Искушение в купе

Терренс работал на удаленном нефтяном месторождении в Северном море. Девяносто дней в изоляции, в окружении рева техники, соленого ветра и таких же изможденных мужских лиц. Женщины здесь были мифом, призраком из другого мира. Желание, сначала простое неудобство, превратилось в постоянную, глухую боль. Оно будило его по ночам, заставляя ворочаться в потной каюте, прислушиваясь к скрипу металла, который напоминал стоны. Он глушил его адскими сменами, доводя тело до изнеможения, но стоило остановиться — оно накатывало с новой силой, тупым и навязчивым, как зубная боль. Даже в душе, под ледяными струями опреснителя, не было ни секунды уединения. Слабость здесь не терпели. Терренс стискивал зубы и терпел, чувствуя, как грани его рассудка начинают крошиться. И вот — долгожданная смена. Вертолет до берега, затем — поезд до Лондона. Он сидел в купе, уставившись в окно на промчащиеся холмы, но все его существо было одной сплошной, натянутой струной. Кровь гудела в его ушах, требуя выхода. На одной из станций в его купе вошла девушка. Сумка через плечо, наушники в ушах. Короткий топ, простые джинсы, обтягивающие стройные бедра, и темные волосы, собранные в небрежный пучок. Она села у окна напротив, и в воздухе повис едва уловимый аромат — свежести, кожи и чего-то цветочного. Она не смотрела на него, уставившись в свой телефон, но для Терренса ее присутствие было физическим ударом. Он сходил с ума. Каждое ее незначительное движение — как она поправляла волосы, как ее грудь поднималась в такт дыханию — вонзалось в него, как раскаленная игла. Его член, и так не знавший покоя все эти недели, налился свинцовой тяжестью, отчаянно пульсируя в тесных джинсах. Он сидел, вцепившись пальцами в сиденье, глядя в свое отражение в стекле, но видя только ее. Изгиб ее шеи. Линию губ. Пытка длилась больше часа. Он не знал, как выдержать до конца пути. Внезапно поезд резко дернулся и с грохотом затормозил посреди поля. Свет погас и через мгновение замигал. Объявили о технической неисправности. В купе повисла тревожная тишина. Девушка встревоженно подняла взгляд от телефона, смотря в окно на пустынный пейзаж. Ее взгляд случайно скользнул по Терренсу. Он сидел, сгорбившись, его могучее тело было напряжено до дрожи, а взгляд, полный такого отчаянного, невысказанного голода, был прикован к ней. Он не мог отвести глаз. Она не испугалась. Не отвела взгляд. Она просто смотрела, и в ее карих глазах читалось некое понимание, смешанное с любопытством. Она медленно сняла наушники. — Надолго, как думаете? — спросила она. Ее голос был мягким, мелодичным. Терренс только покачал головой. Слова застряли у него в горле комком желания и стыда. Он знал, что его взгляд говорит сам за себя, что все его тело кричит о его нужде. Она заметила, как его взгляд скользнул по ее ногам, по изгибу ее талии. Она увидела, как сжаты его кулаки, как напряжена его шея. И тогда легкий румянец проступил на ее щеках, а губы тронула едва заметная, смущенная улыбка. Она не сказала ничего. Никакого предложения. Никакого явного приглашения. Но она и не отвернулась. Не сделала вид, что не замечает. Она позволила ему смотреть. И в этой тишине, в этом мимолетном, ничего не значащем для нее контакте глаз, для Терренса заключалось больше обещания и больше муки, чем в самых откровенных словах. Она просто сидела, дышала, существовала в метре от него, и этого было достаточно, чтобы его мир сузился до размеров купе, до звука ее дыхания и до невыносимой, сладкой агонии ожидания, чем же закончится эта тихая, обоюдная пытка. Тишина в купе становилась все более гулкой, наполненной невысказанным напряжением. Терренс чувствовал, как капли пота стекают по его вискам. Он был на грани, и, казалось, она это видела. Эмили наконец нарушила молчание. Ее голос был спокойным, почти материнским, но с легкой, едва уловимой дрожью. —Выглядишь так, будто тебя через мясорубку пропустили, — мягко сказала она. — Техника встала надолго. Может, стоит попробовать подремать? Хоть немного отдохнуть. Не дожидаясь его ответа, она поднялась. Ее движения были плавными и уверенными. Она щелкнула замком на двери купе, задвинув его на место. Затем потянула за шнур, и плотная штора скрыла мелькающие за окном поля, погрузив пространство в мягкий, теплый полумрак. Единственным источником света теперь был тусклый аварийный фонарь под потолком, отбрасывающий длинные тени. Внезапная интимность пространства ударила Терренса сильнее, чем любой прямой взгляд. Он сидел, не в силах пошевелиться, наблюдая, как она возвращается на свое место. Теперь они были заключены в этой маленькой, темной комнате, мчащейся в никуда. Она устроилась поудобнее, повернувшись к нему, и положила ногу на ногу. Джинсы натянулись, подчеркивая линию ее бедра. —Я Эмили, — представилась она, и на этот раз ее улыбка была более открытой, менее смущенной. — А тебя как зовут? Неужели собираешься всю дорогу просидеть, не проронив ни слова? Ее тон был легким, дружелюбным, но в полумраке ее глаза казались темнее и глубже. Она не делала резких движений, не вторгалась в его пространство. Она просто создала условия. Ловушку комфорта и уединения. — Терренс, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал хрипло, будто он не пользовался им годами. — Терренс, — повторила она, как бы пробуя его имя на вкус. — Долгая была вахта? Он кивнул, не в силах отвести от нее взгляд. Его глаза блуждали по ее лицу, по губам, которые складывались в улыбку, по изгибу шеи, уходящему в вырез футболки. Каждое ее слово, каждый жест был одновременно пыткой и бальзамом. Она вела себя непринужденно, как будто они просто два попутчика, застрявшие в поезде. Но он-то знал, что это не так. Он чувствовал это в том, как она держала паузу, в том, как ее взгляд скользил по его напряженным плечам, в самой этой нарочито созданной темноте. Она протянула ему бутылку воды. —Пей. Выглядишь обезвоженным. Их пальцы соприкоснулись, когда он взял бутылку. Краткое, мимолетное прикосновение, но его было достаточно, чтобы по его спине пробежали мурашки, а в паху все сжалось в тугой, болезненный узел. Он отпил, чувствуя, как прохладная жидкость не может погасить внутренний пожар. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — она откинулась на спинку сиденья, наблюдая за ним. — Всегда приятно помочь… уставшему путешественнику. В ее голосе снова проскользнула та самая, едва уловимая нотка. Она не делала ни одного откровенного жеста, но каждое ее слово, каждый взгляд был наполнен скрытым смыслом. Она не предлагала себя. Она просто знакомилась. Но в этих условиях, в этой темноте, под мерный стук колес, самое простое знакомство ощущалось как самое опасное и возбуждающее свидание в его жизни. И Терренс понимал, что теряет контроль с каждой секундой, проведенной в этом освещенном купе, в обществе этой девушки, которая, казалось, держала все нитки в своих руках, даже не прикасаясь к нему. Разговор тек легко и непринужденно. Эмили задавала простые вопросы — откуда он, куда едет, нравится ли ему работа. Она говорила о себе — что работает графическим дизайнером, едет навестить подругу. Это была светская беседа, но в полумраке купе, под ритмичный стук колес, каждое слово обретало двойное дно. Терренс отвечал односложно, его сознание было затуманено гулом крови в ушах и навязчивым образом ее тела, так близко расположенного к нему. — Что-то я устала, — наконец сказала она, сладко потягиваясь. Ее движения были плавными, кошачьими. — Думаю, я немного вздремну, пока мы стоим. Тебе не стоит бодрствовать, Терренс, ты выглядишь измотанным. Она наклонилась, достала из своей сумки небольшое мягкое одеяло и накрыла им себя с ног до головы, устроившись в углу у окна. Терренс видел лишь смутный контур ее тела под тканью. Потом он уловил едва заметное движение — легкое подрагивание одеяла, тихий шелест ткани. Он понял, что происходит. Под прикрытием одеяла она раздевается. Мысль об этом ударила его с такой силой, что он чуть не застонал. Его пальцы впились в сиденье. Он сидел, не двигаясь, затаив дыхание, пытаясь рассмотреть что-либо в полумраке, но видны были лишь общие очертания. Через несколько минут ее дыхание стало ровным и глубоким. Она заснула. Или сделала вид. И тогда, как будто подчиняясь его мысленному приказу, край одеяла медленно сполз с нее. Сначала обнажилась ее нога — длинная, стройная, с изящной лодыжкой. Потом одеяло спустилось еще ниже, открыв бедра, плотно обтянутые простыми черными трусиками, которые подчеркивали каждую линию ее таза. И наконец, оно упало на ее талию, открыв тонкий топ без рукавов, из-под которого выступали округлости ее груди. Топ был облегающим, и Терренс мог ясно видеть очертания ее сосков, твердых точек под тонкой тканью. Он замер, пораженный. Она лежала в полусвете, беззащитная и соблазнительная, ее тело было воплощением всего, о чем он мечтал все эти долгие, мучительные месяцы. Его рот пересох. Сердце колотилось так громко, что, казалось, оглушало весь стук колес. Его член, и так находившийся в состоянии постоянной боевой готовности, напрягся до боли, яростно пульсируя и требуя внимания. Он не мог отвести взгляд. Его глаза жадно скользили по каждому сантиметру ее обнаженной кожи — от изгиба талии до мягкой линии бедер, от нежных изгибов под коленями до тонких пальцев ног. Он видел, как ее грудь ритмично поднимается в такт дыханию, и представлял себе, как она будет чувствовать под его ладонями, как будет пахнуть ее кожа вблизи. Желание, которое он так долго сдерживал, прорвало все плотины. Оно было диким, всепоглощающим, лишенным всяких мыслей о последствиях. В этом замкнутом пространстве, в этом подвешенном состоянии между небом и землей, существовали только он, эта спящая девушка и его невыносимая, животная потребность. Он сидел, скованный этим зрелищем, его тело горело, а разум отказывался работать, подчиняясь лишь одному древнему, примитивному инстинкту. Он был на грани, и тонкая нить его самообладания вот-вот должна была лопнуть. Прошел час. Агония Терренса достигла своего пика. Он сидел в той же позе, вцепившись в сиденье, все его тело было покрыто тонкой пленкой пота, несмотря на прохладу в купе. Его взгляд, остекленевший и горящий, был прикован к спящей Эмили. Он не сводил глаз с изгиба ее бедра, с контура груди под топом, с нежной кожи на внутренней стороне бедер. Каждое ее ровное, спокойное дыхание было для него и пыткой, и наслаждением. Он боролся. Боролся с собой, с диким, первобытным импульсом, требовавшим протянуть руку и прикоснуться. Его собственная рука лежала на его бедре, и он сжимал ее так, что ногти впивались в ладонь, оставляя красные полумесяцы. Он пытался думать о чем-то другом, о работе, о чем угодно, но его мозг отказывался подчиняться, возвращаясь к образу ее тела, освещенного тусклым светом. Именно в этот момент, когда его воля была на исходе, Эмили пошевелилась. Она тихо вздохнула, ее веки дрогнули и медленно открылись. Ее взгляд, еще мутный ото сна, встретился с его горящим, полным отчаяния взглядом. Она заметила, как напряжено его тело, как дрожат его руки. А потом ее глаза опустились на себя. Она увидела, что одеяло сползло, обнажив ее почти до пояса. Она не вскрикнула, не сделала резкого движения, чтобы накрыться. Вместо этого на ее лице промелькнула медленная, понимающая улыбка. Она знала. Она знала все это время. Терренс замер. Его разум, затуманенный желанием, попытался судорожно найти оправдание. —Я… — его голос сорвался, он был хриплым и сломанным. — Одеяло… оно само… Он не смог закончить. Это прозвучало так жалко и так фальшиво, что даже он сам это понял. Он не смотрел на нее все это время, чтобы поправить одеяло. Он смотрел, потому что не мог оторваться. Эмили не сказала ни слова. Она медленно, с нарочитой грацией, подняла руку и поправила прядь волос, сбежавшую из ее пучка. Ее движение заставило мышцы ее живота плавно напрячься, и Терренс проследил за этим взглядом, сглотнув. Она видела его борьбу. Видела его стыд, смешанный с невыносимым желанием. И вместо того чтобы прикрыться, она позволила ему смотреть дальше, как будто давая ему понять, что ее это не смущает. Что, возможно, даже заводит. Терренс понял, что любое оправдание будет бесполезным. Он был пойман. Не как подглядывающий, а как человек, полностью побежденный собственной натурой. И в этом признании, в этом крахе его самообладания, была странная, освобождающая сила. Он перестал пытаться скрыть это. Его взгляд на ее тело стал еще более прямым, еще более голодным. Он больше не боролся. Он сдался. И они оба это знали. Слова Эмили повисли в воздухе, густые и сладкие, как мед. Они проникли сквозь гул в ушах Терренса и достигли самого ядра его существа, охваченного пламенем. — Я вижу, как тебе плохо, — сказала она, и ее голос был тихим, но не дрожал. В нем была странная смесь жалости и власти. — Терпеть такое — это пытка. Я… я позволю тебе прикоснуться. Терренс не поверил своим ушам. Это была ловушка. Галлюцинация. Порождение его измученной психики. Он замер, не в силах пошевелиться, ожидая, что вот сейчас все рассыплется. — Подойди ко мне, — скомандовала она мягко, но не оставляя места для возражений. Его тело подчинилось раньше разума. Он поднялся, чувствуя, как дрожат его ноги, и сделал два шага, отделявших его от нее. Он стоял над ней, громадный и неуклюжий, а она лежала, глядя на него снизу вверх, с тем же спокойным, изучающим выражением. — Кончиками пальцев, — прошептала она. — Только кончиками. Аккуратно. Медленно. Его рука, огромная и шершавая от работы, поднялась в воздух. Она дрожала. Он боялся, что одно его прикосновение оставит синяк на ее идеальной коже. Он боялся, что его грубая сила разрушит эту хрупкую, невозможную реальность. Он коснулся. Сначала ее ключицы. Кожа была прохладной и невероятно гладкой, как шелк. По его спине пробежали мурашки. Он повел пальцем вниз, к краю ее топа. Его разум был пуст, в нем остался только этот тактильный опыт — нежность под его пальцами, ее ровное дыхание и безумное, оглушительное биение его собственного сердца. — Можешь приспустить его, — разрешила она, и ее голос был чуть более хриплым. Его пальцы, все еще дрожа, подцепили край топа и медленно стянули его вниз. Ее грудь освободилась — упругая, с бледной, совершенной кожей и темно-розовыми, набухшими от возбуждения сосками. Он сглотнул, чувствуя, как слюна во рту полностью исчезла. Он не смел прикоснуться к ним. Он просто смотрел, завороженный, ведя кончиком пальца по воздуху в сантиметре от ее кожи, ощущая исходящее от нее тепло. — Ниже, — прошептала она, и ее ноги раздвинулись чуть шире, приглашающе. Его взгляд и его пальцы последовали вниз, по плоскости ее живота, к резинке ее трусиков. Он замер, ища разрешения в ее глазах. Она молча кивнула. Он зацепил пальцы за ткань и медленно, с невероятной осторожностью, стянул их вниз по ее бедрам. И тогда он увидел это. Идеально гладкую, бледную кожу ее лобка. Все было открыто ему — каждая нежная складка, каждый скрытый изгиб. Она была полностью обнажена перед ним, и это зрелище было настолько совершенным, что у него перехватило дыхание. — Теперь ты, — сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала легкая, нетерпеливая дрожь. — Сними одежду. Я хочу видеть тебя. Это было последней каплей. Разум Терренса окончательно отключился. Он не верил, что это происходит. Это был сон, самый яркий и мучительный сон наяву. Его пальцы, неуклюжие и торопливые, рванули к пуговицам его джинсов. Он с трудом расстегнул их, сбросил с себя, затем — рубашку. Он стоял перед ней голый, его мощное, покрытое шрамами и напряженными мускулами тело контрастировало с ее хрупкостью. Его член, огромный и налитый кровью, отчаянно пульсировал, ясно демонстрируя всю глубину его желания. Он сходил с ума. От ее вида. От ее разрешения. От невероятности происходящего. Он был дикарем, допущенным в рай, и единственное, что он мог сделать, — это стоять и дрожать, ожидая ее следующей команды, готовый на все, что она прикажет, лишь бы это безумие никогда не заканчивалось. Ее команда, произнесенная тихим, но властным шепотом, пронзила оглушающий гул в его ушах. —Опустись на колени. Поближе ко мне. Его тело, тяжелое и напряженное, послушно опустилось на колени на мягкий ковер купе. Теперь его лицо оказалось на одном уровне с ее бедрами. Он был так близко, что мог чувствовать исходящее от ее кожи тепло и тот самый, сводящий с ума цветочный аромат, теперь смешанный с ее собственным, естественным запахом возбуждения. Она смотрела на него сверху вниз, ее глаза были темными, почти черными в полумраке. —Ты восхитителен, — прошептала она, и ее рука коснулась его щеки, провела по линии скулы, по напряженной челюсти. — Твоя выдержка… та сила, с которой ты терпел… это так возбуждает… Ах, Терренс… Его имя на ее устах прозвучало как заклинание. Он застонал, низкий, сдавленный звук, полный всей накопленной агонии. Он был восхитителен? Его выдержка? Она не понимала. Он был на грани, его рассудок висел на волоске, и единственное, что сдерживало его от того, чтобы взять ее грубо и яростно, — это ее тихий, полный власти голос. — Води своими пальцами там, внизу, — приказала она, и ее взгляд указал на ее обнаженную промежность. — А меня… целуй. Аккуратно. Медленно. Его разум распался на две части. Одна управляла его правой рукой. Пальцы, все еще дрожа, но теперь с новообретенной целеустремленностью, коснулись ее самой сокровенной плоти. Кожа была невероятно нежной, горячей и уже влажной. Он замер на мгновение, ощущая под подушечками пальцев ее пульс, а затем начал водить ими с болезненной медлительностью, скользя по ее полным, готовым губам, едва касаясь маленького, набухшего бугорка ее клитора. В то же время он подчинился второй ее команде. Он наклонился к ее груди, и его губы сомкнулись на одном из ее сосков. Нежно, как она и велела. Он не кусал, не сосал яростно. Он просто водил губами по твердой, шелковистой коже, ощущая ее вкус — чистый, слегка соленый, опьяняющий. Его язык осторожно обводил ореолу, заставляя ее вздрагивать и издавать тихие, прерывистые стоны. Это было безумие. Абсолютное, совершенное безумие. Его пальцы, исследующие ее влажную, тайную глубину. Его губы и язык, ласкающие ее грудь. Ее стоны, смешивающиеся с его собственным тяжелым дыханием. Он был одновременно и слугой, и властителем. Он выполнял ее приказы, но каждый ее вздох, каждый ее трепет дарил ему ощущение силы, которой он никогда не знал. Он чувствовал, как ее тело откликается на его прикосновения, как она становится еще мокрее, еще горячее, и это знание сводило его с ума сильнее любого собственного удовольствия. И тогда она коснулась его. Ее рука, легкая и прохладная, опустилась на его напряженный, отчаянно пульсирующий член. Он вздрогнул всем телом, чуть не потеряв контроль. Ее пальцы обхватили его ствол у самого основания и медленно, с невыносимой нежностью, повели вверх. На острой головке его члена уже выступили прозрачные капли смазки. Она собрала их кончиками пальцев и снова повела вниз, размазывая эту скользкую жидкость по всей его длине, смазывая его, готовя. Это прикосновение, такое легкое и в то же время такое точное, было последней каплей. Его бедра непроизвольно дернулись, толкая его член в ее сомкнутые пальцы. Рычание, глубокое и животное, вырвалось из его груди. Он был на грани. Каждая клетка его тела кричала о необходимости войти в нее, заполнить ее, почувствовать ее внутреннюю теплоту. Но он ждал. Ждал ее разрешения. Потому что в этом сумасшедшем, невозможном мире, который она создала, она была богиней, а он — ее верным, исступленным поклонником. Ее слова прозвучали как приговор и как обещание. «Ложись». Терренс повиновался, откинувшись на спинку сиденья, его тело было одним сплошным напряженным нервом. И тогда она начала свою пытку. Ее губы коснулись его губ — легкий, дразнящий поцелуй. Потом она двинулась вниз. Ее рот оставлял влажные, горячие следы на его шее, на груди, на животе. Она целовала внутреннюю сторону его бедер, так близко к его пульсирующему члену, что он чувствовал ее дыхание на самой чувствительной коже. Но она обходила его, этот источник его муки. С его головки непрерывно капала прозрачная жидкость, смазывая его живот. Каждый ее поцелуй, каждый вздох приближал его к краю. Он лежал, вцепившись пальцами в обивку сиденья, его тело выгибалось, моля о контакте. И вот, когда он уже не мог терпеть, когда спазм готов был вырваться наружу, ее пальцы сомкнулись у самого основания его члена, пережимая его. Боль от сдерживания была острой и мучительной. — Нельзя, — прошептала она, и в ее голосе слышалась улыбка. Он рыкнул, инстинктивно попытавшись перевернуть ее, прижать, взять то, что так отчаянно требовало его тело. Но ее следующая фраза заморозила его. — Нет. Иначе я закричу. И сюда придут. Угроза была реальной. Мысль о том, что это прекратится, что их укромный мир будет разрушен, была хуже любой физической боли. Он замер, сдаваясь, его грудь тяжело вздымалась. Он был ее пленником, ее игрушкой. Тогда она взобралась на него. Оседлав его бедра, она медленно, с невыносимой нежностью, опустилась на его член. Он вошел в нее, и это было блаженство и агония одновременно. Ее внутренности были тугими, обжигающе горячими и невероятно влажными. Она не начала двигаться сразу. Она просто сидела, принимая его всю длину, позволяя ему почувствовать каждую содрогающуюся складку ее влагалища. Потом она начала двигаться. Медленно. С дьявольским расчетом. Каждое движение вверх было мукой, каждое движение вниз — кратким намеком на наслаждение. Она взяла его руку, поднесла к своим губам и медленно, смотря ему в глаза, облизала его указательный палец, потом взяла его в рот, посасывая с похотливой нежностью. Затем она повела его мокрым пальцем по своему телу — к соскам, к шее, и наконец, вниз, к тому месту, где их тела были соединены, заставляя его пальцы скользить по ее клитору в такт ее медленным движениям. — Терри… — стонала она, ее голос был прерывистым, ее тело покрылось румянцем. — Ах, Терри… Он лежал, полностью во власти ее ритма, его мускулы дрожали от сдерживаемой мощи. Он был на грани срыва, зверь на цепи, и цепь вот-вот должна была лопнуть. И тогда она наклонилась к его уху, ее губы коснулись мочки, и она прошептала хрипло, срывающимся от собственного возбуждения голосом: — Давай. Сорвись. Выеби меня так, как ты этого хочешь, Терри. Цепи лопнули. Глухой рык вырвался из его груди. В одно мгновение он перевернул ее, прижав спиной к сиденью. Все его сдержанность, вся выдержка испарились, уступив место чистой, животной ярости желания. Он вынул член и с силой, от которой она вскрикнула, снова вошел в нее. Его бедра двигались с неистовой, яростной скоростью, его толчки были глубокими, властными, вышибающими дух. — Да! — вскрикнула она, ее ноги обвились вокруг его поясницы, ее ногти впились в его спину. — Вот так! Давай же! Он был неумолим. Он поднял ее, поставил на колени у окна и вошел в нее сзади, одной рукой держа за шею, прижимая ее лицо к холодному стеклу. Звук их тел, сталкивающихся в бешеном ритме, ее приглушенные крики и его хриплое дыхание заполнили купе. Он чувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него, чувствовал, как она кончает, но не останавливался. Ему было мало. Он снова перевернул ее, закинул ее ноги на свои плечи и вогнал в нее на последней, запредельной скорости. Его мир сузился до этого тела, до этого влажного, горячего соединения, до ее голоса, умоляющего его кончить. И он не мог больше сдерживаться. С громким, сдавленным ревом, в котором была вся его тоска, все его отчаяние и вся накопленная страсть, он кончил. Волны оргазма выворачивали его наизнанку, его сперма горячими, мощными толчками заполняла ее, а его тело билось в конвульсиях, пока он, окончательно опустошенный, не рухнул на нее, едва дыша. Он лежал, прижавшись лицом к ее шее, чувствуя бешеный стук ее сердца, и понимал, что его прежняя жизнь, его прежнее «я» остались где-то там, далеко позади, в тумане за окном несущегося поезда. После бури наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь стуком колес и их тяжелым, выравнивающимся дыханием. Терренс лежал на спине, чувствуя, как его сердце медленно успокаивается, а мышцы горят приятной усталостью. Эмили лежала рядом, ее голова покоилась на его плече, одна рука была брошена на его грудь. Через несколько минут ее дыхание стало глубоким и ровным — она заснула. А Терренс не спал. Физическое напряжение ушло, сменившись странной, вибрирующей пустотой. Но по мере того как утихал адреналин, его разум начинал проясняться, и в него закрадывались новые, куда более сложные мысли. Голод, который только усилился. Физическая разрядка принесла лишь временное облегчение. Теперь, когда он познал вкус ее кожи, звук ее стонов, ощущение ее тела вокруг себя, простое удовлетворение уже было невозможно. Желание трансформировалось. Оно стало не просто животной потребностью, а навязчивой идеей. Он смотрел на ее расслабленное лицо, на ресницы, лежащие на щеках, и его пальцы сами потянулись, чтобы коснуться пряди ее волос. Он хотел не просто «взять» ее снова. Он хотел повторить каждое мгновение. Исследовать каждую складку ее тела уже без спешки, без безумия первого раза. Проследить, как она просыпается от его прикосновений. Этот голод был тоньше, глубже и гораздо опаснее прежнего. Она завладела им полностью. Не только его телом, но и его волей. Она видела его сломленным, отчаявшимся, диким. И вместо того чтобы испугаться, она направила эту дикость, сыграв на ней, как на музыкальном инструменте. Эта мысль одновременно унижала и возбуждала. Он, всегда державший все под контролем, отдал бразды правления незнакомке в поезде. И самое шокирующее — ему это понравилось. Он думал о том, какие еще тайные стороны его натуры она могла бы раскрыть. Он смотрел в темное окно на мелькающие огни и понимал: это временный мир. Поезд рано или поздно приедет. Двери откроются, и эта реальность рассыплется. Она станет просто девушкой из поезда, а он — просто парнем с вахты. Мысль о том, чтобы отпустить ее, причиняла почти физическую боль, острую, как нож. Эта хрупкость, это осознание скоротечности заставляло его ценить каждый ее вздох, каждое движение во сне. Пока она спала, доверчиво прижавшись к нему, в нем зародилось что-то новое — необъяснимая, иррациональная нежность. Ему хотелось притянуть ее ближе, укрыть, защитить. Но эта нежность тут же сплеталась с темным инстинктом. «Она моя», — шептал какой-то внутренний голос. Хотя он прекрасно понимал, что это не так. Она была своей, и этот поезд был ее царством, где он был лишь временным гостем. Он лежал, не в силах уснуть, слушая ее дыхание и чувствуя, как под пеплом удовлетворения тлеют новые, куда более жаркие угли. Сначала его пальцы просто лежали на ее спине, чувствуя ритмичное движение ее дыхания. Но тишина и полная власть над ситуацией разожгли в нем демона. Мысль, от которой у него перехватило дыхание, пронзила мозг: «А вдруг не проснется». Это было страшно и порочно до головокружения. Он заставил свои пальцы сдвинуться. Первое движение — медленное, едва заметное поглаживание вдоль позвоночника. Он замер, прислушиваясь. Ее дыхание не изменилось. Это придало ему смелости. Его рука поползла ниже, к изгибу ее поясницы, а затем коснулась округлости ягодиц. Кожа была идеально гладкой, упругой. Его собственное дыхание стало громче в тишине купе. Он боялся, что она услышит этот предательский звук. Испугавшись, он резко отвел руку обратно к ее лопаткам, сердце колотилось как молот. Ничего не произошло. Она спала. Желание, острее и опаснее прежнего, снова подтолкнуло его. На этот раз его пальцы поползли вперед, обходя ее плечо. Он касался ее ключицы, этой хрупкой косточки, боясь, что сломает ее одним прикосновением. Потом его пальцы, дрожа, скользнули ниже, коснулись верхней части груди. Она была теплой и невероятно мягкой. Он не дышал, когда подушечка его большого пальца, наконец, коснулась края ее ареолы, а затем и самого соска. Он был спокойным и мягким во сне. Терренс водил по нему кругами, сначала едва касаясь, потом чуть сильнее. Под его пальцем сосок начал медленно набухать, твердеть. Это непроизвольное, физиологическое ответное возбуждение свело его с ума. Его собственный член, и так находившийся в состоянии болезненной готовности, напрягся еще сильнее, посылая пульсирующие волны жара по всему низу живота. Он не мог остановиться. Его пальцы, будто одержимые, продолжили свой путь вниз. Они скользнули по ее ребрам, по плоскости живота, к краю лобковой кости. Он боялся пошевелиться, боялся даже сглотнуть. Каждый его нерв был натянут как струна. И тогда кончики его пальцев коснулись нежной, влажной от сна плоти. В тот же миг Эмили шумно выдохнула, ее все тело вздрогнуло, а бедра непроизвольно подались вперед, навстречу его прикосновению. Терренс застыл в ужасе, ожидая, что ее глаза откроются, и в них он увидит шок и гнев. Но этого не произошло. Ее дыхание снова выровнялось. Это был просто телесный рефлекс, реакция глубоко спящего тела на стимуляцию. Облегчение и новая, дикая волна возбуждения накатили на него. Она не проснулась. Ее тело отвечало ему, пока ее разум отдыхал. Не в силах сопротивляться, он наклонился и, все еще глядя на ее лицо, ловя малейший признак пробуждения, коснулся губами ее другого соска, а затем осторожно, так осторожно, провел по нему языком. Его член пульсировал так яростно, что это граничило с болью. Он был тверд, как сталь, и обжигающе горяч. Казалось, от него исходит пар — так сильно накалилось желание, сконцентрированное в одной точке. Он лежал, затаившись, с ее затвердевшим соском на своих губах и с пальцами, прижатыми к ее влажной теплоте, полностью во власти этого запретного, невыносимо интенсивного момента, балансируя на лезвии бритвы между блаженством и катастрофой. Он лежал, застыв в своем грехе, его губы все еще обжигали ее сосок, а пальцы чувствовали влажную теплоту ее плоти. Адреналин и стыд начали перевешивать опьянение от запретного. Он собрался отстраниться, чтобы проверить, не изменилось ли ее дыхание, не приоткрылись ли веки — чтобы убежать от края пропасти, на которую он сам забрался. И в этот миг все перевернулось. Ее руки, которые секунду назад безвольно лежали на подушке, молниеносно вцепились в его волосы и с силой прижали его лицо к своей груди, лишая его возможности оторваться. Одновременно ее нога плавно, но властно перекинулась через его бедро, прижимая его тело к своему. Его член, огромный и обжигающе твердый, оказался зажат между ее ляжками, упираясь головкой прямо в ее влажную, горячую промежность. Она не давала ему войти внутрь, лишь создавая плотное, мучительное трение. Он замер, парализованный. Его глаза, полные ужаса и вопрошания, встретились с ее взглядом. Она не спала. Ее глаза были чистыми, ясными и полными хищного, торжествующего огня. — А ты… извращенец, — прошептала она, и в ее голосе не было ни гнева, ни отвращения. Это была констатация факта, произнесенная с восхищенной, опасной улыбкой. Она начала медленно, ритмично двигать бедрами, создавая невыносимое трение ее полных губ и чувствительного клитора о его напряженный ствол. Мысли Терренса понеслись с бешеной скоростью. «Она знала. Она все это время знала. Она позволила мне дойти до края, чтобы теперь насладиться моим унижением». Стыд пожирал его изнутри. — Прости… я… — его голос сорвался, он пытался найти оправдание, но любое слово звучало бы лживо и жалко. — Я не мог… не смог удержаться… — Умоляю… — это вырвалось у него следующее, когда она особенно сильно надавила на него бедрами, и волна удовольствия чуть не затопила его рассудок. — Пожалуйста… позволь… Он умолял не остановиться, а позволить ему закончить начатое, войти в нее, найти покой в ее глубине. Но она лишь покачала головой, ее улыбка стала шире. Она не собиралась ничего разрешать. Она была богиней, а он — ее грешником, которому было даровано лишь касаться края ее алтаря. Она резко потянула его за волосы, заставив поднять голову, и ее губы захватили его в страстный, требовательный поцелуй. Это был не нежный поцелуй, а захват, пометка территории. Ее язык вторгся в его рот, в то время как ее бедра продолжали свои дьявольские движения внизу. Она терлась о него, как кошка, используя его член для своего удовольствия, но не давая ему ничего, кроме этой мучительной, поверхностной стимуляции. И тогда, разорвав поцелуй, она откинулась назад. Ее глаза стали холодными, как сталь. В них не осталось ни игривости, ни страсти, только чистая, безжалостная власть. Она смотрела прямо на него, продолжая тереться о его пульсирующий член, и произнесла с ледяным, отточенным как бритва тоном: — Кончи, Терренс. Это был приказ. Не предложение, не просьба. Финальная команда. И его тело, доведенное до предела часами томления, страхом разоблачения, стыдом и этим невыносимым трением, не могло ослушаться. Сдавленный, хриплый стон вырвался из его груди. Его тело затряслось в мощной судороге, бедра непроизвольно дернулись, прижимаясь к ней, и он кончил. Горячие струи его семени выплеснулись между их телами, пачкая ее кожу и его живот, бессильно стекая на простыни. Он кончил с унизительной, животной силой, не внутри нее, а на нее, как подросток, не сумевший сдержаться, полностью подчинившись ее воле. Он лежал, тяжело дыша, опустошенный и униженный, все еще зажатый в ее тисках, чувствуя, как ее тело, все еще чистое от его проникновения, медленно перестает дрожать от смеха, который она, казалось, сдерживала где-то глубоко внутри.