Только ты

Вечер выходного дня у них, как всегда, начинался тихо.За окнами моросил дождь — ленивый, ровный, такой, под который хочется только укутаться в плед и прижиматься друг к другу. В квартире пахло жасминовым чаем, книгами и чем-то тёплым, домашним — запахом, который Цзян Чэн давно ассоциировал с Лань Хуанем. Хуань сидел на диване, полуобняв подушку, и читал толстенную книгу в мягкой обложке. Лоб чуть нахмурен, губы расслабленно поджаты — его классическое «я полностью в сюжете». Очки сползли ниже обычного, но он не замечал. Спокойный, красивый, идеальный. А Цзян Чэн… лежал поперёк дивана, как всегда. На спине, ноги закинул на колени своему парню, листал тикток и попивал чай. Его носки были фиолетовые — Сичэнь признал поражение и перестал бороться с привычкой Чэна покупать «слишком яркие вещи». И тут в ленту влетел тот самый тренд:«Улыбнись, если хочешь другую девушку / жену». Цзян Чэн хмыкнул.Потом медленно, очень медленно повернул голову к своему благородному идеальному Хуаню…И в мозгу вспыхнула мерзкая, пакостная, абсолютно неподходящая мысль. Он приподнялся на локтях — ноги с колен, конечно, не убирая, будто так и должно быть — и сладко, почти фальшиво-приторно пропел: — Хуууаааань… Хуань, как всегда, попался.С улыбкой, мягкой и такой тёплой, отложил книгу, вытянул руку и чуть погладил Чэна по голени. — Что такое, душа моя? У Чэна даже щёки нагрелись — душа моя всегда так действовало на него, раздражало и обжигало одновременно. Но он стоически выдержал… и выдал: — Улыбнись, если хочешь себе другого парня. Сначала Лань Хуань моргнул.Потом улыбка исчезла.Потом он чуть наклонился, обхватил ладонями колени Чэна — крепко, но спокойно — и очень серьёзно спросил: — …Я настолько ужасный партнёр..? Чэн даже услышал, как у него внутри что-то хлоп — и провалилось.Он резко дёрнулся, скинул телефон куда-то в сторону и чуть не закашлялся от паники. — Да нет! Нет, Хуань, блин, я пошутил! Это тренд идиотский! Не смотри так, я не это имел в виду— Но договорить он не успел. Хуань просто подхватил его под талию — уверенно, легко, как будто Чэн был пушинкой, а не взрослым мужчиной — и перетащил к себе на колени.Чэн оказался сидящим лицом к нему, колени по бокам его бёдер, руки автоматически легли ему на плечи. Лань Сичэнь прижал его к себе, уткнувшись носом в шею, и глухо сказал: — Не говори так больше. — Его руки медленно, нежно обвили Чэна полностью, будто собирали по частям, — Мне кроме тебя никто не нужен. Ни теперь, ни когда-либо. Цзян Чэн замер.Пальцы сами собой сжали ткань на плечах Хуаня. — …дурак, — пробормотал он тише. — Я просто хотел тебя разыграть. Хуань улыбнулся в его кожу. Он подтянул Чэна ближе, так, что колени упёрлись в диван, а в живот — горячее, тяжёлое дыхание. — Я хочу только тебя. Шёпот прошёлся по шее, в самое болезненно-чувствительное место. — Только тебя я держу так… Руки опустились к его бёдрам, сжали, заставляя Чэна затаить дыхание. — Только тебя целую так… И губы легли на шею — не нежно, не мягко, а голодно, требовательно.Синяк проступил почти сразу. Чэн резко втянул воздух, пальцы сами вцепились в плечи. — Хуань… подожди, мы— — Нет. Сичэнь поднял голову, прижал его за талию, не давая даже сантиметра назад. — Ты сказал «улыбнись, если хочешь другого парня». Губы снова коснулись его кожи, но уже ниже, горячее. — Теперь я покажу тебе, чего хочу я. Он целует его так, что у Чэна дрожат колени.По линии шеи.По ключице.По ямочке между ними. Цзян Чэн выгибается, пытаясь хоть как-то держать равновесие, но Сичэнь только сильнее придерживает его за бёдра — одной ладонью, полностью закрывая их. Он тянет майку Чэна вверх — медленно, опасно, словно разматывает подарок, который и так принадлежит ему.Кожа становится открытой сантиметр за сантиметром, и каждый — пропитан теплом его поцелуев. Когда майка оказывается на полу, Чэн уже дышит рывками. — Хуань… кто тебя… — он запинается на словах, обжигая взглядом. — …разрешал быть таким? Улыбка Лань Сичэня выходит хищной, почти хладнокровной. — Ты. Он притягивает его за талию вниз, ближе, так близко, что Чэн не выдерживает и глухо стонет, зажимая зубы. — Каждый раз, когда смотришь на меня так… будто я — единственный, кто тебе нужен. Пальцы скользят на его пояс, медленно. — Каждый раз, когда зовёшь меня «Хуань». Шёпот в ухо. Горячий. Разрывающий. Чэн хотел возразить, но из горла вырвался звук, который он никогда не допустил бы среди дня — но сейчас… сейчас его держали слишком крепко, целовали слишком правильно, говорили слишком честно. Сичэнь наклоняется и целует его в губы — глубоко, властно, так, что Чэн забывает своё имя, забывает про диван, про тренд, про весь мир. Поцелуй становится рваным, влажным, почти жестоким — и именно таким, каким Чэн всегда теряет контроль.Он сам тянется, сам стонет в чужую грудь, сам выгибается, когда руки скользят под пояс, оставляя мало места для дыхания. Сичэнь отрывается от его губ только чтобы прошептать: — Посмотри на меня. Чэн поднимает глаза — влажные, расширенные, тёмные. — Вот. — Хуань улыбается едва заметно. — С таким взглядом ты спрашиваешь, хочу ли я кого-то ещё? Он снова притягивает его за бёдра, заставляя его сесть плотнее на свои колени — так, что у Чэна вырывается приглушенный, сорвавшийся стон. — Я хочу тебя. Только тебя. Поцелуй под ухо. — И сейчас я это докажу. Рука скользит вниз, под ткань, уверенно, не оставляя сомнений, что намерения серьёзные. — Здесь. Ещё один поцелуй, горячий, властвующий. — На этом диване. Он тянет Цзян Чэна ближе к себе, так, что тело отвечает само. — Пока ты не перестанешь сомневаться… Обжигающее дыхание на шее. — В том, кому я принадлежу. И дальше — только стон, только дыхание, только тёплая кожа, которой уже слишком мало, и движения, от которых Чэн цепляется за него как утопающий.И диван скрипит под ними, принимая каждое их движение, каждый поцелуй, каждый горячий шёпот, которым Сичэнь снова и снова доказывает: он любит только его. хочет только его. и принадлежит только ему.