в мир откровений подошла к концу. Ты получил свои ответы. Не стоит злоупотреблять гостеприимством. Он плавно поднялся со стула, поправил идеально сидящий пиджак. Вся его фигура излучала окончательность. Вопрос был закрыт. Обсуждение — окончено. — А теперь, — Аластор улыбнулся своей самой широкой, самой неестественной улыбкой, в которой не было ни капли тепла, — я полагаю, мне пора. Предстоящий визит требует… подготовки. И размышлений. С этими словами он развернулся и направился к выходу, его шаги были бесшумными и уверенными. Он оставил Хаска одного с его неразрешёнными вопросами, полупустой бутылкой джина и гнетущим предчувствием, что игра уже давно началась, а ставки в ней стали выше, чем он мог себе представить. Хаск смотрел, как бесшумная тень Аластора растворяется в проходе на лестницу в бутик, и только тогда позволил плечам по-настоящему обвиснуть. Тяжесть происшедшего разговора давила на него, как физическая гиря. Он понимал, что только что получил ответы, которые породили ещё больше вопросов, куда более страшных. Он понимал, что Аластор не солгал. Во всяком случае, не полностью. Эта неестественная, почти болезненная искренность, с которой тот говорил о Шарлотте, не была игрой. Это было хуже. Это было признанием в том, что в его выхолощенном, упорядоченном аду появилась аномалия. Живая, дышащая, способная нарушить все его законы. И Хаск понимал, что сам Аластор до конца не осознавал масштабов произошедшего с ним. Он прятался за словом «любопытно», как за щитом, но бармен видел то, что было за ним. Видел ту самую «привязанность», в которой посмел его упрекнуть. И самое ужасное было в том, что, по меркам Аластора, это, вероятно, и была правда. Какая-то уродливая, извращённая форма привязанности, которую его разум отказывался назвать иным словом. Хаск с отвращением отпихнул от себя бутылку. Он понимал, что их хрупкая, отлаженная экосистема рушится. Аластор Синнер, предсказуемый в своей жестокости, холодный убийца с чёткими правилами, вдруг начал действовать исходя из чего-то нового. Из чувств. И это делало его в тысячу раз опаснее. Опаснее для самого себя, для Шарлотты, для всех, кто был рядом. Бармен с мрачной ясностью осознавал, что предстоящая встреча в Слайделле — это не просто разговор двух сильных личностей. Это была ловушка, расставленная вокруг этой новой, хрупкой аномалии. Люцифер Магне, без сомнения, почуял угрозу. И он не стал бы разбираться в тонкостях чувств маньяка-радиоведущего. Он действовал бы просто и эффективно: либо сломает Аластора, либо уничтожит. И самое чёрное, самое циничное понимание, которое медленно кристаллизовывалось в душе Хаска, заключалось в том, что, возможно, Эдем был прав. Возможно, смерть Аластора была бы самым чистым и простым решением для всех. Для города. Для Шарлотты. Для него самого. Но мысль об этом вызывала у него не облегчение, а лишь глухую, яростную досаду. Потому что Хаск понимал ещё одну простую и ужасную истину: этот «ебаный психопат» был своим психопатом. И он, Хаск, уже много лет был частью этой тёмной механики, и мысль о том, что кто-то придёт со стороны и сломает его отлаженную машину, вызывала в нём не страх, а почти что протест. Он с силой провёл ладонью по лицу, смазывая усталость и пот. Впереди было воскресенье. И он, хоть и проклинал всё на свете, уже мысленно готовился к худшему. К тому, что ему, возможно, снова придётся доставать свои тряпки и химикаты. Только на этот раз — чтобы убирать последствия не очередного «правосудия» Карателя, а крушения целого мира, который они с Аластором так старательно выстраивали все эти годы. Хаск вспоминал их первую встречу с Синнером так же часто, как и проклинал тот день. Воспоминание это было похоже на старый шрам — давно затянувшееся, но ноющее при смене погоды, напоминая о глупости и случайности, навсегда изменившей его жизнь. Тогда, семь лет назад, Джонатан Хаскер ещё носил полицейскую форму. Не из идейных соображений — черта с два, — а потому что в Новом Орлеане это была стабильная работа с неплохими «бонусами». Как и большинство копов в городе, он научился смотреть сквозь пальцы на мелкие правонарушения, брать взятки за «недосмотр» и становиться удобной тенью для тех, кто платил. Но внутри него, за слоями цинизма и усталости, существовала своя, выстраданная черта. Убийцы, насильники, отбросы, ломающие жизни просто так — с ними он не работал. Это было его единственное правило, его личный рубеж, за который он не переступал, даже несмотря на щедрые предложения. Аластор Синнер в те дни был лишь одним из многих радиоведущих — перспективным, с приятным голосом и растущей, но пока скромной аудиторией. Его имя ещё не гремело в эфире, не вселяло уважение и трепет у слушателей. А имя «Каратель» тогда только рождалось в уличных слухах. Город шептался о призраке, который наказывает тех, кого закон не смог или не захотел достать. Все жертвы — мужчины, все с отвратительной репутацией, и у всех — тот самый, жуткий фирменный знак: аккуратно зашитый рот, растянутый в немой, вечной улыбке. Именно Хаскер, тогда ещё следователь, начал копаться в этих делах. Не из рвения, а из щемящего чувства, что за этим стоит не просто бытовая жестокость. Он заметил паттерн, холодную, выверенную логику, которая не вязалась с хаотичным миром уличной преступности. Это стало для него навязчивой идеей, последней соломинкой, за которую он цеплялся, пытаясь найти в своей грязной работе хоть какой-то смысл. Он ненавидел себя, ненавидел свою работу и ненавидел этот город, но это дело… оно было другим. Сухой закон тогда еще не приняли, и Хаск часто проводил время в баре после работы, затапливая свои бытовые проблемы в скотче и джине. Он надеялся, что это дело станет его последним. Что он сможет его раскрыть, доказать что-то самому себе, а после — сдать значок и уехать куда-нибудь к черту на куличики, подальше от этой вонючей трясины. Отчасти так и произошло. Аластор нашёл его сам. Как позже понял Хаск, он был единственным в полиции, кто всерьёз воспринял эту серию убийств и пытался выстроить хоть какую-то логическую цепочку, пусть и безуспешно. Его упорство, должно быть, привлекло внимание. В один из вечеров, в одном заплесневелом баре, где отчаяние витало в воздухе гуще сигаретного дыма, к его столику подсел незнакомец. Мужчина был безупречно одет в скромный, но качественный костюм, а на его лице красовалась поразительно широкая, неестественная улыбка, которая казалась вырезанной ножом. Он заказал виски, и только тогда обратился к Хаску, даже не глядя на него. — Тяжелый день, детектив? — спросил мужчина. Его голос был отполированным, бархатным, и в нём звучала такая безмятежная веселость, что она резала слух, контрастируя с унылой атмосферой заведения. — Отвали, — буркнул Хаск, вливая в глотку очередную порцию джина. Ему было не до вежливых бесед. Незнакомец не обиделся. Он сделал небольшой глоток своего виски и повернулся к Хаскеру. Его глаза, скрытые за стёклами очков, казалось, видели всё и сразу. — Вы ведь работаете над тем делом, — продолжил он, и его тон был лёгким, почти дружеским. — Над тем, что со швами. Очень… методичная работа, не находите? Почти художественная. Хаск медленно опустил стакан. Похмельная муть в его голове мгновенно рассеялась, уступив место ледяной трезвости. Он уставился на незнакомца. Слишком много совпадений. Слишком много деталей. — А тебе-то откуда это известно? — его голос прозвучал низко и опасно. Улыбка незнакомца стала ещё шире, и в ней появилось нечто хищное. — О, детектив, в нашем городе стены имеют уши, — он сделал театральную паузу, — Позвольте представиться! Меня зовут Аластор Синнер. Я полагаю, у меня может быть взаимовыгодное предложение. Вы ищете человека, который оставляет эти… автографы. А я, — его взгляд стал пристальным, пронзительным, — я могу обеспечить вас постоянной работой. Более чистой. И куда более прибыльной, чем ваша нынешняя… должность. В тот момент Хаск еще не понимал о чем ему толкует этот странный тип, однако после непродолжительной беседы до него дошло. Он смотрел в глаза этому улыбающемуся человеку и видел в них не безумие, а холодный, бездонный расчёт. Он видел «Карателя». И он понимал, что ему предлагают не просто сделку. Ему предлагают перейти на другую сторону, стать частью этого самого «правосудия». Синнер хорошо умел аргументировать свои доводы, работал с возражениями. И тогда, пьяный, измотанный и циничный до мозга костей, Джонатан Хаскер, движимый странной смесью отчаяния, жадности и того самого, неистребимого чувства справедливости, что когда-то привело его в полицию, кивнул. Это было самое страшное и самое простое решение в его жизни. Сделка была скреплена не рукопожатием, а первым платёжом — пачкой банкнот, переданной под стойкой того самого бара. Аластор платил щедро, с холодной аккуратностью бухгалтера, ведущего учёт праведным душам. Каждая убранная улика, каждый свёрток с окровавленными тряпками, каждый намёк на информацию из полицейских рапортов, который Хаск передавал, — всё имело свою цену. И цену немалую. Это были не взятки, к которым он привык, а плата за профессиональные услуги. Аластор покупал не его молчание — он покупал его навыки, его цинизм и его способность не моргнув глазом смывать с этого мира грехи, которые сам же и вершил. Именно Хаск систематизировал их сотрудничество. Он предоставил Синнеру списки — не просто имён, а целые досье на «грешников». Насильников, оставшихся на свободе благодаря деньгам или связям; сутенёров, ломавших жизни молодых девушек; коррумпированных полицейских, покрывавших самое отвратительное. И с каждым таким списком в душу Хаска закрадывалось чёрное, неуютное понимание. Этот психопат в костюме не был хаотичным маньяком. У него был свой жёсткий, извращённый моральный кодекс. И что самое ужасное — этот кодекс во многом совпадал с той самой чертой, которую Хаск провёл для себя в полиции. Он не работал с теми, кого Аластор называл «невинными». Они с Карателем охотились на одну и ту же добычу. Разница была лишь в методах. Переломный момент наступил через несколько лет. Их странный симбиоз работал как швейцарские часы, но напряжение жизни на два фронта — полицейского днём и подручного маньяка ночью — начинало разрывать Хаска. В один из вечеров Аластор, появившись с обычной безмятежной улыбкой, задал неожиданный вопрос. — Друг мой, ты, кажется, испытываешь некоторый дискомфорт от своей нынешней занятости. — Работа есть работа, — угрюмо буркнул Хаск, закуривая. — Возможно, тебе требуется смена обстановки, — продолжил Аластор. — Как ты знаешь, после того как конгресс принял сухой закон, выпивку стало крайне трудно доставать. Одна моя… деловая партнёрша владеет одним заведением. Бутиком на вид, с определёнными развлечениями в подвале. Ей требуется бармен. Человек, который умеет держать язык за зубами и не падает в обморок при виде… нетипичных ситуаций. Место спокойное, клиентура проверенная. И платят, должен заметить, куда лучше, чем в твоём нынешнем ведомстве. Хаск сразу понял, о ком и о чём речь. Подпольный бар под бутиком Рози был легендой в определённых кругах. Быть его барменом означало не просто сменить работу. Это означало войти в самое сердце подполья Нового Орлеана. Стать частью механизма, которым управлял Эдем. Он смотрел на улыбающееся лицо Аластора и видел в этом предложении очередной расчётливый ход. Синнеру было удобнее иметь своего человека на таком важном посту. Человека, который был ему обязан. Человека, связанного с ним общей тайной. И в тот раз, как и в первый, Хаскер кивнул. На этот раз решение далось легче. Цинизм и усталость взяли верх. Он устал от двойной жизни, от вонючих переулков и продажных коллег. Бар «Riddles» был тёмным, но стабильным пристанищем. А статус бармена в заведении, пользующемся покровительством Эдема, давал определённую защиту. Пусть и самую призрачную. Так Джонатан Хаскер сдал свой полицейский значок без сожалений. Он не стал громко хлопать дверью — просто перестал выходить на работу. Его старые коллеги, получив щедрую, анонимную взятку, списали его как «выгоревшего на службе». Он переселился в маленькую квартирку над бутиком и стал тем, кем был сейчас — Хаском. Молчаливым, угрюмым барменом с глазами, видавшими слишком много, и руками, которые знали, как стереть с этого мира любые следы. Он стал частицей Эдема, не присягая ему на верность, но будучи вплетённым в его паутину через своего самого опасного и непредсказуемого клиента. Его главным секретом была не работа на криминального лорда, а работа на того, кто вершил свой собственный, ужасающий суд в тени империи Люцифера Магне. Но за все годы работы бок о бок с Аластором, между ними возникла странная, невысказанная динамика, далёкая от обычных отношений босса и подчинённого. Аластор никогда не требовал к себе подобострастия или особого обращения. Его правила были просты, как отточенный клинок: не задавать лишних вопросов, не вторгаться в его личное пространство и исправно выполнять свою работу. Хаск соблюдал эти требования с мрачной эффективностью, и за это ему была дарована некая свобода — возможность иногда, очень редко, переступать черту в их странных, больше походивших на вынужденное сожительство отношениях. На язвительные замечания, на ворчание, на откровенное «пошёл ты» после особенно грязной работы. Аластор в такие моменты не взрывался, не угрожал. Он ограничивался ледяным предупреждением, взглядом, в котором на мгновение вспыхивала та самая, первобытная опасность, — и этого всегда хватало, чтобы Хаск отступал, ворча себе под нос. Если бы кто-нибудь спросил Хаска, как он относится к Аластору Синнеру, тот не смог бы дать точного ответа, даже напившись в стельку. Это была смесь из раздражения, привычки и странного, глубоко запрятанного уважения. Синнер был психом, безумцем в самом точном смысле этого слова. Безжалостным, пугающим в своей хищной педантичности и леденящем цинизме существом. Но при этом его безумие было холодным, математическим. Он никогда не выходил из себя, не терял контроля, не позволял эмоциям затмить рассудок. В этом была своя, извращённая надёжность. Ты всегда знал, чего от него ждать: безжалостной эффективности. Были моменты, которые совершенно не вписывались в образ хладнокровного монстра. Аластор щедро платил, причём суммы всегда были больше оговоренных. Однажды, когда Хаск слег с жестокой лихорадкой, на его пороге появилась безупречно одетая фигура с сумкой дорогих лекарств и бутылкой выдержанного виски — «для укрепления духа», как пояснил Синнер со своей обычной улыбкой, не заходя внутрь. Это не была забота в человеческом понимании, скорее — прагматичная защита ценного актива. Но даже это в их мире значило немало. Самым ярким примером стала история с Ниффти Грин. Когда Аластор привёл в бар юную, жизнерадостную рыжеволосую девушку, Хаск ожидал худшего. Но вместо этого Синнер проявил неожиданную, почти отеческую опеку. Он представил её как свою протеже, строго оговорив сферу её обязанностей и пределы допуска. Ниффти помогала с уборкой, но была намеренно ограждена от самых мрачных деталей их деятельности. Аластор следил, чтобы она не видела худшего, чтобы её руки не касались самых жутких свидетельств его «работы». Он защищал её с той же методичностью, с какой планировал убийства, и в этом была та самая, неуловимая трещина в его ледяной маске. Так что для Хаска Аластор Синнер оставался неразрешимой загадкой — психопатом, с которым его связывали годы опасного симбиоза, чудовищем, которое иногда проявляло подобие заботы, и единственным постоянным элементом в его собственном, погружённом во тьму существовании. Ненавидеть его было бесполезно, бояться — уже привычно, а доверять — невозможно. Но и представить жизнь без этого вечно улыбающегося, непредсказуемого хаоса было уже нельзя. Но теперь к этому всё ещё нерешённому уравнению под названием «Аластор Синнер» добавлялась новая, не менее сложная и взрывоопасная переменная. Шарлотта Магне. Хаск пусть и видел в Синнере трещины и до этого — те редкие моменты странной заботы о Ниффти, его педантичную верность своему кодексу, даже эту чёрную, извращённую честность в их договорённости. Но теперь эти трещины превращались в настоящие пропасти, зияющие чёрные дыры, угрожающие поглотить всю выстроенную с таким трудом реальность. Потому что за всем этим стоял один простой, чудовищный факт: Аластор Синнер, хладнокровный психопат, был способен на привязанность. Настоящую, глубокую, человеческую. И не к безобидной протеже, а к женщине, чья судьба была сплетена с самой могущественной тёмной силой в городе. И, как бы абсурдно это ни звучало, пройдя через годы их опасного симбиоза, Хаск был уверен: радиоведущий, которого он знал все эти долгие годы, не просто испытывал любопытство или временную одержимость. Нет. Это было нечто большее. Глядя на ту странную, непривычную мягкость в его глазах, на эту готовность рисковать всем своим выстроенным миром, на ту одержимость, с которой он произносил её имя… Хаск с ужасом понимал: Аластор, кажется, влюбился. Это осознание было новым, абсолютно чуждым и до жути опасным. Оно переворачивало все известные ему правила. Любовь была хаосом. Она была непредсказуемой. Она заставляла самых умных людей совершать глупости, а самых осторожных — идти на неоправданные риски. Аластор, движимый холодным расчётом, был опасен, но предсказуем. Аластор, движимый чувствами… он становился непредсказуемым снарядом, летящим неизвестно куда и способным взорваться в любой момент. И теперь оставалось лишь лелеять слабую, призрачную надежду. Надежду на то, что младшая Магне действительно настолько же чокнутая, как и сам Аластор. Что под её внешностью наследницы и её изящными манерами скрывается та самая сталь, способная выдержать тяжесть его сущности. Что она не сломается, не побежит, не предаст, когда — не «если», а именно «когда» — перед ней во всей своей ужасающей полноте предстанет правда о том, кем он является на самом деле. Но будущее никогда не бывало кристально ясным. Оно всегда было туманным, полным неопределённостей. А в ситуации с Аластором Синнером будущее не было просто мрачным. Оно представляло собой вечное минное поле, где каждый следующий шаг мог стать последним. И Хаск, хоть и проклинал свой выбор каждый день, теперь был вынужден идти по этому полю вместе с ним, с затаённым дыханием ожидая того рокового взрыва, который, он чувствовал, был уже не за горами. С этими мрачными мыслями, бармен вновь тяжело, с хрипом выдохнул, словно пытаясь вытолкнуть из груди накопившуюся тяжесть. Он снова поднял бутылку и сделал протяжный, обжигающий глоток прямо из горлышка. Дешёвый джин обжёг горло, но не смог прогнать холодок, засевший глубоко внутри. Он скривился, исказив своё и без того угрюмое лицо в гримасе, выражавшей одновременно отвращение, усталость и то самое, чёртово, вымученное участие. Его взгляд, затуманенный алкоголем и тревогой, устремился в ту сторону, где всего несколько минут назад растворилась бесшумная тень его босса. В полумраке бара его тихий, хриплый голос прозвучал особенно довольно отчётливо, обращённый к самому себе, к стенам, к несправедливому миру, который снова подкинул ему очередную проблему. — Гребанный псих, — просипел Хаск, с силой ставя бутылку на стойку. Стекло звякнуло о дерево, едва не треснув. В этих двух словах заключалось всё: годы опасного симбиоза, привычное раздражение, чёрный цинизм и та самая, неистребимая связь, возникшая между палачом и тем, кто убирает за ним следы. Он помолчал, глядя в пустоту, и затем добавил уже тише, но с той же железной, брюзгливой искренностью, что была его визитной карточкой: — Только не сдохни завтра. Я не хочу оттирать твою кровь от пола в чьём-то особняке. Это не было пожеланием удачи. Это не была молитва. Это была констатация факта и предельно циничная форма заботы, единственно возможная между ними. Потому что мир, в котором Аластор Синнер внезапно «сдохнет», был миром, где работа для Хаска не заканчивалась, а лишь становилась в тысячу раз опаснее и отвратительнее. И в этом кривом, уродливом мире их партнёрства, это, пожалуй, было самым честным признанием в том, что этот «гребанный псих» стал неотъемлемой, хоть и абсолютно безумной, частью его существования. *** Вернувшись домой, Шарлотта Магне провела весь субботний день за работой. На кухонном столе, под мягким светом лампы, были аккуратно разложены папки с отчётами, сводки по поставкам и балансовые ведомости империи «Эдем». Но цифры плясали перед глазами, не желая складываться в стройные колонки. Ручка в её руке замирала над бумагой, оставляя кляксы, пока её сознание, словно непослушный щенок, снова и снова убегало в одно и то же русло. Воспоминания накатывали волнами, тёплыми и навязчивыми. Светский вечер с его музыкой и церемониями, то, что было после. Глубокие сумерки в его спальне, где пахло старыми книгами, дорогим табаком и чем-то неуловимо чужим, что было теперь и её. Прикосновения его длинных, ловких пальцев, исследующих её кожу с почти хирургическим любопытством и неожиданной нежностью. Голос, тот самый бархатный, знакомый всему Новому Орлеану по радио, звучавший тихим, сокровенным шёпотом у самого уха, произносящий только её имя с такой интонацией, от которой по спине бежали мурашки. И его тело — жилистое, зашраммированное, незнакомое и пугающе притягательное в своей абсолютной, мужской реальности. Шарлотта отложила ручку и откинулась на спинку стула, закрыв глаза. Она не могла сдержать широкой, смущённой улыбки, которая растягивала её губы и заставляла щёки гореть. Это было глупо, непрофессионально и совершенно восхитительно. Весь её мир, обычно такой чёткий, структурированный и предсказуемый, внезапно перевернулся с ног на голову одним-единственным человеком. Все её мысли, как верные спутники, вращались вокруг Аластора Синнера. Не вокруг радиоведущего. И даже не вокруг того загадочного, опасного человека, чью истинную сущность она лишь смутно угадывала. А вокруг Аластора. Просто Аластора. Того, кто смотрел на неё без привычной маски, с открытым, почти уязвимым выражением в карих глазах. Того, кто пел с ней дуэтом на своей кухне, и в этот момент был просто человеком, а не загадкой. Она думала о том, как он вёл себя с ней — с дочерью Люцифера Магне. Не с подобострастием, не со страхом, а с вызовом, с интересом, с тем самым холодным, язвительным любопытством, которое так цепляло её с первой встречи. Он видел в ней не просто наследницу, не ценный приз, а равного собеседника. А может, даже и больше. Мысль о свежем шве на его боку на мгновение омрачила её улыбку, но не страх, а острое, жгучее любопытство. Она не спрашивала. Он не говорил. Между ними возникло молчаливое соглашение, хрупкое и полное напряжения. Она знала, что за этим скрывается нечто тёмное, возможно, даже чудовищное. Но вместо того чтобы отшатнуться, она чувствовала лишь ещё большее влечение. Потому что в его тьме она смутно узнавала отголоски чего-то знакомого, чего-то, что жило и в ней самой — того самого «наследственного безумия», той тени, что всегда была частью семьи Магне. Шарлотта снова вздохнула. Она должна была работать. Быть наследницей. Быть сильной. Но внутри всё пело и ликовало от одного-единственного, простого и невероятно сложного осознания: Аластор Синнер был в её жизни. И каким бы опасным ни было будущее, оно было желанным. Да, она видела шов. Чёткий, аккуратный, свежий шов на его боку, скрытый под безупречной рубашкой. И да, она видела, каким Аластор стал в тот миг, когда Севиафан схватил её за руку. Это была не просто холодная вежливость или язвительное предупреждение. Это было нечто гораздо более примитивное и стремительное. Мгновенная перемена, будто сдернули бархатный занавес, а за ним оказалась закалённая сталь. Она действительно не могла игнорировать эти знаки. Слишком откровенная демонстрация со стороны человека, который обычно предпочитал оставаться тенью, кукловодом, дергающим за невидимые ниточки. А шов… шов был вещественным доказательством, физическим воплощением той скрытой жизни, которую он вёл. И теперь её мысли, словно игла на заезженной пластинке, вернулись к тому вечеру, когда они были в её доме. К тому моменту, когда страсть достигла пика, её тело было готово отдаться ему полностью, а он… он остановился. Тогда она подумала о его возможной неопытности, о его странной, болезненной щепетильности. Но теперь, с этим знанием о свежей ране, всё складывалось в другую, гораздо более тревожную картину. Он остановился, потому что боялся, что я почувствую шов. Увижу. Задам вопросы. Значит… тогда, в ту ночь, рана была совсем свежей. Только что нанесённой. Мысль была холодной и тяжёлой, как речной камень. Что именно случилось? Почему у него рана в боку? За всё время знакомства с Аластором у Чарли сложилось твёрдое впечатление, что Синнер — существо сугубо вербальное. Его оружием были слова, насмешка, ледяная вежливость, способная уничтожить оппонента без единого физического контакта. Он был воспитан, аристократичен в своей жестокости, он предпочитал смотреть, как его жертвы сами себя уничтожают в тщетной попытке противостоять его уму. Но то, как он вёл себя с Севиафаном… это было иное. Это не было словесным фехтованием. Это был короткий, тихий приказ, произнесённый с такой абсолютной, неоспоримой властью, что даже её, Чарли, на мгновение пронзил холодный страх. В его глазах, обычно скрывавшихся за стёклами очков, вспыхнул не просто гнев, а нечто первобытное и хищное. В его улыбке в тот миг не было ни капли игры — только обещание боли. Она чувствовала это всем существом — если бы Севиафан не отступил, Аластор не стал бы тратить слова. Он применил бы силу. И сделал бы это с той же безжалостной эффективностью, с какой он делал всё остальное. Он был опасен. Не только своим острым языком, но и физически. И эта рана — свежая, боевая — была прямым тому подтверждением. Шарлотта медленно выдохнула, отодвигая отчёт в сторону. Она смотрела в окно на темнеющие кроны магнолий, но видела не их, а его лицо — то самое, с той новой, пугающей и невероятно притягательной мрачной решимостью. Он был загадкой. Опасной, кровавой загадкой. И вместо того чтобы бежать, она чувствовала, как её любопытство разгорается с новой силой. Ей нужно было знать. Что скрывается за улыбкой радиоведущего? Кто этот человек, который одним взглядом может заставить отступить такого, как Севиафан Фон Элдрич, и который носит на своём теле следы битв, о которых никто не знал? Размышления зашли в тупик, упираясь в отсутствие фактов. Шарлотта, откинувшись на стуле, перенесла анализ с его тела и поступков на их прошлые беседы. Она мысленно перебирала их диалоги, как бусины на нитке, пытаясь найти ту самую, треснувшую, что могла бы всё объяснить. Аластор был членом общества. По его собственным словам, он был инвестором. Вероятнее всего, его ввела в круг Эдема Рози. Они были давними друзьями, и Рози, номинальная владелица бара «Riddles», была как раз тем связующим звеном, которое могло предоставить доступ. Но зачем? Просто так, по дружбе, в Эдем не пускали. Каждый член общества был либо активом, либо инструментом. Либо отцу был нужен ещё один влиятельный голос в медиа, — размышляла она, — человек, который в случае чего сможет замять скандал, повернуть общественное мнение в нужную сторону. Или… Или у Аластора были иные навыки, о которых он не упоминал. Навыки, которые могли быть полезны криминальному лорду. Но какие? Он был радиоведущим, пусть и талантливым. Что ещё он мог предложить? Мысль спросить об этом у отца напрямую была соблазнительной. Люцифер Магне наверняка знал всё о каждом члене своего общества. Но тут же в её сознании возникла этическая преграда. Пойти к отцу за досье на человека, с которым у неё были… что бы это ни было? Это казалось предательством. Нарушением тех неписаных правил, что начали складываться между ней и Аластором. Он доверял ей — своей молчаливой терпимостью к её любопытству, своей готовностью пускать её всё ближе. Спрашивать у отца значило обойти его, проявить неуважение к их хрупкому, только зарождающемуся доверию. Нет, — решила она. — Пока нет. Стоит продолжить наблюдения. И она снова углубилась в анализ их прошлых разговоров, выискивая что-то, что раньше ускользало от её внимания. И вдруг, словно вспышка, в памяти возникло несколько конкретных бесед — их разговоры о Карателе. Раньше его вопросы казались ей лишь проявлением эксцентричности, свойственной всему, что делал Аластор. Но теперь, через призму новых подозрений, они обрели иной, куда более личный оттенок. Он не просто интересовался её мнением. Он будто задавал наводящие вопросы. Словно проверял её. Словно пытался понять, где пролегают границы её терпимости, как далеко она готова зайти в своём одобрении или осуждении. Что, если он знаком с Карателем? — промелькнула у неё ледяная, почти невероятная мысль. — Что, если он… знает его лично? А что, если… Она резко оборвала саму себя, не решаясь додумать эту мысль до конца. Но она уже висела в воздухе, тяжёлая и неумолимая. Его вопросы тогда казались абстрактными, философскими. Теперь же они выглядели как зондирование почвы. Словно он, зная правду о себе, пытался заранее предугадать её реакцию. Словно спрашивал: «Что ты сделаешь, Чарли, если узнаешь, что Каратель и я — одно лицо? Испугаешься? Отшатнёшься? Или… примешь?» Шарлотта медленно подняла глаза, уставившись в пространство перед собой. Внезапно все пазлы — его сила, его скрытность, его рана, его странный, личный интерес к маньяку-призраку — начали сходиться в одну, чудовищно неправдоподобную, но единственно логичную картину. Он не просто знал Карателя. Он интересовался её мнением о самом себе. Все эти обрывки, все намёки и странности — его сила, его рана, его проницательные вопросы о Карателе — сходились в одной точке, заставляя её думать, что… Нет. Мысль была настолько чудовищной, настолько невероятной, что её разум на мгновение отказался её обрабатывать. Это было невозможно. Слишком театрально, слишком безумно. Да не может этого быть. Она попыталась отбросить эту идею, как абсурдную фантазию, но она, словно заноза, засела глубоко в сознании. Она начала снова и снова перебирать факты, уже не как случайные совпадения, а как улики. Аластор Синнер — харизматичный радиоведущий, чей голос знает каждый в Новом Орлеане. Каратель — призрачный маньяк, наводящий ужас на преступный мир. Два полюса. День и ночь. Но что, если это не два человека? Что, если это две стороны одной медали? Маска и то, что скрывается под ней? Аластор Синнер — Каратель? Сопоставляя факты, Чарли с холодной, почти пугающей ясностью осознавала, что эта безумная гипотеза… имеет право на существование. Более того, она была до ужаса логичной. Она объясняла всё: его силу, его уверенность, его свежую рану, его знание тёмных сторон города и его личную, почти одержимую заинтересованность в её мнении о «санитаре». Уверенности не было. Никакой. Это могла быть просто игра её воображения, разогретого чувствами и подозрениями. И тогда она задала себе самый главный вопрос: как она к этому относится? Страх? Нет. Отвращение? Тоже нет. Вместо этого она почувствовала нечто иное — острый, почти болезненный интерес. Иронию ситуации, которая заставляла её губы растягиваться в странной, задумчивой улыбке. Это было бы… чертовски забавно. И невероятно интересно. Если это вдруг окажется правдой, то перед ней откроется не просто новая тайна, а целая вселенная. Она получит ключ к самой сокровенной части его натуры. Сможет заглянуть в ту самую бездну, что он так тщательно скрывает. Сможет понять мотивы, логику, самую суть этого сложного, опасного и неотразимого человека. Перспектива копнуть так глубоко в его голову вызывала у неё настоящее головокружение. А если нет? Если она ошиблась, и всё это — лишь плод её богатой фантазии? Чарли тихо рассмеялась про себя. Она с лёгким удивлением поймала себя на мысли, что… расстроится. Да, она искренне расстроится, если её догадка не подтвердится. Потому что это означало бы, что реальность куда скучнее, чем тот захватывающий, тёмный и идеально подходящий им обоим сценарий, который она уже начала выстраивать в своей голове. Она снова взяла ручку, но уже не для отчётов. Она достала чистый лист бумаги и начала бесцельно выводить на нём замысловатые узоры, её ум лихорадочно работал. Ей нужны были доказательства. Не чтобы разоблачить его или остановить. Нет. Чтобы узнать. Потому что если её догадка верна, то Аластор Синнер оказывался в тысячу раз интереснее, чем она могла предположить. И её собственная роль в этой игре внезапно приобретала совершенно новое, головокружительное измерение. Одно оставалось неизменным, ясным и горьким, как крепкий кофе: она понимала, что влюблена в него. Глупо, безрассудно и бесповоротно. И в этом заключалась главная проблема. Их сделка, их изящный, циничный договор, подразумевал взаимное изучение. Интеллектуальный интерес. Любопытство к работе сложного механизма. О любви, о чувствах, о этой дурацкой, всепоглощающей нежности, что разливалась по её жилам теплом при одной мысли о нём, — речи не шло. Это было нарушением неписаных правил их игры. Шарлотта с холодной, почти отстранённой ясностью осознавала безвыходность ситуации. Она уже испытывала к нему чувства. А он, если верить её же собственным наблюдениям и поставленному диагнозу — человек, чья эмоциональная палитра ограничивалась скукой, любопытством и холодной яростью, — вряд ли сможет ответить ей взаимностью. Даже не потому что не хотел, а потому что попросту не мог. Его душа, если она у него есть, была устроена иначе. И что же она чувствовала? Не гнев, не разочарование. Принятие. Смиренную, немного печальную покорность судьбе. Она сама знала, на что шла. Сама согласилась на сделку, когда Аластор вполне прозрачно объяснил ей правила игры. Она даже не могла определить тот самый момент, когда простой интерес и острая симпатия переросли в это всепоглощающее чувство. Это случилось тихо, исподволь, как крадущаяся по комнате тень. Однако… что интересно: её аналитический ум, уже настроенный на его волну, начал подкидывать контраргументы. Она вспоминала редкие моменты. Взгляд, который он бросал на неё, когда думал, что она не видит — не расчётливый, не изучающий, а… заворожённый. Его прикосновения, которые изначально были лишь экспериментом, стали другими — более уверенными, почти собственническими, но и более бережными. Та самая «перегрузка» эмоциями после их первого поцелуя, которую он так и не смог полностью скрыть. Его мгновенная, животная реакция на угрозу со стороны Севиафана — это была не холодная защита актива, а нечто личное, примитивное. Всё это было похоже на эмоции. Настоящие, пусть и искажённые, непонятые им самим. Может, она ошиблась? Может, он всё же не психопат в классическом понимании? Безусловно, Аластор был глубоко странным. Он не чувствовал так, как другие. Его отвращение к прикосновениям было патологическим. Его мизантропия и цинизм — фундаментальными. Он не испытывал вины, почти лишён сострадания и невероятно эгоцентричен. Но если к этому чёрно-белому портрету добавить все эти новые, противоречивые мазки — вспышки чего-то, что очень похоже на ревность, на собственничество, на ту самую, неподдельную уязвимость в его глазах, — то получался уже не психопат. Получалось нечто иное, более сложное. Возможно, истероидное, определённо нарциссическое… но не лишённое эмоций полностью. Просто его чувства были иными — более острыми, более хаотичными и гораздо более пугающими для него самого. В любом случае, Чарли не знала, что делать со всем этим грузом анализа и догадок. Она зашла в тупик. Логика и планы были бессильны перед лицом такого хаоса. И единственное, что оставалось, — это отпустить поводья. Перестать пытаться контролировать каждый шаг, анализировать каждое слово. Отдать контроль ему. Позволить этой лодке нестись по течению, куда бы оно ни привело. И, к своему удивлению, она понимала, что не просто смирилась с этим. Она была не против. Потому что каким бы болезненным ни было падение в будущем, какая бы боль её ни ждала, одно она знала точно: с Аластором Синнером ей не будет скучно. Это будет самый захватывающий, самый опасный и самый восхитительный провал в её жизни. И она была готова заплатить за него любую цену. Размышления, как хрупкое стекло, разбились о настойчивый, пронзительный звонок телефона. Шарлотта вздрогнула, оторвавшись от своих мыслей, и на мгновение её взгляд оставался отсутствующим, будто она возвращалась из другого измерения. Затем она медленно поднялась со стула, отложив ручку, и направилась на второй этаж, в небольшую нишу, где на резной дубовой тумбе стоял громоздкий чёрный телефон. Его трель казалась невероятно громкой в вечерней тишине дома. Каждый звонок отдавался эхом в пустых комнатах, нарушая уединение, которое она так ценила. Она протянула руку, её пальцы обхватили тяжёлую трубку. — Дом Шарлотты Магне, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, вышколено, хотя её взгляд уже блуждал в поисках серебряного портсигара, лежавшего на той же тумбе. Её пальцы нащупали прохладный металл, и это прикосновение почему-то успокоило нервную дрожь. И тогда из трубки донёсся голос. Тот самый. Отполированный, бархатный, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, которая делала его мгновенно узнаваемым. — Здравствуй, дорогая. В этих двух словах было всё: привычная, почти театральная сладость, но теперь, совсем недавно, в неё вплелась новая нота — тёплая, интимная нежность, которую он, казалось, только учился извлекать из себя. Это был не голос радиоведущего, обращённого к тысячам невидимых слушателей. Это был голос, предназначенный только для неё. Сердце Шарлотты отозвалось мгновенно — оно замерло, пропустив один, другой удар, а затем затрепетало в груди частым, сумасшедшим ритмом, как птица, бьющаяся о стекло. Вся её предыдущая аналитика, все сомнения и опасения развеялись в одно мгновение, сметённые простой, животной радостью от звука его голоса. — Аластор? — уточнила она, и её собственный голос смягчился, потеряв деловую остроту. На её губах, непроизвольно, расцвела широкая, счастливая улыбка, которую она даже не пыталась сдержать. В углах глаз заискрились лучики морщинок. В этот миг она была не наследницей Эдема, не аналитиком, разгадывающим чью-то тёмную тайну. Она была просто женщиной, чьё сердце заходилось от звонка возлюбленного. — Да, это я, — его голос прозвучал мягко, и она могла мысленно представить себе ту лёгкую, почти застенчивую улыбку, что сейчас играла на его губах. — Надеюсь, не отвлекаю от важных государственных дел? Она слышала лёгкий фоновый шум — не уличный гам, а приглушённую тишину закрытого помещения. Где-то вдали чуть позванивало стекло, будто от случайного прикосновения. — Государственные дела могут и подождать, — парировала она, бессознательно начиная ходить взад-вперёд по комнате, обвивая телефонный шнур вокруг пальца. — Отчёт уже почти готов. Остались сущие пустяки. — Рад это слышать, — в его голосе послышалось удовлетворение. Затем последовала короткая пауза, будто он собирался с мыслями, подбирал слова. — Я подумал… Если ты не против компании, я мог бы составить тебе её. Помочь… разобраться с этими пустяками. Или, по крайней мере, скрасить монотонность процесса. Шарлотта замерла у окна, глядя на своё отражение в тёмном стекле. На её лице сияла улыбка, которую она не в силах была контролировать. Он предлагал провести с ней вечер. Не в баре, не на каком-то мероприятии, а здесь, у неё дома. За работой. Это было так просто и так невероятно интимно. — Ты уверен, что готов добровольно погрузиться в скучный мир бухгалтерских отчётов? — спросила она, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкая насмешка, но сама понимала, что выдаёт себя полностью. — Это не самое захватывающее зрелище. С другой стороны провода послышался тихий, сокровенный смешок, который, она знала, был предназначен только для неё. — Дорогая Чарли, — произнёс он, и её имя в его устах звучало как самая сладкая музыка. — С тобой даже колонки цифр обещают быть увлекательнее, чем самое громкое шоу в городе. Кроме того, — он сделал небольшую драматическую паузу, — я мог бы сварить кофе. Чтобы скрасить любую скуку. Она закрыла глаза, полностью сдавшись. Мысль о том, что он будет здесь, в её пространстве, что его голос будет звучать не из телефонной трубки, а наполнять комнату, что его присутствие нарушит привычную тишину дома, была невероятно соблазнительной. — В таком случае, — сказала она, и её голос дрогнул от сдерживаемых эмоций, — я не в силах отказаться. От твоего общества… и от твоего кофе. — Прекрасно, — его голос прозвучал с лёгкой, торжествующей ноткой, будто он только что выиграл небольшую, но важную битву. — В таком случае, я не стану больше отнимать у тебя время. Прибуду в течение часа, если, конечно, это тебя устраивает. Шарлотта слышала, как на его стороне мягко щёлкнула застёжка портсигара. Она представила его стоящим у телефона, с сигаретой в длинных пальцах, и эта мысль вызвала странное чувство теплоты и ожидания. — Час идеален, — ответила она, всё ещё играя телефонным шнуром. Ей вдруг страшно не хотелось класть трубку, разрывать эту хрупкую нить, связывающую их. — Как раз успею привести в порядок последние бумаги и… привести в порядок себя. — Сомневаюсь, что тебе требуется что-либо «приводить в порядок», — парировал он, и в его тоне снова зазвучала та самая, язвительная нежность, что сводила её с ума. — Но я, конечно, не стану мешать твоим церемониям. До скорой встречи, дорогая. — До скорой, Ал, — прошептала она в ответ, и снова позволила себе эту фамильярность, зная, что он её слышит. Она медленно, почти нехотя, положила трубку на рычаги. Тишина, воцарившаяся в комнате, внезапно показалась ей оглушительной. Но теперь это была другая тишина — наполненная ожиданием. Она стояла несколько секунд, прижав ладони к горящим щекам, слушая, как бешено стучит её сердце. Затем она резко развернулась и побежала в спальню, уже составляя в голове план: какие бумаги убрать в стол, какое платье надеть, чтобы выглядеть непринуждённо, но элегантно… и успеет ли она за час справиться с этим внезапным, счастливым смятением, которое он одним лишь звонком посеял в её душе. *** Спустившись обратно в погружённый в полумрак бар и выйдя на улицу через чёрный ход, Аластор наконец поднёс к губам сигарету и зажег зажигалку. Яркая вспышка на мгновение осветила его неподвижную улыбку и задумчивые глаза. Он сделал глубокую затяжку, позволяя едкому дыму заполнить лёгкие, но сегодня даже табак не мог заглушить странное, настойчивое беспокойство. Что им двигало, когда он набрал её номер? Рационального объяснения он не находил. Это был не расчёт, не часть их «сделки». Это был импульс, глухой, настойчивый зуд под кожей, требующий снова оказаться рядом с ней, несмотря на то, что они расстались всего лишь этим утром. Мысль о том, чтобы провести вечер в одиночестве, за составлением планов или просмотром досье грешников, внезапно показалась ему невыносимо пресной. Её присутствие, её ум, её самобытность — всё это стало своеобразным антидотом от вечной скуки, что разъедала его изнутри. Синнер понимал, что Хаск, как всегда грубо и бесцеремонно, был прав. Его «любопытство» давно перешагнуло границы простого эксперимента. Он и сам осознавал это, но признаваться в этом — даже самому себе — было равносильно капитуляции. Это означало открыть брешь в своих собственных укреплениях, впустить хаос в свой строго упорядоченный мир. Она становилась наркотиком. Тем самым, единственным веществом, что могло вызвать в его выхолощенной системе настоящую, живую реакцию. А он, Аластор Синнер, всегда считавший себя вершиной эволюции, свободным от низменных зависимостей, с отвращением и восхищением понимал, что превращается в зависимого. И эта зависимость пугала его куда больше, чем любая полицейская облава или угрозы со стороны Эдема. Потому что это была война, которую он вёл с самим собой. И он с ужасом осознавал, что проигрывает её с поразительной лёгкостью. Он стоял в глухом переулке, залитый лунным светом, и чувствовал, как стены его безупречной крепости тихо осыпаются. Каждый кирпичик, тщательно уложенный за годы отстранённости, теперь трещал по швам под натиском этого нового, необъяснимого чувства. Мысль о том, чтобы увидеть её снова — не завтра, не через неделю, а сегодня, сейчас — жгла изнутри навязчивым, почти болезненным желанием. Это было сродни жажде, но не физической, а какой-то глубинной, душевной. Её голос, её смех, сама её суть стали для него тем единственным звуком, что пробивался через вечный, оглушительный гул его собственного разума. Он с отвращением наблюдал за собой, как за подопытным кроликом, отмечая симптомы своей собственной болезни. Лёгкое головокружение при воспоминании о её прикосновениях. Навязчивое воспроизведение в памяти каждого её слова, каждой улыбки. Эта глупая, непроизвольная ухмылка, появлявшаяся на его лице в самые неподходящие моменты. Слабость, — шипел в его голове холодный, привычный голос. — Опасно. Иррационально. Но другой, новый и тихий голос, настаивал: Тишина. Покой. Он швырнул недокуренную сигарету на мостовую и раздавил её каблуком резким, почти яростным движением. Ему нужно было взять себя в руки. Вернуть контроль. Эта встреча сегодня — не уступка чувствам. Нет. Это просто… продолжение наблюдения. Более глубокое погружение в уникальный феномен под названием Шарлотта Магне. Так ему было легче думать. Сделав глубокий вдох вечернего воздуха, Аластор выпрямил плечи и поправил галстук. Маска снова легла на его лицо — безупречная, улыбчивая, непроницаемая. Но внутри, под этой маской, бушевала настоящая буря. Буря, которую он тщательно скрывал ото всех, и в первую очередь — от самого себя. Он шёл на встречу с самой большой угрозой своей упорядоченной жизни. И самое ужасное было в том, что он шёл на эту встречу с радостным, трепетным предвкушением, как влюблённый юнец, а не как хладнокровный хищник. Пока его ноги несли его по улицам Нового Орлеана к дому Шарлотты, его разум, уже отточивший маску для предстоящего свидания, принялся за другую, куда более опасную задачу — анализ завтрашней встречи с Эдемом. Мысль о Люцифере Магне не вызывала в нём страха. Страх был эмоцией, а эмоции он давно приучил служить себе, а не подчиняться им. Нет, он испытывал нечто иное — холодный, острый азарт, похожий на то, что он чувствовал, выслеживая особенно скользкую жертву. Разница была лишь в масштабах. Завтра ему предстояло охотиться на самого короля джунглей. Он мысленно перебирал возможные сценарии. Попытка запугивания. Самый очевидный ход. Люцифер продемонстрирует свою власть, свои ресурсы, безраздельный контроль над городом. Он будет говорить намёками, рисовать в воздухе мрачные картины того, что случится с наглым радиоведущим, если тот не отступит. Аластор почти зевнул при этой мысли. Угрозы были скучны. Он сам был ходячей угрозой, и чужие слова, какими бы вескими они ни были, не могли его напугать. Шантаж. Вот это было бы интереснее. Попытка найти на него компромат. Но что они могли найти? Его деятельность как Карателя была безупречно зачищена, а его публичная жизнь — кристально чиста. Люцифер мог бы, конечно, попытаться использовать против него его же собственную тайну, но это была палка о двух концах — раскрытие личности Карателя вызвало бы хаос, в котором империя Эдема тоже потонула бы. Предложение. Это был самый любопытный вариант. Люцифер мог попытаться не сломать его, а купить. Предложить более выгодное партнёрство, власть, деньги — всё, что угодно, в обмен на то, чтобы он отошёл от Шарлотты. Ирония ситуации заставляла его улыбку стать чуть шире. Он, Аластор Синнер, чья воля не гнулась ни перед кем, теперь рассматривался как жених, от которого нужно откупиться. И тут его мысли наткнулись на самый твёрдый, самый неоспоримый факт во всей этой головоломке: Шарлотта. Она была не просто дочерью Люцифера. Она была его наследницей. Его слабостью. И его главной уязвимостью. Люцифер не стал бы её ломать или шантажировать. Он её любил. И это, как с удивлением осознал Аластор, было его, главным козырем. Потому что любое давление на Синнера автоматически причинило бы боль ей. А Люцифер, каким бы чудовищем он ни был, на это вряд ли пойдёт. Значит, игра будет тонкой. Очень тонкой. Он почти физически ощущал грядущую дуэль — не на ножах или пулях, а на намёках, интонациях, невысказанных угрозах и молчаливых договорённостях. Он представлял себе кабинет Люцифера, его безупречный белый костюм, его спокойный, всевидящий взгляд. И он чувствовал, как в ответ на эту картинку в нём самом просыпается не ярость, а нечто вроде… уважительного любопытства к достойному противнику. Завтра ему предстояло стоять перед человеком, который знал, по крайней мере, часть его правды. Который видел в нём не радиоведущего, а угрозу. И эта мысль была для Аластора как глоток крепкого эспрессо после долгого дня — горьковатая, но бодрящая. Он завернул за угол, и вдали показался освещённый огнями особняк Шарлотты. Мысли о завтрашней битве мгновенно отступили, сменившись другим, более насущным и куда более приятным ожиданием. Пусть Люцифер Магне строит свои планы. У Аластора же был свой собственный план на вечер. И в нём не было места ни для криминальных лордов, ни для угроз. Только для неё.