Лето в Петергофе

      Воздух в Петергофском парке был густым и сладким от ароматов цветущих лип, нагретой хвои и далекого, но вездесущего запаха моря. Солнце, нещадное и яркое, играло бликами на позолоте статуй и на ряби бесчисленных фонтанов. Для пятерых детей, вырвавшихся на часок из строгих покоев дворца, этот день был подарком судьбы. — Догоняй! — крикнул Витя, самый азартный из них, и ринулся вперед, в тенистые аллеи.       Его темные, непослушные кудри, казалось, жили своей жизнью, метаясь по спине и плечам. Глаза, синие, как вода в Финском заливе, блестели озорством.       За ним, словно стайка пестрых птиц, понеслись остальные. Саша на мгновение замешкался, оглядываясь — не видно ли вдали фигуры наставника или того, кто мог ему доложить. Но парк был пустынен и принадлежал только им. Вьющиеся волосы Петербурга взвились от ветра, а в серых, обычно серьезных глазах, зажегся огонек свободы. Он сбросил с себя мундирчик с аксельбантами и, оставшись в одной белой рубашке, бросился вдогонку. — Сашка, не зевай! — весело крикнула Соня, пролетая мимо. Ее волосы были заплетены сегодня в простую косу, которая хлестала ее по спине в такт бегу. Лицо с добрыми серыми глазами сияло беззаботной улыбкой.       Петя, всегда внимательный к своей внешности, на бегу поправлял прядь волос, выбившуюся из аккуратного хвоста. — Только бы не вспотеть, — прошептал он, но азарт был сильнее, и он помчался, грациозно перепрыгивая через корни деревьев.       Алексей, слегка пухловатый и немного задыхающийся, пыхтел сзади. Его волосы были влажными от пота, а на лице играла смесь восторга и легкого недовольства тем, что он отстает. — Подождите! Это нечестно!       Их игра была проста и гениальна: это были салки, где водящий должен был не просто осалить, но поймать и хорошенько намочить противника, а спастись можно было, только спровоцировав на атаку один из хитрых фонтанов-шутих. Парк был их полем боя, а вода — оружием. — Леша, берегись! — крикнула Соня, но было уже поздно.       Витя, выбранный первым водящим, метнулся за младшим братом с лицом воина, идущего в атаку. Леша, отчаянно пыхтя, рванул к «Диванчикам» — изящной мраморной скамье, стоявшей столь безобидно среди роз. Он в отчаянии плюхнулся на холодный камень, ища спасения, и в тот же миг из скрытых отверстий в спинке и сиденье ударили десятки тонких, игольчатых струй. Царское Село взвизгнул и подпрыгнул, как ошпаренный, пытаясь увернуться от ледяных уколов, но был пойман в самую середину водяной завесы. — Ви-и-и-тя! — завопил Леша, поскользнувшись и плюхнувшись наземь. Мокрый и недовольный, он отряхивался, в то время как остальные хохотали, прячась за стволами деревьев. — Не салка, а мойка! — сквозь хохот выдавил Петя. — Не реви, Лешенька, — сказала Соня, подбегая к нему и протягивая руку. — Я не реву! — фыркнул тот, но руку принял, поднимаясь. — Это стратегическая неудача!       Витя, удовлетворенно хмыкнув, уже сменил цель. Его синие глаза выхватили среди зелени Сашу, и Кронштадт бросился к нему, оттолкнувшись от плит так резво, что брызги взлетели из-под его каблуков. Саша, почуяв погоню, метнулся в сторону зарослей сирени, растущих неподалеку от «Мочильной дороги». Он был легким и быстрым, как тень, и знал каждую тропинку. Витя, могучий и прямолинейный, проигрывал ему в маневренности. Он видел лишь мелькающую между стволами спину брата, которая то появлялась, то исчезала, отдаляясь. — А ну, стой! — рявкнул Витя, но Саша лишь обернулся, чтобы послать ему хитрую ухмылку, и окончательно скрылся в густой листве.       Витя замер, тяжело дыша. Досада от того, что добыча ускользнула, требовала выхода. Его взгляд пополз по остальным «противникам» и нашел новую цель. Петергоф. Тот стоял на безопасном расстоянии, у самого края бассейна одного из фонтанов, и с притворным сочувствием качал головой. — Ай-ай-ай, промах, — с насмешкой в голосе прокомментировал он, изящно опираясь рукой о мраморный бортик. — Сила есть, а скорости не хватило. Надо меньше пирогов на полдник есть, братец.       Это было уже слишком. Стиснув зубы, Витя ринулся к нему.       Петя, увидев, что атакован всерьез, отпрянул. Он попятился, пытаясь развернуться для бегства, но его изящная поза сыграла с ним злую шутку. Пятка лакированного ботинка скользнула по мокрому от брызг краю. Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, его лицо исказила комичная гримаса недоумения и ужаса, и с громким, нелепым всплеском он опрокинулся назад, прямо в прохладную воду фонтана.       Наступила секунда ошеломленной тишины, нарушаемая лишь тихим бульканьем. Затем раздался оглушительный хохот. Леша зашелся в таком смехе, что едва не последовал за Петей. Соня, прикрыв рот рукой, хохотала, глядя на зрелище. Вернувшийся Саша ухахатывался рядом с ней.       Петя вынырнул. Его идеальный хвост расползся по воде темными водорослями, голубой жилет безнадежно промок и облепил плечи. Он сидел по пояс в воде, с выражением глубочайшего трагизма на лице, с которого стекали струйки. — Мои волосы, — это было первое, что он смог выдавить, с ужасом касаясь мокрых прядей. — И новый жилет! — Выглядят отмокшими! — просипел сорванным от смеха голосом Леша.       Витя, подойдя к самому краю, скрестил руки на груди и с торжеством посмотрел на побежденного. — Зато теперь ты самый свежий из нас. Блестишь, как мокрая галька.       Петя медленно поднял на него взгляд, и в его глазах, поверх унижения, зажегся знакомый озорной огонек. Он вздохнул, поднял со дна прилипший мокрый лист и с достоинством отбросил его в сторону. — Это не поражение, — заявил он, с трудом поднимаясь на ноги. Вода с него лилась ручьями. — Это… тактическое отступление в водную стихию. Для маскировки.       Он выбрался из фонтана, после каждого его шага на мраморе оставалась лужа. Он встряхнулся, обрызгав стоявших рядом Витю и подбежавшего Сашу. — Эй! — возмутились те. — Что ж, — Петя вытер лицо мокрым рукавом. — Война есть война. Но помните, месть — блюдо, которое подают холодным. И мокрым.       Они носились еще с полчаса, пока не выбились из сил окончательно. Последним сдался Витя, он прислонился спиной к мраморному постаменту статуи и вытер лоб. — Жарко.       Они присели на каменную скамью, скрытую от посторонних глаз плакучими ивами. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды и пением птиц. — Знаете, — начал Витя, срывая травинку, — вот бы всегда так. Без уроков, без церемоний. Как обычные дети. Они вот так целыми днями и бегают. В деревнях, на речке. — У них свои заботы, — мягко возразил Саша, но в его голосе слышалась тоска. — Но да… Здорово. — А помните, в прошлом месяце, когда мы ездили с визитом к Пете, в Царское Село, — подключилась Гатчина, — мы видели тех детей из семьи купца? Они нам махали, а мы не могли даже помахать в ответ из-за этикета. Было так неловко. — Глупости, — фыркнул Леша. — Они простонародье. У них нет ни грации, ни образования. — Зато у них есть свобода, — тихо сказал Петр, пытаясь пригласить свой хвост. — Они могут махать кому хотят.       Саша смотрел на струи «Самсона», взмывающие в небо. Его лицо стало задумчивым. — Отец говорил, что свобода — это ответственность. Чем выше твое положение, тем меньше у тебя личной свободы. Это плата за служение.       Все помолчали, обдумывая эти слова. Слишком взрослые для их летнего дня.       Витя вдруг хитро подмигнул Соне. — Саш, а ты снова сегодня с Михаилом Юрьевичем занимался? Историей?       Петербург насторожился. — Да. А что? — Ничего, — невинно сказала Соня. — Просто ты всегда такой… оживленный после его уроков. — И рассказываешь нам все, что он говорил, с таким видом, будто он открыл тебе все тайны мироздания, — добавил Витя, подражая глубокомысленному тону брата.       Саша покраснел. — Он просто очень умный человек и интересно объясняет. — Конечно, конечно, — засмеялся Петергоф, уже оправившийся от своего потопления. — И дело совсем не в том, что у него «такие выразительные голубые глаза» и «благородный профиль», как ты как-то обмолвился.       Саша вспыхнул еще сильнее, его серые глаза широко раскрылись. — Я никогда такого не говорил! — Говорил, — уверенно парировал Леша, начиная понимать игру. — В прошлую среду, за завтраком. — Вы все с ума сошли! — Саша вскочил со скамьи. — Михаил Юрьевич — мой наставник, и я уважаю его как учителя! — Никто не спорит, — улыбнулась Соня. — Просто уважение у тебя какое-то… пламенное. Ты весь светишься, когда он входит в комнату. — Врете! — крикнул Саша и, не помня себя от смущения и злости, бросился прочь от них, вглубь парка.       Остальные переглянулись и, не сговариваясь, ринулись за ним. Погоня была уже не такой веселой — теперь это было преследование с целью дразнилки. — Саш, подожди! Мы же шутим! — кричала Соня, но в ее голосе звенел смех. — Признайся, он тебе нравится! — не унимался Витя, легко перепрыгивая через низкий кустарник.       Саша бежал, не разбирая дороги. Он действительно восхищался Михаилом Юрьевичем. Он был великой Первопрестольной столицей, так много сделал для России! Его уроки были невероятно интересными и полезными, особенно когда Москва забывался и уходил в пространные монологи о глупых татарах, заносчивых европейских городах и давным-давно ушедших годах. И да, у него были очень выразительные глаза и приятный голос. Но это же нормально — ценить своего учителя! Мысль о том, что это можно воспринять как нечто большее, приводила молодую столицу в ужас. Он чувствовал, как уши наливаются жаром, и ему нужно было немедленно положить конец этим дурацким шуткам. Нужна была отвлекающая атака. Грандиозная. Мокрая. — Знаете что? — громко сказал он, перекрывая смех Пети. — Все эти погони — это для малышей. Я знаю, как решить наш спор раз и навсегда. Слабо пройти «Мочильную дорогу» до конца? Все вместе. Кто первый — тот и главный победитель.       Предложение повисло в воздухе, ослепительное и опасное. «Мочильную дорогу» пройти сухим было невозможно, все понимали — будет тотальный потоп. — Безумие, — констатировал Витя, но его синие глаза уже оценивали траекторию. — Но я — за. — Ай, да все равно промок, пошли, — махнул рукой Петергоф. — Наконец-то вы тоже искупаетесь, — фыркнул Леша. — Давайте! — поддержала Соня, хлопая в ладоши.       Они выстроились у начала коварной дорожки, выглядевшей столь невинно. Саша, стараясь сохранить невозмутимость, занял позицию в центре. — По моей команде! — крикнул он. — Раз, два…       Он не сказал «три». Вместо этого он с силой толкнул Лешу, стоявшего рядом, в спину. Тот с визгом сделал первый неверный шаг, и из-под земли тут же взметнулись первые фонтаны. Эффект домино был мгновенным. Витя, пытаясь увернуться от потока, активировал еще две струи. Соня, заливаясь смехом, попыталась проскочить, но ее обдало с ног до головы. Петя, скользя и спотыкаясь, рухнул на землю, подставив под ледяные струи спину.       А Саша стоял посреди этого водяного ада, раскинув руки и подставив лицо под хлещущие потоки. Он не пытался увернуться. Он принимал это. Он смеялся, громко и заразительно, пока вода заливала ему рот, пока мокрая ткань липла к телу. Он оглядел своих братьев и сестру — таких же мокрых, смеющихся, абсолютно счастливых. Никаких наставников, никаких обязанностей, никаких глупых шуток про влюбленность. Только здесь и сейчас. Только они.       И когда последние струи, исчерпав свою мощь, с шипением опустились, на «Мочильной дороге» воцарилась нарушаемая лишь тяжелым дыханием тишина, которая, впрочем, долго не продлилась.       Все они стояли там — пятеро промокших, смеющихся, счастливых детей. Вода стекала с их волос, одежды, но никто не обращал на это внимания. Даже Петя, обычно такой щепетильный, от души хохотал, отжимая полы своего жилета. — Ну что, — сказал Саша, подходя к остальным— мир? – Мир! — хором ответили они, и тут же началась новая, уже несерьезная водная битва, где все брызгались друг с другом, не разбирая сторон.       Когда силы были на исходе, они повалились на мягкую траву в тени большого дуба, подальше от всех фонтанов. Пять мокрых, но безмерно довольных тел, раскинувшихся, как звездочки. Они лежали молча, глядя в синее небо, на которое уже наползали розовые вечерние облака. — Знаешь, Саш, — тихо сказал Витя, глядя в небо, — мы же по-доброму. Михаил Юрьевич очень строгий конечно, пугает иногда жутко, но правда хороший. И мы рады, что он у тебя есть. Ты с ним… счастливее как-то. Больше улыбаешься.       Саша повернул голову к брату. Кронштадт смотрел на него своими синими, теперь серьезными глазами. В них читалась не дразнилка, а искренняя забота. — Я знаю, — Саша улыбнулся. — И… может, вы и правы. Немного. Он… он другой. Не как все другие. — Ура, он признался! — прошептал Леша, но Соня тут же ткнула его локтем в бок. — Тише, дурак. Это по-братски.       Петя лежал на спине, раскинув руки. — А я, кажется, понял, что значит быть просто ребенком. Это вот так. Лежать мокрым на траве и не думать ни о церемониях, ни о прическах.       Они снова замолчали. Воздух постепенно остывал, и по телу пошли мурашки. Саша сел, обхватив колени, и посмотрел на остальных. На Витю, который уже снова был настороже, синие глаза сканировали окрестности на предмет угрозы. На Соню, которая, пыталась привести в порядок свои растрепанные волосы. На Лешу, беззаботно улыбающегося теплому ветру. На Петю, который с комичным трагизмом осматривал свой «разрушенный» наряд.       Он любил их больше жизни. В эти редкие, украденные у судьбы мгновения, он чувствовал не груз ответственности, а ее светлую сторону — простое, братское желание быть рядом, смеяться вместе, защищать их от всего, даже от скуки дворцовых покоев. — Ну что, — сказал Петя, снова обретая свое щегольское равновесие, несмотря на то, что его идеальный вид теперь представлял жалкое зрелище, — заново? Или все-таки…       Он не договорил. — Ваши Императорские Высочества, — раздался тихий, но грозный голос. Михаил Юрьевич.       Дети подскочили и замерли. Саша почувствовал, как кровь бросается ему в лицо. Они стояли перед Москвой в самом неподобающем виде: мокрые, грязные, в растрепанных одеждах, с сияющими глазами и перепачканными щеками.       Михаил Юрьевич обвел их взглядом. Его лицо, всегда невозмутимое и строгое, было подобно высеченной из мрамора маске. Холодные, оценивающие глаза медленно скользили по мокрым, перепачканным травой и землей одеждам и растрепанным волосам. Воздух словно сгустился, веселый смех застрял в горле у детей.       Они замерли, как птицы, застигнутые взглядом змеи. Даже Витя, всегда готовый к обороне, опустил глаза. Леша невольно попятился назад, задев Соню плечом. Петя с отчаянием смотрел на свои испорченные туфли.       Михаил Юрьевич не произносил ни слова. Он дал тишине сделать свою работу — унизительную и красноречивую. Наконец, его взгляд, тяжелый и неумолимый, остановился на Саше. — Александр, — голос наставника был ровным, низким и без единой нотки тепла, — я пришел за вами. Уже треть часа, как вы должны были быть в классе на уроке государственного права.       Саша почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с водой из фонтанов. Он выпрямился, пытаясь придать своему мокрому и жалкому виду тень достоинства. — Михаил Юрьевич, я… мы просто… — Я вижу, что вы «просто» делали, — наставник резко, одним жестом, оборвал его. Его губы плотно сжались. — Вы, столица огромной Империи, носитесь по парку, как… как котенок, забыв о долге и расписании. А вы, — его взгляд скользнул по остальным детям, — вместо того чтобы заниматься уроками или хотя бы достойным отдыхом, поощряете это безобразие.       Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Вы думаете, ваш отец одобрил бы такое времяпрепровождение? Вы думаете, ваши подданные будут уважать правителя, который валяется в фонтанах? Ответственность не снимается, как мокрая рубашка, Петербург. Она приросла к вам. Навсегда.       Каждое слово било точнее любой струи фонтана-шутихи. Саша стоял, опустив голову, сжимая кулаки. Стыд жгучей волной подкатывал к горлу. Он чувствовал себя не мальчишкой, пойманным за шалостью, а провинившимся солдатом перед строгим генералом. И самое страшное было то, что Михаил Юрьевич был прав. — Вам положен час, чтобы привести себя в порядок, — холодно продолжил наставник. — Ровно через час я ожидаю вас в классе, Александр. И чтобы никаких следов сегодняшнего… побега на вас не осталось. Вы поняли меня? — Я понял, Михаил Юрьевич, — тихо, но четко ответил Саша, глядя куда-то в область его ботинок.       Москва кивнул. Казалось, аудиенция окончена. Он уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. Он снова посмотрел на них. На их испуганные, виноватые лица. На мокрые, липкие волосы Леши, на дрожащие руки Сони, на пытающегося сохранить остатки щегольства Петю, на сурово сжатые губы Вити. И на Сашу — своего невольного ученика, который сейчас выглядел потерянным десятилетним мальчиком.       Строгость в глазах Михаила Юрьевича не растаяла, но в ней появилась крошечная, почти невидимая трещинка. Что-то вроде усталого понимания. — Впрочем… — он произнес это слово тише, и ледяная хватка его голоса ослабла на полтона. — Ваше последнее сочинение было… вполне сносным. Ваша точка зрения довольно интересна.       Он не сказал «превосходно». Не сказал «горжусь». Но для Саши эти скупые, вымученные слова прозвучали громче любой похвалы. Он поднял голову, и его серые глаза встретились с небесным взглядом наставника.       Михаил Юрьевич больше ничего не добавил. Он резко развернулся и зашагал прочь по аллее, его прямая, негнущаяся спина постепенно скрывалась за деревьями.       Дети несколько секунд стояли в оглушительной тишине, нарушаемой лишь плеском далеких фонтанов. — Фух, — наконец выдохнул Леша, обмякнув. — Я думал, он меня сейчас на части разберет. — Он нас всех на части разобрал, — мрачно констатировал Витя, но в его голосе слышалось уважение к силе противника. — А он все-таки похвалил твое сочинение, Саш, — тихо сказала Соня, с надеждой глядя на брата.       Саша медленно кивнул, все еще глядя вслед удаляющейся фигуре. Да, похвалил. Скупой, соленой похвалой, вырванной силой. Но похвалил. И в этом суровом, неласковом человеке он вдруг снова увидел того, кто понимает. Пусть и не показывает вида. — Да, — сказал он наконец. — Но теперь мне действительно пора. Урок ждет.       Он повернулся к братьям и сестре, и в его глазах снова появилась та самая ответственность, о которой говорил наставник. Но теперь она не давила. Она согревала. — А у нас, — хитро улыбнулся Петя, — есть много времени, чтобы придумать, как отомстить тебе. В следующий раз.       Их смех снова прозвучал над парком, уже тише, с оглядкой, но все так же беззаботно.