Кордебалет

Я всегда ненавидела театры. Слишком много пустоты, слишком много мест, где кто угодно может стоять и смотреть, даже если там никого нет. Когда-то, как только переехала в Англию, со своим бывшим парнем я посетила одно представление. Мы были одни в пустом зале, пока красивые балерины исполняли свой танец. Он смотрел на это всё слишком бездушно, а я была в восторге от их движений, от их синхронности, от их красивых балетных пачек. А после этого представления мы расстались. Он сказал мне, что я ему надоела, и спустя пару минут моего молчания просто встал и ушёл. Я осталась тогда совсем одна, смотрела на сцену, где девочки всё так же старались, и была на грани слёз, кажется. Но больше меня заботила их красота и то, что я постоянно чувствовала на себе чей-то взгляд. Но сегодня у меня не было выбора. Мы с Грегом отстали от остальных где-то между лестничным пролётом и проломленной дверью на технический этаж. Рация трещала так, что казалось, кто-то скребёт по динамику изнутри, и на «Адам-три, приём» отвечал только собственный голос, который почему-то двоился. Отлично. Нет, просто прекрасно. — Давай хотя бы ХИСы раскидаем, — пробормотала я, потому что тишина в зале давила сильнее, чем собственная нервозность. Грег лишь кивнул и щёлкнул зелёным химсветом. Его свет упал на ряды кресел, уходивших вверх, в тёмную пасть балкона. Мой попал на сцену, и я пожалела, что подняла глаза. — Блядские манекены. Штук тридцать минимум. Стоят плечом к плечу, просто ждут аплодисментов. Лица гладкие, пустые, без черт, только криво нарисованные глаза, приклеенные ресницы, и губы измалёваны красной помадой, вытянутые в нелепый бантик. Некоторые наклонены вперёд, почти что прислушиваются, а другие тянут руки, как в застывшем танце, который никто не должен видеть. — Это… что? — мой голос раздался куда тише, чем я хотела. — Кордебалет, наверное, — Грег сказал это в попытке разбавить обстановку, и это вышло слишком спокойно. Конечно, спокойно. У него и череп когда-нибудь расколется с этим спокойствием. — Чего? — я даже фыркнула. Слово звучало слишком живым для этого морга из пластика. Но было поздно, он уже направился к люку под сценой. Я осталась одна. С манекенами. С этим залом, где пол скрипит под каждым шагом, и кажется, что кто-то ступает в ответ из-за небольшого эха. Я села на одну из лавок, бросая на манекены подозрительные взгляды. — Я проверю генератор, — бросил он прежде чем исчезнуть под сценой. — Если он ещё дышит, включим свет. Не бойся, я буду рядом. Да, конечно. Не бояться. А что мне ещё, по-твоему, делать, Грег? Я всё так же смотрела на пустоту перед собой, пересчитывая манекены. Ровно тридцать шесть. Почему? Мне было вообще не до этого, потому что Грег подозрительно притих. Сцена не менялась, но мне казалось, что манекены стали ближе. Это просто свет. Просто я. Просто тишина давит так сильно, что слышно, как кровь шуршит в висках. Спокойно, Лэйн, тебе не должно быть страшно из-за пластика. Под сценой что-то лязгнуло с противным металлическим звуком. Потом послышался слабый хрип двигателя, я задержала дыхание, прислушиваясь. Если честно, мне хотелось одного: чтобы Грег скорее вылез и чтобы эти манекены перестали смотреть на меня своими пустыми лицами. Свет ударил так резко, словно кто-то влепил мне ладонью по глазам. Я зашипела и прикрыла лицо рукой, чувствуя, как привыкшие к темноте глазные яблоки болезненно сжались. В зале вспыхнули старые прожекторы со странным звуком. Они были полузамыленные, с облупившимися краями, но ещё живые, по всему видимому. Грег вылез из люка, щурясь так же, как и я. На его руках были следы смазки, на лице слишком самодовольная ухмылка. Нет, он точно говнюк. Он не может даже на секунду перестать быть слишком спокойным. — Охренеть… Работает, — сказал он, оглядываясь, пока глаза привыкали к свету. — Видимо, генератор был автономным. Он не питает здание, только это помещение. Театр, походу, делился на отдельные ветки. — Супер, — буркнула я. — Обожаю автономный хоррор. Он хмыкнул, но ничего не ответил. Мы оба стояли, пока зрение медленно возвращалось в норму, хотя всё вокруг всё ещё было слишком белым, слишком жёстким и резко отблескивало свет, который подчёркивал пыльные складки занавеса, облупленную лепнину, ряды кресел, покрытых серым налётом… и, конечно же, эти блядские манекены. Теперь они выглядели ещё хуже. Я сглотнула. Они блестели так сильно, и кажется, были покрыты лаком. Пачки на всех были настоящие, тканевые, только уже серые и скукоженные, с комками пыли. На одной разорванная сетка. На другой жёлтое пятно, похожее на старую масляную краску. — Лэйн, — начал Грег, но не успел. Где-то над сценой, в акустических динамиках, что-то щёлкнуло, потом скрипнуло, а потом засвистело так, будто ленту магнитофона перемотали через ржавый механизм. Я снова задержала дыхание. — Не… — начала я, хватая своего мужчину за предплечье. Он поспешил сесть рядом и мягко поцеловал в висок, перекидывая руку через мои плечи и прижимая к себе, чтобы успокоить. Музыка резко ударила по ушам. Раздался громкий, фальшивый, трескучий балетный аккомпанемент. Такая мерзкая смесь скрипки и заевшей плёнки, что у меня аж кожа на затылке зашевелилась, пока волосы вставали дыбом. — Грег… — прошептала я. — Ты что-то включил? — Нет, — он сидел так же неподвижно, как и я. — Оно само. Манекены дёрнулись, сначала едва заметно, казалось, что просто свет бликнул, потом сильнее. Один наклонился вперёд, другой сделал шаг, третий попытался поднять руку, и я вся сжалась. Но механизмы были старыми. Очень старыми по рамкам нашего Нового Мира, их движения были неровными, слишком рваными, а ещё издавали противный визг. Манекен в центре сделал резкий поворот, и его рука буквально отлетела, а я почти началась трястись из-за переизбытка ощущений. Она ударилась об сцену с сухим хлопком, перекатилась и упала с края вниз, в зал, и остановилась между сидениями. — Охуенно просто, — выдохнула я, вжимаясь в своего мужчину. — Презентация века. — Это было частью шоу, — пробормотал Грег, но голос у него был неуверенный. — Наверное. Технические манекены… механические тросы… всё по кругу… Музыка сменилась, тон сменился, теперь он звучал как какой-то урезанный марш. Один из манекенов зацепил соседнего, и их головы стукнулись, оставив уродливую трещину, которая пошла по пластику, делая трещину, которая была там раньше ещё больше. — Грег, — я мягко сжала его руку, пока мужчина устраивался поудобнее. — Это не просто шоу. Оно слишком… живое. Мне страшно, Грег… Мужчина мягко притянул меня к себе, прижимая мою щёку к своей груди, и мне стало спокойнее. Даже манекены выглядели не так зловеще. А как только парень прикрыл мои уши своими большими тёплыми ладонями, я совсем расслабилась. Он мне не ответил, а только смотрел на манекены, как будто не мог отвести взгляд. Я ведь тоже… Потому что теперь, когда они двигались, мне казалось, что некоторые смотрят прямо на меня. Не глазами, ибо их у них не было. А чем-то за пределами пластика. Создавалось впечатление, что внутри что-то другое. Слишком живое, и… И чем дольше длилось это странное механическое представление, тем меньше оно казалось мне угрожающим. Я перестала трястись и просто сидела рядом с Грегом, пока голова лежала у него на плече. Сначала, правда, страх всё держал горло плотной рукой, и я почти чувствовала, как он давит под кадыком. Но движение манекенов, какое бы ломкое оно ни было… становилось предсказуемым. Рывок, затем поворот корпуса. Падение руки, да, смешно, это повторилось несколько раз, и попадало в чёткий ритм произведения. Музыка всё ещё была жуткой, но она перестала быть непонятной. Треск, скрип, как фальшивит скрипка, всё это вдруг сложилось в какой-то странный ритм. Заезженная кассета всё-таки начала играть то, что должна?.. Может, он не должен звучать так мрачно, но мелодия изначального произведения угадывалась. И в какой-то момент я поймала себя на том, что… дышу ровнее, и мне становилось спокойнее. — Видишь? — тихо сказал Грег, едва двигая губами. — Это старая механика. Ничего сверхъестественного. Я кивнула, потому что впервые за последние десять минут в это поверила. Манекены двигались не хаотично, а… последовательно. Казалось, что кто-то когда-то очень тщательно продумал этот танец. Потерянный ритм старого кордебалета. Железные суставы вместо живых мышц и музыка, которая застряла в петле, но такие разные движения, которые её сопровождали. Или всё же она сопровождала их? Я смотрела и понимала в этом есть какая-то… своя логика. И когда шоу закончилось, просто оборвавшись так резко, словно кто-то тупо перерезал ленту, в зале стало тихо. Так тихо, что я почувствовала собственный пульс, который отдавал свой собственный ритм в моих висках. Я глянула на манекены — они были в такой же позе, в какой были, как только мы вошли сюда, но только многие руки всё-таки отсутствовали. Значит, их кто-то поставил обратно после предыдущего использования? — Пойдём, — Грег кивнул в сторону кулис. — Посмотрим, что тут вообще хранили. За кулисами пахло сырой тканью, деревом и чем-то сладковатым, как старые духи или даже пудра. Там, в углу, стоял стеклянный купол, покрытый тонким слоем пыли. Внутри бумаги. Разноцветные, с разными картинками, но на всех из них так или иначе были манекены. То 3D модели, то нарисованные детскими руками, то сделанные искусственным интеллектом, видимо? Они были совсем нетронуты временем, и было ощущение, что их кто-то положил туда позавчера. Я осторожно подняла купол, а тот неприятно заскрипел, Грег помог мне поместить крышку на пол, и стал рядом со мной, когда взяла верхний бланк. Пожелтевший край, машинописный текст, пометки карандашом на полях. В правом верхнем углу — подпись: Д. Стивен C. Хайес. Меня, кажись, просто током прошибло, а Грег всего лишь присвистнул. — Хайес? Тот самый? Чего он вообще забыл в театре? Я не ответила, вместо этого начала читать вслух — Проект «Ритмы Контроля» направлен на моделирование поведенческих паттернов визуальной угрозы. Использование манекенов позволяет устранить эмоциональную переоценку живых лиц. Ключевая цель — наблюдение за реакциями зрителя в условиях неявной нагрузки. Зрителя? То есть… нас? Почему-то это даже не испугало — наоборот, заставило понять, что всё это… нормально. Так и должно было быть, кто-то действительно работал над этим, трудился, и, на основе своих исследований придумал это на пару с хореографом. Это уму непостижимо! Я перевернула страницу и продолжила: — Даже при отсутствии живой труппы, механический кордебалет способен запускать у наблюдателя процессы реорганизации внимания и подавления автоматических реакций избегания. Границы между тревогой и адаптацией стираются в течение первых восьми минут просмотра гарантировано. Приходите, если не боитесь! Восьми минут? — Знаешь… — выдохнула я, откладывая бланк в сторону, и потянулась за следующим. — Оно действительно стало менее пугающим после первых минут пяти. А под конец я вообще расслабилась. — Ну да, — он пожал плечами. — Ты просто привыкла, Лэйн. Нет. Это было не просто «привыкла», и не просто «успокоилась». Это ведь было… заложено. В саму структуру шоу, в идею. Этот мужчина знал, что делал. Хайес, чёрт возьми, писал об этом, точно знал, что когда-нибудь зрители будут смотреть это не ради искусства, а ради выживания. Я взяла ещё один бланк и вчиталась. Информация на всех различалась! И чем больше я читала, тем сильнее внутри крепло это странное чувство: всё это абсолютно логично. Выглядит, может, и страшно, но это было логично. И совершенно нормально. Когда мы прошли дальше за кулисы, воздух стал другим. Стало тише, и всё пахло так по-родному, всё было пропитано чьими-то следами. — Смотри, — Грег наклонился, приподняв фонарик, пару раз щёлкнул по кнопке и, поняв, что это не работает, положил на близлежащий комод. Я посмотрела, куда смотрел он, наконец оторвавшись от бланка, и увидела, что на стене, чуть выше уровня колена, были корявые разноцветные линии. Что-то, что было нарисовано детскими руками. Я подошла и присела напротив рисунка. Провела пальцем по выцветшей фиолетовой полосе и тяжело вздохнула. Это был человечек. Без лица, со странно вытянутыми руками, но вокруг него были ещё маленькие фигурки. Солнце, дом, звезда, ромашка… Смешно нарисованная розовым цветом, а в углу красовались несколько криво закрашенных манекенов со сцены. — Здесь были дети, — сказала я почти шёпотом. — И недавно, — добавил Грег, осмотревшись и протерев комод от пыли одним пальцем. — Ну… относительно недавно, вернее. В соседней комнате висела простыня, натянутая на гвозди. Импровизированная перегородка. На полу была сложенная стопка одеял. Сбоку стояла коробка, в которой лежала треснувшая кружка, а рядом была упаковка с рассыпным чаем. Я открыла и, обнаружив совсем немного остатков чая, поднесла к носу и втянула сладковатый аромат. — Чай с бергамотом, — сказала я, сама удивившись, как уверенно прозвучал мой голос. — Пахнет до сих пор. Грег нашёл что-то на трельяже у стены и присвистнул: — Лэйн… глянь. Я закончила осматривать разные тубусы с чаем и подошла к парню, чтобы увидеть в его рука блокнот. Потрёпанный, словно его носили в рюкзаке, пока обложка из дорогой кожи не превратилась в тряпку, а страницы исписаны вручную, торопливым, неровным почерком взрослого усталого человека. «Свет опять только в зрительном зале. Генератор работает, но мы не рискуем включать весь комплекс.» «Дети просят посмотреть шоу. Оно странное, но… оно отвлекает их. Если они смотрят, они не слушают, что там снаружи.» Я сглотнула, и Грег мягко приобнял меня. Так, что я перестала бояться. Следующая страница: «Мы здесь уже двенадцатый день. Кажется, безопасно. Пока.» Дальше длинная пауза, несколько детских рисунков, пустая страница, а потом: «Пора идти.» И всё? — Странно, — произнёс Грег. — Куда? Почему? Но я уже не слушала. В углу комнаты был ещё один рисунок. Маленький листок, приклеенный скотчем к стене. Может, ребёнок хотел, чтобы его не потеряли. На нём неровными буквами: «Родители смотрели шоу 36 часов подряд. Мама сказала, что так им спокойнее, а отец выпил всё оставшееся пиво. Я всё ещё хочу домой, а Магдалина часто грустит, потому что мы оставили её игрушки дома. Я довольствуюсь своим динозавром и делюсь с ней, но она постоянно недовольна». Я почувствовала, как где-то в грудной клетке щёлкнуло. Это был не страх, это не было жалостью. Скорее это было… что-то чужое. Чувство, что я стою в месте, которое стало для кого-то домом, пусть временным, но настоящим. Было ощущение, что время здесь застыло на месте навсегда. Мне сложно было бы описать свои чувства, но я такого раньше не испытывала. Или забыла, что испытывала. Грег посмотрел на меня, но ничего не сказал. Тут не нужно было слов. Мы оба понимали: они здесь жили, выживали и однажды просто ушли. Почему? Куда? И что заставило их оставить всё вот так? Грег мягко поцеловал меня в макушку, когда заметил, что я слишком долго смотрю в одно место, и отложил блокнот, пока я не повернулась, чтоб мягко поцеловать его в губы и спрятаться в его объятиях на некоторое время. Мужчина целовал меня и сжимал в объятиях, пока я мягко целовала его в ответ и пыталась помацать его крепкую задницу, за что тут же получала щипок в бок или бедро. Мы вернулись в главный зал уже без дрожи в коленях, которая, признаться, преследовала меня на пути туда, до всех этих записок, бланков… Манекены стояли всё в тех же позах. Они были такими же нелепыми, замершими, пыльными. Но после следов людей за кулисами они казались уже не страшными, а просто… старыми. Возможно, слишком уставшими для пластика. Мог ли пластик вообще уставать? Наверное, нет. Но они выглядели, как будто и они пережили чьи-то ночи. Грег уселся в одно из передних кресел, вытряхнул свой сухпай на колени и бросил мне пакет с моим. — Давай передохнём, — сказал он с таким жалобным тоном, точно зная, что я на него поведусь. Я села рядом, и звук скрипящего сидения под задницей был уже слишком знакомым и даже… утешительным? Странное сравнение. Но мне было правда спокойнее, слыша эти звуки. Они несли в себе какой-то вес, и я проживала ещё несколько жизней. Это было… Необычно. Мы жевали молча, я изредка ластилась к мужчине, пока он делился со мной копчёным мясом. Да, это всё было без изысков, слишком просто, но мне и этого было достаточно. Я разглядывала сцену, прислушиваясь к собственному дыханию. — Грег, — начала я и удивилась, как спокойно это прозвучало. — Почему ты был таким… невозмутимым? Он поднял на меня глаза. Пожал плечами и протянул мне очередную порцию мяса с рисом, пока сам жевал свою еду. Пережевав, продолжил: — Потому что это просто вещи, Лэйн. Старые, пыльные. И потому что ты боялась сильнее, чем должно быть… ну, и кому-то нужно было держаться. И, если честно… пока ты шептала маты и слова искреннего удивления, мне было смешно. Это помогло. — Иди к чёрту, — беззлобно ответила я. Мы снова жевали молча, и тут Грег поднялся. Я уже почти занервничала, но мужчина лишь потрепал меня по голове, и я мягко ударила его по прессу. — Слушай. Помнишь ту инструкцию за кулисами? Там было что-то про «запуск». Я думаю… это можно повторить. — Не надо, — автоматически сказала я, забыв, что я вообще-то притворялась, что злилась на него. — Мы же уже видели. — Ну ты же хочешь увидеть нормально, — сказал он уверенно. — Без страха. Просто как… странную часть старого мира. Он ушёл под сцену снова. Что-то глухо щёлкнуло, затем загудело. Я поднялась и подошла ближе, потому что одна рука манекена всё ещё валялась на полу, нелепо скрючив пальцы. — Ну нельзя же так, — буркнула я, поднимая её. Пыль сыпалась с манекена, как перхоть с декадентского скелета, пока я стояла рядом с манекеном и дышала на него. Пару раз чихнула, и, чертыхнувшись, всё же закрепила её. — Ты серьёзно хочешь вернуть ему конечность? — спросил Грег снизу сцены. — Хочу, чтобы он выглядел нормально. Пока это… шоу идёт. Я попыталась вставить другую отлетевшую руку обратно в шарнир. Шарнир предсказуемо хрустнул и почти выбил мне зуб. — Ага, «нормально». — Грег усмехнулся. — Похоже, эта балерина давно распалась морально. — Сам ты… Но тут щёлкнуло главное, и сцена снова ожила. Музыка, вернее, даже не музыка, а этот мерзкий, дребезжащий, больной скрип, подкатил волной. Манекены дрогнули, как будто кто-то вязко потянул за внутренние струны. Но теперь… Это было окей. Я отошла к Грегу. Он уже сидел, закинув руку на соседнее кресло, и, когда я плюхнулась рядом, протянул мне половинку своего энергетического батончика. — На. На шоу берут перекус. — Очень смешно. Манекены двигались чётко, но выглядели как люди, которые автоматически повторяли программу в тысячный раз. Одна рука опять оторвалась и покатилась по сцене, но это было уже не страшно, скорее комично. — Представляешь, — сказала я, — что когда-то люди приходили сюда сами, чтобы это смотреть? Без пыли. Без всего этого ужаса вокруг. — Представляю. — Грег тихо вздохнул. — И ты знаешь… если бы не конец света, мы бы с тобой тоже когда-нибудь могли, что думаешь? Я отвернулась, чтобы он не видел моей глупой влюблённой улыбки, а когда шоу подходило к концу, музыка снова заела, дёрнулась, потом умерла, перестала дышать. И вот в этот момент дверь в дальнем конце зала хлопнула. Мы оба вскочили. Элитный отряд «Адама» ввалился внутрь почти в полном составе: вспотевшие, запыхавшиеся, раздражённые. ХИСы светили зелёными маленькими точками и терялись в свете основных светильников. — ЛЭЭЭЭЙН! ГРЕГ! — заорал Лестер, размахивая рацией. — Мы вас оборали уже весь этаж! Почему связь… Он замер, глядя на сцену и на то, как я пытаюсь закрепить руку манекену, затем, ожидаемо, глянул на манекенов. Я отошла к Грегу и села, а затем все остальные посмотрели на нас. На нас, сидящих как два зрителя премьеры. И первым, конечно, заговорил Ноа. — Вы серьёзно? — сказал он, голосом человека, которого лишили последней надежды на здравый смысл. — Мы тут вас ищем третьим кругом, а вы смотрите… что это? Он ткнул пальцем на сцену, где пачка одного из манекенов всё ещё покачивалась, не успев остановиться из-за резкого обрывания представления. — Это искусство, — сказала я, не моргнув. — Это мусор, — огрызнулся Ноа. — И вы явно от него шарахнулись, как от зомби! — Вообще-то, — вмешался Грег, — Лэйн только один раз сказала «блядские манекены», и то тихо. — Это называется анализ экспозиции, — добавила я. Ноа закатил глаза так сильно, что я боялась, что они уйдут в затылок и останутся там навечно. — Господи, — он прошёл мимо, разглядывая манекенов. — Даже в апокалипсисе вы находите способ быть странными. — Это комплимент, — сказала я. — Это угроза, — ответил он. А я снова посмотрела на сцену. И впервые не почувствовала, что кто-то смотрит на меня в ответ. Там просто стояли старые фигуры. След чужой, давно прошедшей жизни. И думать об этом было… нормально. — Где Дмитрий и остальные? — послышался голос Грега из-за спины. — Наверху, — сказал Ноа. — Анна и Ян с ним. Ищут вас, вы чего по рации не отвечали? — Она перегрузилась, — ответил Грег. — Причины спроси у себя. Это ведь твой участок. — Вы их, надеюсь, не держали вплотную? — буркнул Ноа. Я закатила глаза так сильно, что сама услышала мысленный хруст. Ноа открыл рот, чтобы что-то добавить, однако я услышав хлопок, значит, Лестер легонько отвесил ему подзатыльник. — Хватит уже, — пробормотал он. — И так ясно, что у этих двоих мозги перегрелись не от рации. Пока они препирались, Грег установил руку на манекена, ну, насколько это вообще возможно, и вернулся ко мне. Лёгкий шлепок по заднице был скорее игривым, чем фривольным, и тут же сглажен его рукой у меня на плечах и мягким поцелуем в висок, пока я не повернула голову к нему и поцеловала своего мужчину. Имею право. — Ооо, — протянул Ноа, театрально поднимая брови. — Теперь понятно, чем вы тут занимались. Лестер хмыкнул, оглядел сцену, меня, манекенов… и, разумеется, открыл рот: — Хотя знаешь… — сказал он, медленно качнув головой. — Лэйн в этих костюмах смотрелась бы органичнее, чем вот эти пластиковые балерины. — В каких, блядь, костюмах? — выдавила я, всё равно почти поперхнувшись воздухом. Лестер кивнул на манекены: — Ну, эти пачки, хореография… ты же такая нервная, что идеально впишешься в концепт. — Лестер… — предупредил Грег, но без злости. — Чего? — пожал тот плечами. — Это комплимент. Она бы нормально смотрелась. Намного лучше чем оно, — он ткнул большим пальцем в сторону одного манекена, у которого снова отвалилась рука, которую пару минут назад крепила я. — Спасибо, — медленно сказала я, — но я не собираюсь танцевать с пластиковой братией. — Ты бы их переплюнула, — серьёзно ответил Лестер. Ноа не сдержался и фыркнул: — Да уж, шоу бы стало вдвое живее. — Хватит, — сказал Грег, смеясь под нос. — Дайте девчонке отдышаться. Но я, к собственному удивлению, тоже улыбнулась. Эта дурацкая сцена, запах пыли, дерева, кривые манекены, Грег рядом, язвительность Ноа, странные комплименты Лестера, и вся жизнь впервые за весь вечер ощущалась… настоящей. Даже уютной. Как будто мы сидим не среди руин жизни, а просто в старом театре, который пережил больше, чем должен был. Мы ещё минуту сидели в этой странной тишине, слушая, как где-то наверху похрустывают осевшие балки, пока там кто-то ходит. Потом Грег встал, хлопнул меня по колену и кивнул куда-то вглубь театра: — Пойдём. Надо проверить костюмерные. Если выжившие тут жили, они точно там что-то оставили. Я поднялась, нехотя отлипая от тёплого дерева скамьи. Хотелось сидеть ещё, в этом нелепом уюте, но работа есть работа. Остальные решили разбрестись по этажам, а мы с Грегом спустились по коридору, где пахло затхлой тканью и старой косметикой. Дверь в костюмерную была приоткрыта. Я толкнула её плечом и мне сразу в нос ударил запах пыли, духов и чего-то… слишком личного? Как будто… пахло мускусом, который въелся в стены… Полки были уставлены коробками, перьями, корсетами, порванными колготками, прозрачными бюстгальтерами. Некоторые манекены стояли прямо в проходе, голые, как в аду после стирки. И всё это было в мягком свете нашего химсвета, когда мы вошли в новое помещение, а парни демонтировали тот генератор, театр пытался заводить собственную игру теней. — Охренеть, — прошептала я. — Видал и похуже. — Что, например? — Отца каждое утро без кофе. Такой нервный был, просто кошмар. Я фыркнула, но вскоре наткнулась на коробку, на которой было написано «RESTRICTED // ADULT». Я открыла и тут же замерла. Презервативы, несколько резиновых членов, пара страпонов, несколько вибраторов, куча разных лубрикантов и, конечно же, пара флоггеров и плетей. — Эм… Грег?.. Он подошёл, наклонился… и тоже замолчал. В коробке лежал… Набор реквизита, который никакой нормальный театр использовать бы не стал. Или стал. Я не знаю. Среди всего лежал предмет, который я точно не собиралась брать в руки — железный крючок. Мне было страшно подумать, для чего его могли использовать. Я вздохнула, закрыла коробку ладонью: — Ты… хочешь сказать, что здесь устраивали кабаре? Грег почесал затылок. — В бурлеске такого нет. Если есть, то это уже не кабаре. — Откуда ты вообще знаешь? Он вдохнул, посмотрел куда-то мимо меня. Прямо как человек, которому сейчас придётся признаться в чем-то постыдном, хотя это на самом деле глупость. — Бывшая вытащила. Один раз. Женщины там красивые, да. Но я бы туда второй раз не пошёл. — Показуха? — уточнила я, всё-таки пряча в свой рюкзак смазку, которая хранилась бы еще несколько лет, потому что открыта не была, и презервативы. Последние Грег выкинул с тяжёлым вздохом, потому что у них вышел срок годности. — Много лишнего. Много притворства, скажем. Не моё. И это, почему-то, меня расслабило. Не потому что ревность. Ну… ладно, немного. А потому что он говорил об этом просто. Без той фальшивой бравады, которой обычно пыжатся мужики. Я мягко ткнула коробку обратно на полку: — Хорошо. Убедил. Пошли отсюда, пока я не начала думать, что здесь репетировали что-то… очень концептуальное. Грег посмеялся и, проходя мимо, специально задел меня плечом, подбадривая, а затем приобнял, подпирая бедро своей рукой, и сжал одну из ягодиц. Коридор за дверью пах чем-то прохладным. Освещение падало ровно так, что было видно места, где что-то когда-то делали, а потом резко бросили. Мы шли дальше, и впереди показалась старая буфетная зона, до которой не дотягивался свет. Там была стойка, столы, разбросанные подушки, и снова детские рисунки на стенах. На столе лежал металлический поднос. На нём высохшие яблочные дольки. Я взяла одну, крошечную, почти прозрачную, отряхнула от пыли и втянула аромат. Да, они выдохлись, но пахли чем-то таким родным… — Люди здесь жили, — сказала я. Грег кивнул, рассматривая рисунок с кривым солнцем, затем ещё пару изображений. — Дети. Видишь? Они всегда оставляют за собой след, даже когда боятся. — Думаешь, им было страшно? — спросила я, разламывая одну из долек сушёного яблока напополам. — Думаю, они старались жить. Иногда это одно и то же. Я кивнула, разглядывая буфет дальше. Смотрела на пустые бутылки, сложенные матрасы, старую посуду. И посреди всего стоял странный агрегат из стеклянной колбы, шланга и обломка театральной дым-машины. — Это ещё что за херня? — спросила я. Грег наклонился, постучал по металлической части, потрусил, и изнутри раздалось глухое бульк. — Бульбулятор, — сказал он совершенно серьёзным тоном. Я подняла одну бровь, усмехаясь: — Технологичный? — С использованием передовых театральных технологий. Я рассмеялась громко, искренне, и мужчина заулыбался, явно гордый тем, что он заставил меня смеяться. Так, как вообще можно ещё смеяться в этом мире. Грег посмотрел на меня, и в его взгляде было то самое спокойствие, которое я пыталась понять весь вечер. — Видишь, — сказал он тихо, — иногда люди умели делать странные вещи только чтобы жить. Даже вот это. — Бульбулятор? — уточнила я. — Например. И я снова улыбнулась. Кажется, впервые за весь чёртов день мне было… хорошо. Даже яблоко в руках пахло чем-то родным. Бабушка всегда сушила яблоки на зиму, это ей подсказала подруга из Украины, кажется, и каждую зиму я кушала «яблочные чипсы», кажется так она их называла. Я поймала себя на мысли, что даже тишина здесь была какой-то живой, а театр не казался мёртвым. Наверное, этот поход в театр убедил меня перестать их ненавидеть. Я не сразу заметила, что за буфетной стойкой ещё что-то стоит. Пара старых пластиковых ящиков была задвинута под стол, потому что кто-то явно пытался спрятать их от чужих глаз. Я присела на корточки, потянула один, и он выехал, скрипнув. Внутри лежали настоящие консервы. Самое странное, что они были почти нетронутые. Из всей упаковки было вытянуто всего штучки три. — Грег… — тихо позвала я. Он подошёл, наклонился и присвистнул. — Неплохой улов. Персики, кукуруза… чёрт, даже фасоль. Но фасоль слишком опасно брать, а то устроим сектор газа в казарме. Я взяла банку персиков в руки, и она почему-то показалась мне тёплой, словно кто-то держал её минуту назад. Глупость, конечно. Но чувство не отпускало. Вторая коробка оказалась ещё богаче: несколько пакетиков с сухофруктами, пара шоколадных батончиков, явно забытых в спешке, маленькая банка с арахисовым маслом и упаковка чипсов. Странное такое сочетание… Люди, видимо, забирали всё с домов. Гребли всё, что считали нужным. Их не за что винить. Они не знали, что это надолго. — Они точно здесь жили, — сказала я, оглядывая комнату. — Какое-то время. Не день-два, а скорее даже недели, а может, месяцы. Грег кивнул, трогая пальцами облупившуюся наклейку на банке. — И ушли быстро, скорее всего. Тут много просто оставлено. Кажется, они не собирались уходить навсегда. Я поднялась и подошла к стойке, где лежал плед, аккуратно сложенный вдвое. Рядом была детская бутылочка с высохшей смесью. Сердце кольнуло, и я впервые за долгое время почувствовала настоящую тоску. — Ты думаешь… они выжили? — спросила я почти шёпотом. Грег задумался, и плечи его чуть опустились, но он быстро смахнул наваждение и приобнял меня, чтобы как-то успокоить. Чувствовал, что моё настроение переменилось. — Хочу думать, что да. Что просто нашли место получше. Еду они оставили… может, для тех, кто придёт после. Я поставила банку обратно в ящик, потом положила обратно ещё одну, а пальцы просто не слушались. Казалось неправильным вытаскивать всё, что нашла, и Грег заметил это, придвинулся ближе и чмокнул меня в щёку, оставляя влажный маленький след. — Мы можем взять немного, — сказал он мягко. — Столько, сколько нужно нам. Но остальное оставим. Вдруг сюда кто-то ещё вернётся? Я кивнула, и что-то в груди разжалось. Все отдавали себе отчёт в том, что мы не выжившие сейчас, а люди потом. Мы и были обязаны оставаться людьми, но некоторые наши сородичи этим пренебрегали. Мы оставим свой след, но не разрушим чужой. Мы перебрали ящики вместе. Выбирали аккуратно: по две банки сладких фруктов и мяса с овощами каждому из отряда; по два пакетика сухофруктов, это самый калорийный минимум; и по одному батончику, чисто чтобы не сорваться потом и не съесть весь запас за один вечер, а остальное мы сложили обратно. Я вытерла коробку от пыли, потому что натурально боялась оставить на ней следы своих грязных пальцев. — Это странно, да? — сказала я, закрывая ящик. — Чувствовать ответственность перед людьми, которых не знаешь. Которые, возможно, даже… Я сглотнула, утирая непрошенную слезу, и забоялась смотреть на Грега. Не хотела, чтобы он видел меня… Такой. — …даже не живы уже. Грег коснулся моей руки и поцеловал в макушку, поглаживая моё предплечье. — Нет, это нормально. Это называется человечность, Лэйн. Мне стало тепло, так тепло от его голоса, от этой буфетной, пахнущей сушёными яблоками, пылью и деревом… От того, что кто-то когда-то оставил здесь еду почти так же осторожно, как мы сейчас. Я оглянулась на всё помещение, снова подмечая мягкие подушки, матрасы, коробки с остатками быта, рисунки, странный бульбулятор сбоку. Это всё… следы жизни. Мы забрали наш паёк, и Грег мягко подтолкнул меня локтём: — Пошли обратно. Если хочешь, можем ещё раз включить шоу и показать ребятам. Теперь хотя бы смотреть будем на полный желудок. — Серьёзно? — я усмехнулась, щипая его бок, на что в ответ парень мягко щекотнул мой. — Ты меня решил пригласить на свидание в театр с манекенами? — Ну, — Грег пожал плечами, — места лучше всё равно нет. Мы вышли из буфета, оставив позади ящики. Они были почти нетронутые, потому что мы решили, что… Пусть будут, просто так. База ведь и так ест лучше всех в округе. Вдруг кому-то этот театр покажется безопаснее их дома?