Твоя чистота.

      Роскошная жизнь не для слабых. Так говорят. Что ж, Чан мог бы с этим поспорить. Те, кто родились с золотой ложкой во рту — разве имеют они право открывать свой испещренный бриллиантами рот? Его всегда возмущало, как такие особы мнили себя божками, которым было дозволено больше, чем просто все.        Он был ублюдком. Последней мразью. Это не ненависть к себе, это просто честность. Правда, которую он прекрасно знает и отрицать которую не собирается. Он плейбой, родившийся в семье мультимиллиардера, который устроил ему счастливую жизнь без обязательств и трудностей. Он тратил бабки, трахался и разбивал сердца. Так типично, не правда ли? Расточительный альфа, который никогда не знал, что такое тяжелый труд. Так говорили.        На деле же? О, да, он был тем ещё выблядком, сыном Сатаны, если уж совсем откровенно, но он знал цену труду. Знал, что значит пахать, как проклятый, чтобы всего лишь заслужить от отца хотя бы не косой взгляд. Его папаша был строг с ним начиная с самого малого возраста. Может, это было и к лучшему. Чан не собирался ни судить, ни восхвалять.       Все детство он провел с мыслью, что для него не существует ничего, кроме победы. Всегда первый, всегда главный. Лидер, ведущий, но никогда не ведомый. Он мог управлять людьми, он был к этому готов. Отец сделал из него вторую копию себя, только более развязную и честную.       Чан терпеть не мог ложь. А ещё он ненавидел получать все на блюдечке с голубой каемочкой, только потому что его старик имеет власть, кучу бизнесов и ещё больше зеленых. Ему нравилось достигать всего самому. Это интереснее, в какой-то степени азартнее. Да и отец так не косился на него, хотя Чана это уже давно перестало волновать.        Ему двадцать восемь, он холостой альфа, семя которого хотят тысячи омег. У него свой бренд, модельное агентство, несколько успешных бизнесов и ни капли свободного времени. Хотя, может, это немного ложь. Ведь время на похождения по клубам у него всегда находилось. Просто ради секса, чтобы снять напряжение и напиться. Ни больше, ни меньше.        Было у него на примете любимое заведение. Любимым оно было, конечно же, не просто так. Там работал его хороший друг, который под своим крылом держал кучу крошек, продающих свое тело в надежде заработать и прокормить себя и свою семью. Ему, в большинстве своем, плевать было на все их проблемы, но щедрые чаевые он оставлял всегда. Просто потому что денег у него было достаточно, чтобы поделиться ими с кем-то ещё. Да и Джисон, рот бы побрал этого сутенёра недоделанного, частенько нуждался в лишних суммах. Бизнес он вести умел хреново, а секретаря себе хорошего так и не нашел. Если бы не Чан, то закрылась бы давно вся эта шарашкина контора. Он просто одобрял благое дело — всем работающим там было безопаснее находиться под защитой, чем торговать своим телом на улицах неонового Сеула, где альфы не брезговали использовать самые извращенные методы. Сукины дети.        Чан не был миротворцем. Не был хорошим человеком уж тем более. Добрые поступки? С трудом их можно было назвать таковыми. Если бы он был по-настоящему хорошим человеком, то дал бы всем этим несчастным ночным бабочкам работу, но его это не интересовало. Он просто выкидывал круглые суммы, потому что заняться ему больше, помимо работы, и не было чем. Эскорт да выпивка. С другой стороны — кто из них святой? Он себя таковым никогда не считал и не называл. Язык бы не повернулся, проще уж его сразу отрезать к чертям собачьим. Таковы уж принципы.        Сегодняшний вечер после работы он снова предпочел провести в публичном доме. Нервы в последнее время шалили, не давая ему нормально заснуть по ночам из-за навязчивых мыслей. Смех! Он и тревожность — что за две несовместимые вещи?        Но вот он сидит на диване, ожидает, пока к нему присоединится хозяин заведения, пока в голове прокручиваются одни и те же сюжеты, от которых он не может нигде спрятаться. Он взрослый мужчина, ему давно уж плевать на семью, что вечно от него чего-то требовала, даже когда он уже имел все, что нужно. Тогда почему он не может найти покоя? Конечно, с его образом жизни ему до покойника намного ближе, чем до покоя, но это ему ответов не давало, лишь больше злило.        Он терпением не отличался. Острый на язык, резкий, грубый и вспыльчивый. Таким он был для тех, кто с первого раза не понимал, когда остановиться. Он терпеть не мог повторять, а ещё ненавидел тупиц, которых в мире было, к сожалению, намного больше, чем хотелось бы.       Пальцы непроизвольно сжимают стакан с виски чуть сильнее нужного, из-за чего он опасно скрипит, предупреждая.        Рядом, наконец, плюхается Джисон, перекинувший руки через спинку дивана и запрокинувший голову назад. Его дыхание тяжелое, загнанное; галстук ослаблен, а на шее виднеются следы от чьих-то зубов. Чан давит ухмылку, качая головой и тычась кончиком языка в щеку. Трахался, скотина, пока он тут сидел ждал его, как псина у порога.  — Прости за долгое ожидание, зайка попалась настойчивая. — Джисон непричастно пожимает плечами, зарываясь пятерней во взмокшие волосы. — Вау, а с тобой что? Ни одной милашки рядом.        Чан покачивает стакан в руке, следит за тем, как в воронке виски крутится лед, словно пытается показать ему какой-то заморский танец. Ему, к сожалению, до переживаний куска замороженной воды нет никакого дела.  — У тебя закончились интересующие меня экземпляры. Без обид, но они все для меня одинаковые, — он говорит честно, не воротит носа, но и показывает недовольство. Раздражение. — Бессмысленно спать с теми, кто даже не может поддержать диалог.        Джисон хмурит брови, поджимает губы. Чан краем глаза видит, как на его лице заиграли желваки, а резкие феромоны усилились. Хан пах дубом в свои лучшие времена, но в такие, как сейчас, когда атмосфера не располагала, он начинал пахнуть отвратительной жженой древесиной, что даже глаза слезились. Правда, для Чана это было всё равно, что небольшое пламя зажигалки, потому что к запахам других альф он был невосприимчив. Да и его феромоны были достаточно доминантными, чтобы чужие перебить сполна.  — Да ладно тебе, неужели совсем никто не цепляет? На тебя не похоже. — Джисон не напирает, знает, что это плохая идея. Но осторожно, все же, интересуется, пусть и показывает это лишь через интонацию. — Плохой день или чего хуже?        Плохой день. Да, просто дерьмовый, но только не день, а весь этот блядский месяц, который успел знатно потрепать Бану нервы. Его альфа бесился, словно с цепи сорванная псина. Метал внутри, выл и рычал на него, клацая полной острых зубов пастью, словно Чан пытался отобрать у него сочнейший кусок мяса. Что, черт возьми происходило? Он не понимал, потому что этот независимый мудак внутри него даже не пытался наладить с ним хотя бы малейший контакт. Бесило ли? Ещё как! Первое время он грешил на близящийся гон, но эта мысль сразу же отошла на второй план, ведь он только недавно прошел этот период и следующий грозился прийти только месяца через три. Он себя не понимал и не слышал, от чего и бесился.        Конечно, он думать об этом в любом случае не мог перестать. И в конце своих умозаключений он пришел к тому, что его уважаемый товарищ внутри жаждет омегу. Омегу, черт возьми! Не эскортную детку на пару ночей, а постоянную куколку, которая будет почесывать за ушком и давать метить себя. Нужно ли это было Чану? Абсолютно нет. Он привык быть сам по себе, привык к независимости. А ещё привык к тому, что любые омеги, которые ему приглядывались, уже автоматически ему принадлежали. В ста процентах случаев так и было, поэтому ему никогда не приходилось искать чего-то особенного. Сейчас же он мучился от того, что все омеги вокруг стали казаться серым пятном, словно просто массовкой, набранной непонятно где и зачем.        Он здоровый альфа, у него совершенно нормальное либидо, он любит омег и считает их произведениями искусства в этом ублюдском мире, но не сегодня. И он предполагает, что завтра и послезавтра он тоже не будет их таковыми считать, просто потому что альфа внутри него воротил нос, заставляя его делать тоже самое.        У него всегда были с самим собой крайне хреновые отношения, но кто бы мог подумать, что настолько? Он просто в бешенстве, если будет честным. Так и хочется на ком-то выместить все это, но он понимает, что лучше от этого себя не почувствует. Не тот случай.  — Слушай, у меня появилось несколько новых бабочек. Быть может, кто-то из них приглянется тебе? — ненавязчиво предлагает Джисон, пытаясь, видимо, прощупать почву. Чану забавно.  — Сомневаюсь, дружище. Мой альфа слетел с катушек. Даже сейчас слышу, как он вот прямо здесь, — Чан бьет себя в грудь, усмехаясь. — Рычит, скребется. Зубы скалит на меня, словно я не даю ему сцепиться.        Хан понимающе кивает, выуживая из лежащей на столе пачки сигарету и прикуривая её. Сизый дым вылетает из его рта большим клубом, но уж слишком нервно. Такое ощущение, будто проблемы были не у Чана, а у него. Хотя, ответ лежал на поверхности — феромоны более сильного альфы давили на достоинство другого. Гадать долго не нужно, но Чану с этого забавно. Джисон для него щенком ощущается, что выслушивает ворчание вожака. Какой-то стайный инстинкт из прошлого.  — У меня есть кое-кто особенный. Я таких раньше никогда сюда не брал, но на него большой спрос. Он хорош, — ни то заманивает, ни то просто рассказывает. Чан сейчас был не уверен. — Холодный, неприступный, но в постели точно дьявол — жаркий. Такой, которого невозможно забыть. Я не спал с ним, не до этого, но клиенты говорят, что он благословение и проклятие в одном флаконе.        Чан слушает внимательно, но с трудом верит. Лишь жмет широкими плечами, отнимая у Хана начатую сигарету, чтобы как следует затянуться самому.  — Если он ещё и умеет общаться, а не только ублажать, то я уверую, Сони. — говорит как бы в шутку, но с серьезным подтоном. Хан кивает ему в ответ, рыская взглядом по большому залу, прежде чем наткнуться на кого-то глазами и подозвать жестом.        Чану не интересно, он даже не смотрит, но это длится недолго. Сильные феромоны бьют под дых, заставляя чуть ли не подавиться воздухом, ощутив как резануло прямо по горлу. Жасмин, ладан и мята. Такой горький, но в то же время освежающий терпкий запах, что становилось дурно. Он обращает свой взгляд в сторону омеги, натыкаясь на серебрянные волосы и бездонные пустые глаза. Словно неживые, стеклянные.        Он выглядел богично, точно ангел сошедший с небес и нашедший свое пристанище в этом гнусном месте. Тело соткано из бархата и шелка, губы налиты гранатовым соком, а формы сексуально подчеркнуты откровенной одеждой. Черный латекс. Чан никогда не был фанатом такого, но, быть может, сегодня что-то поменялось.        Он сглатывает вязкий ком в горле, заглядывая даже не дрогнувшему омеге в глаза, показав расширенные зрачки.  — Твой новый клиент, Минхо, господин Бан. Он вип-гость, поэтому обслужи его наилучшим образом. — Джисон берет одинокий бокал виски со стола, осушает залпом, после чего похлопывает Чана по плечу. — Развлекайся, брат.        Он шмыгает в толпу, растворяясь в ней быстрее, чем дым от сигареты в воздухе. Чан рассматривает омегу томно, долго, зажав сигарету в зубах. Лицо пересекает ухмылка.  — Тебе нравится мода, Минхо?        Омега тихо хмыкает, чуть вздернув подбородок.  — Хотите поговорить о мире моды? Сейчас?        Чан кивает, поднимаясь с обитого дивана, возвышаясь над не отводящим взгляд омегой.  — Да. В приватной комнате. Не люблю лишние уши, — он выуживает из кармана сверкающую ключ-карту с красивым номером 666, вкладывая ее в ладонь Минхо. — Отведешь меня в ад, милашка?        Омега наиграно улыбается уголками губ, опустив фарфоровое личико вниз.  — С удовольствием, господин Бан. 

***

      Минхо чувствует себя странно. Сегодняшний вечер, как и все прошлые до него, должны были пройти по уже знакомому ему сценарию, но вместо этого он столкнулся не с тем, что его снова уложили лицом в матрас или заставили подвигать задницей, а с совершенно пустой комнатой, которая ещё пахла чужими феромонами и затянувшимся теплым диалогом. Он к такому не привык.       Изначально он шел в эту сферу подготовленным, с мыслью, что с ним тут никто не будет обращаться ласково и о его интересах, как и желаниях, не подумает. Так оно и было. Несмотря на то, что сам хозяин заведения был весьма бережлив и ценил свои рабочие единицы, это не гарантировало, что он останется совсем уж неприкосновенным. Он был к этому готов, но по и без того расшатанной менталке это било знатно.        Он чувствовал себя грязным. Каждый день он проводил часами в ванной, просто чтобы приблизиться к небольшому ощущению былой частоты на коже. Чужие руки, казалось, трогали его везде и всегда, навязчиво и отвратительно. Ему было тяжело от этого, но задумываться об этом долго не приходилось, когда выбор стоял между тем, чтобы выжить.        Пока родители были живы, они держали крупный бизнес, который приносил хороший доход в семье. В те времена их семья никогда ни в чем не нуждалась, они были счастливы и умели ценить каждую копейку, заработанную тяжелым долгим трудом. Но все не могло продолжаться так хорошо, Минхо выучил это теперь.        Его отца подставили. Выставив виноватым в крупном воровстве из государственной казны, на него повесили огромные долги, чтобы не открывать уголовное дело по факту кражи денежных средств в особо крупных размерах. Он был не в том возрасте для всего этого, разбирательства так и не начались, потому что он ушел. Сердечный приступ, говорили врачи. За ним ушла и мать, всего за пару недель, потому что не смогла продолжать жить с мыслью, что её опоры и поддержки, её любимого мужа, больше нет. Остались только Минхо и Феликс, старший и младший сыновья. Но с ними остались и долги, которые нужно было выплачивать.        Минхо думал, что сможет с этим разобраться, доказать невиновность отца и потребовать компенсации, но дело провалилось. Ему угрожали. Поставили перед выбором, либо он оплачивает долг, либо пусть все последствия разгребает не только он, но и Феликс. Тогда стало страшно. Он мог бы бросить себя на растерзание, ничего бы от этого не изменилось, раз он уже находился в невыносимых душевных муках, но только не Феликса.        Его младший брат, совсем юный омега, всегда был настоящим лучиком солнца. Позитивный, добрый и никогда не помнящий зла. Смерть родителей стала для него большим ударом, Минхо это видел. И видел так же, как его брат продолжает улыбаться и говорить, что все будет хорошо, трудности всегда временные. Минхо лжец, всегда говорил, что верит ему, хотя про себя корыстно думал, что это не так.        Он много работал. Несколько подработок, никогда не постоянных, но их хватало, чтобы оплачивать долги и параллельно с этим устраивать Феликса. Его мечтой было поступить на полицейского, бороться с преступностью, поддерживать справедливость, которой так не хватало этому прогнившему миру. Минхо не мог просто оставить эту мечту загнивать, отправив его учиться в какое-то сомнительное, пусть и недорогое, место.        Он устроил Феликса в национальный полицейский университет, самый престижный не только в Сеуле, но и, пожалуй, в Корее. Деньги требовали страшные, но он просто закрывал глаза, молча продолжая работать, пока не стало совсем туго.        Подработки закончились, а на работу его, омегу, никто брать, конечно же, не хотел. И денег стало быстро не хватать. Ему пришлось найти способ их заработать, даже если это было для него самого губительным.        Работа в эскорте казалась легким способом получить много и быстро, но он знал, что это не так. Ему хотелось отказаться, он мог это сделать, мог продолжать искать небольшой заработок, бегая от одного работодателя к другому, но он устал. Да и платили там сущие копейки, этого едва, после ежемесячной оплаты долгов, обучения и квартиры, хватало на еду. Поэтому это казалось единственным выходом.        Платили, конечно, щедро. В несколько десятков раз больше того, что он получал, постоянно изматывая себя многочасовой работой. Да, денег стало больше, но его это не радовало. Его это сломало. Каждый день, поднимаясь с кровати, он думал о том, что так больше продолжаться не может. Ему отчаянно хотелось сбежать, спрятаться, может быть, даже умереть. Но он заставлял себя двигаться, подниматься с колен, на которые его грубо ставили, просто потому что у него есть человек, ради которого стоит это делать. Ведь его младший девятнадцатилетний брат не виноват, что все сложилось именно так.        Минхо…был не виноват тоже, но только какой смысл от этого? Внутри него зияла дыра, которую ни одной толстой пачкой денег не закрыть. Платить стало легче, но жить — нет. И он чувствовал себя запертым в стеклянном ящике, из которого нет выхода, по которому он отчаянно стучал кулаками, пока похотливые взгляды рассматривали его, как экзотическую зверушку. Он так чертовски устал…       Поэтому, когда Бан не стал спать с ним, а просто поболтал на отвлеченные темы, затем просто покинув публичный дом и оставив действительно огромную сумму, Минхо подумал, что он сходит с ума. Такого в этой сфере не бывает, если сюда кто-то приходит, то не для того чтобы просто поговорить о гребанной жизни — для того чтобы взять, сломать и использовать. Тогда почему этот альфа даже рассматривать его скудно одетое тело не стал? Смотрел четко в глаза, разговаривал спокойно и медленно, словно они давно знакомые друзья. Это было абсурдно. Минхо этого не понял, Минхо его не понимал.        Не понимал и того, почему тот вернулся снова, почему именно за ним и почему снова за тем, чтобы поговорить, излить душу, а не присвоить.        Забавнее всего было только то, что Минхо больше никто не снимал. Ему особо не раскрывали причин, бросили лишь что-то вроде «так хочет вип-гость. Он платит, так что не задумывайся». Но как он мог не задумываться о чем-то подобном? Для чего все это было? Бану его жалко? Ему такого не нужно. Он не терпит к себе жалости, потому что это унизительно.        Он не понимал. Но, черт возьми, понять так сильно хотел, что это сжирало его изнутри. Сильнее, чем то ощущение грязи на коже, которое преследовало его изо дня в день. Сильнее, чем желание пропасть из этого мира навсегда. Сильнее его самого. Сильнее.        Он ни на что не надеялся и ничего не ждал. Но понять — понять он желал. 

***

      Натягивая на себя колготки в сетку и чулки; справляясь с латексным боди, которое стягивало тело до затрудненного дыхания; поправляя перчатки и проверяя шпильки на прочность, Минхо рассматривал себя в зеркале, чуть дрожащими руками крепко сжимая ободок с белыми кроличьими ушами. Губы перекосило от отвращения к самому себе. Он сейчас совсем уж ничем не отличался от типичной шлюхи, это угнетало. Но такова была его работа здесь — глотать, но никогда не сплевывать. Грязная ассоциация для грязной профессии, если это можно было таковым назвать.        Ненароком он задумывался о том, понравится ли такой внешний вид альфе, который приходил настолько часто, что даже становилось смешно, кто из них больше зависим. Минхо не мог назвать себя, но…было что-то в том, чтобы одеваться, как дешевая проститутка из порно-журнала, ровным шагом и кошачьей походкой врываться в накуренную комнату, зная наперед, что ночь обещает быть такой же, как и все предыдущие — щедрой на диалог. Это было занимательно. Бан, несмотря на то, что казался богатым ублюдком, не проработавшим ни дня в своей жизни, был явно образован. А ещё трудолюбив. Из всех их частых встреч Минхо смог вычленить достаточно много интересной информации.        Чан был не из тех, кто просто сидит сложа руки и ждет, пока богатый папа поможет крупной суммой. Он добивался всего сам, потому что его отец решил, что мужчина, альфа, должен сделать себя самостоятельно, не обращаясь ни к кому, кроме себя. Это было странно, разве родители не должны помогать своим детям? По крайней мере, так было в семье Минхо. Но, возможно, ввиду предрассудков, воспитание альф и омег, все же, сильно разнилось. Он не мог судить.        Ещё он узнал, что у Чана большие проблемы с внутренним альфой. Что-то вроде бешенстве, только хуже. Влияло это, к сожалению, на каждый аспект его жизни, начиная от продуктивности и заканчивая удовлетворением от жизни в целом. Хотя, кажется, для самого Чана главной проблемой было лишь то, что он должен был выслушивать вой недовольной псины, запертой внутри него и не желающей договариваться.        Минхо, однако, находил с ним контакт намного лучше, чем сам Чан. Он альфу слышал четко, вникал в каждую вибрацию, откликаясь в ответ. Омега внутри него, ласковая и хрупкая, но запертая, откликнулась слишком явно, словно тронув винил тонких струн. Они оба почувствовали это, но вслух никто не говорил. Не видели смысла. Их встречи были просто встречами. Разговоры просто разговорами. Касания? Касаний не было. Между ними ещё ни разу не было непосредственного контакта тел. Даже когда Чан приближался, когда тянулся пальцами, всегда трогал лишь одежду, но никогда кожу. Иногда складывалось впечатление, что Минхо ему попросту отвратителен. Честно говоря, этому он бы не удивился. Он и сам себе противен, чего ожидать от вполне успешного мужчины, чей альфа внутри так отчаянно скулит о семье? Но было странно, что он все равно возвращался. Каждую ночь приходил, сидел часами, расспрашивал и слушал, не смея перебивать.        Минхо…впервые рассказал кому-то из клиентов о себе. Рассказал о Феликсе, о том, что ужасно скучает, но никак не может вырваться, чтобы просто приехать, несмотря на то, что они оба живут в Сеуле. Не углублялся в подробности, но просто рассказал хотя бы о том, что на поверхности. И, на удивление, это было приятно. Отрадно знать, что тебя слушают, а не пропускают мимо ушей. Он почувствовал себя комфортно. Это было впервые за все долгие ночи бессмысленных диалогов ни о чем. И что-то в нём тогда снова просто треснуло. Но это не было больно, он не почувствовал себя сломанным. Скорее выгнутым обратно, склеенным.        Это было опасно, он знал и сам. Но только не заметил, как стал ждать встреч, искать их в незаполненных рабочих часах, ожидая завидеть на пороге знакомые черты. Ему нельзя даже думать об этом, он не имеет никакого права, но почему? В груди колко от этого. Он снова перестает понимать.        Тяжело выдохнув сквозь сжатые губы, он надевает пушистый ободок и закрепляет его невидимками в волосах, ещё раз внимательно осматривая себя в зеркале. Он не может избавиться от чувства, что выглядит дешево, но разве это не то, что отражает его в полной мере? В горле вязко, а в глазах сухо. Ему бы собраться, да только сейчас что-то не позволяет ему это сделать, раздирая грудную клетку.  — Он пришел, можешь заканчивать прихорашиваться, — хриплый голос слегка пугает. Минхо чуть вздрагивает, увидев в зеркале хозяина. — Только осторожнее. Он в хлам. Не знаю, что у него случилось, но обычно в такие моменты он дикий.        Дикий. Правда? Минхо ещё ни разу не видел Чана таким. Он всегда казался воплощением спокойствия и собранности, словно его и нельзя было вывести из себя. Может ли он познать сегодня новую его сторону? Ему любопытно, даже если это опасно.  — Я понял, господин Хан.  — Не знаю, что он в тебе нашел, но ты единственный, кого он снимал за последние пару месяцев, — он медленно подходит сзади, принюхиваясь к нежному запаху, который тут же начал горчить. Нос альфы сморщился, а брови скользнули к переносице. — Просто не разочаруй ни его, ни меня.       Минхо молча кивает, сжимая ладони в кулаки. Плечи неприятно передергивает, а от чужого пристального взгляда мурашки табуном бегут по телу.       Как же он ненавидел, когда Хан его рассматривал. Это всегда было чем-то похожим на пытку, потому что во взгляде читалось презрение. Так он смотрел, пожалуй, только на него. Остальных бабочек он обожал, часто снимая их самому себе. Минхо же он не трогал. Странный парадокс или просто совпадение — ему хочется верить, что к этому тоже была приложена рука Чана.        Завершив последние штрихи под холодным взором, Минхо наконец вышел из тесной костюмерной, делая глубокий вдох полной грудью. Сегодня все тоже должно будет пройти гладко, верно? Он на это надеется, цокая каблуками в направлении уже знакомого ему номера. Ох уж эти заветные три дьявольские цифры. Словно клеймо, отпечатавшееся где-то на самой подкорке.        Остановившись на пару секунд, он просто рассматривал дверную ручку, словно она могла бы ему чем-то помочь, прежде чем опустил её вниз, плавно входя в помещение, погруженное в полутьму, где только свет неоновой лампы освещал все вокруг.        Приконченная бутылка виски стояла на столе, рядом с ней ютилась вторая. Чан же раскинулся на диване, рассматривая плещущиеся в бокале виски не читаемым взглядом. Он пах все так же, как и в другие дни, лишь слегка отдавая крепким алкоголем. Его взгляд был чуть смазанным, но твердым, почти острым. Когда же он обратил его на Минхо, зрачки быстро начали расширяться, выталкивая собой радужку. Он молча улыбнулся, склонив голову на бок.  — Уже начал думать, что ты не придешь. Так долго собирался, — его голос хриплый, но четкий. До костей пробирающий. — Это все того не стоит.  — Правда? Я думал, что вам может понравиться что-то подобное. — Минхо говорит как-то раздосадованно, опуская тусклый взгляд в пол.        Чан усмехается, поджимает пухлые губы, делая глоток крепких виски. Его глаза блестят, но словно не от алкоголя. От чего-то другого, но для омеги сейчас неизвестного.  — Мне нравишься ты. Эти тряпки? — Чан пальцем свободной руки указывает на откровенный наряд Минхо, качая головой. — Не имеют значения.        В щеках колет, под кожей разливается тепло и Минхо проклинает себя за то, что реагирует вот так. Он дрожаще выдыхает, перебирая тонкими пальцами и просто ожидая. Чего? Он и сам не знает. Но эта неизвестность сейчас пугает его намного меньше, чем обычно. Словно он не боится. Словно…доверяет по сути незнакомому альфе. Незнакомому ли? Теперь это уже было действительно интересным вопросом.  — Иди ко мне. Ближе.        От такой интонации у Минхо дрожат коленки. Он пытается перебороть скручивающийся в животе узел, но проваливается, ощущая жар во всем теле. Ноги сами ведут его, заставляя подойти так, что острая коленка почти упираются в чужое.        Чан смотрит ему в глаза пронзительно и долго, словно пытается дать понять, как важен ему зрительный контакт, прежде чем скользит взглядом вниз, задерживаясь на каждом открытом участке кожи. Минхо не осмеливается утверждать, но про себя думает, что Бану, все же, сегодняшний наряд нравится. Это заставляет румянец ярко проступить на щеках. Благо свет от лампы тенями спасает его от позора, позволяя выдохнуть.  — У меня сегодня крайне дерьмовый день. Обычно я не прихожу сюда пьяным, но можно ли винить меня? — он вновь пронзает Минхо своим взглядом, расправляя широкие плечи, которые натягивают пиджак, грозясь порвать его сейчас этими крепкими большими мышцами. — Крупная сделка сорвалась. Сплошное разочарование.  — Но причина ведь не в этом? — Минхо выпаливает резко. Сам не понимает почему, но с языка слетает легко, словно и должно было. Что-то ведомое внутренним чувством, почти инстинктом. — В чем дело?        Чан передергивает плечами, поморщив большой нос.  — Чувствуешь, значит? Или спустим все на твою проницательность?  — Что?        Минхо недоумевающе хлопает глазами, словно его только что обвинили в чем-то, пусть чужая интонация и совсем так не звучала. Его густые брови изгибаются, а лицо искажает гримаса непонимания. Внутри что-то так странно тянет, что становится на пару секунд даже больно. Больнее, чем обычно. Как-то так гаденько, что даже легкие сжимает.  — Ты меня чувствуешь. Твой омега чувствует моего альфу. — Чан говорит твердо, но спокойно. Словно что-то обычное. Просто факт, но Минхо от этого косит. — В этом все и дело. Он воет, а я страдаю.        Минхо думает, что Бан спятил. Или просто очень пьян, но если задуматься? В его словах было что-то такое ни то просто убедительное, ни то правдивое, от чего внутренности не хило так скрутило в красное месиво. Он действительно чувствовал. Больше, чем стоило бы. Но просто согласиться с этим будет глупо. Ему не хочется.        Отрицание — защитная реакция. Люди обращаются к ней в большинстве случаев, потому что это гораздо проще, чем признать правду. И Минхо думает, что хотел бы сейчас быть тем самым идиотом, который отрицает все до последнего, не желая находиться на принимающей стороне. Это действительно глупо, но спасает от дурных мыслей, пусть и не навсегда.  — Это- Откуда это вообще взялось? Я не могу. — Минхо качает головой, воротит лицо, пытаясь от всевидящего взгляда хоть куда-нибудь скрыться. — Мы не можем. Мы абсолютно разные.  — Ты прав. Мы разные. В корне разные, — Чан проводит языком по нижней губе, обращая свой взгляд в никуда. — Я испорченный, Минхо, ты — нет. Мне даже жаль, что все так получается. Что ты чистый.        Грубые пальцы Чана подцепляют резинку черного капронового чулка, одетого поверх сетчатых колгот. Оттягивают, поглаживают материал, изучая, словно что-то незнакомое. Пару секунду просто держат, прежде чем отпустить, заставив впиться в кожу под несдержанный вздох. Улыбка растекается по губам Чана, а сквозь губы сверкают острые клыки.  — Почему ты здесь, киска? — он тянет нарочито нежно, лаская кончиками пальцев нагую кожу сквозь отверстия сетки. — Таким хорошеньким омегам, как ты, нечего делать в столь грязном месте.        Феромоны альфы душат, они в рецепторы въедаются агрессивно. Но подчинить не желают. Минхо странно от этого. Все альфы, которых он до этого здесь встречал, всегда использовали свой запах лишь с одной целью — показать главенство, принудить к смирению. Чан же…скорее успокаивал, помогая полуголому телу согреться, разгоняя кровь внутри.  — Никто не приходит сюда от хорошей жизни, — Минхо шепчет одними губами, опустив лицо вниз. — Даже вы, господин Бан.        Чан цыкает, втягивая жгучий дым сигареты, выдыхая его с какой-то не присущей ему резкостью. Обычно его движения были все сопровождены некой плавностью, что-то вроде лени, но в более красивой обертке. Сейчас же, по-видимому, слова Минхо смогли мужчину задеть. Как прискорбно.  — Для ночной бабочки ты очень сообразительный, Минхо. — Чан кивает в подтверждение своим словам, двигая запястьем и наблюдая, как в стакане плещутся виски, постукивая кубиком льда по стенкам. — Это заводит.  — Если заводит, почему вы все ещё ничего не сделали? Вы заплатили баснословную сумму денег просто за то, чтобы поговорить со мной по душам? — Минхо усмехается ядовито, потому что Чана не понимает. И никогда не признается, что понять его сильно хочет. — В чем смысл тратиться, но не брать?        Чан усмехается. Ему забавно, даже слишком. Он широко разводит ноги в стороны, пластается по дивану, как настоящий хозяин. И омега внутри Минхо не против оказаться на коленях. Животный инстинкт, не более, но это ощущается не чем-то противным или опошленным. Напротив, — слишком естественным, тем, что и должно быть. Правильным. — Мне не нужно брать, если я чего-то хочу. Оно попадает в мои руки само, потому что я даю нужный толчок. — Чан объясняет спокойно, даже монотонно. Минхо его в очередной раз за этот вечер не понимает. — Я не собираюсь трахать тебя, Минхо. Не собираюсь присваивать тебя силой — ты сделаешь это сам. Рано или поздно.        Он поднимается с кожаного дивана не спеша, поправляет свой дорогой костюм, проверяя, чтобы на видных местах не было ни единой складки, прежде чем тушит сигарету, бросив окурок в стеклянную пепельницу. Стакан виски звучно клацает по столу, когда Чан избавляется от него, сокращая небольшое расстояние между ним и едва заметно дрогнувшим омегой. Его взгляд пронзительный, немного острый, но не режущий. Пока нет.  — Это лишь вопрос времени. Ведь кое-кто здесь, — он показательно тычет Минхо в грудь, сверкая темными радужками. — Уже принял меня. Примешь ли ты? Мне ответ известен.        После этих слов Чан просто уходит. Не трогает его напоследок, не шепчет на ухо, не рычит, пытаясь запугать и заставить подчиниться. Ничего. Минхо просто остается посреди опустевшей комнаты, пока на стуле пачками брошены его щедрые чаевые, которые он заработал за простой разговор. Но так забавно, что этот несуразный диалог, в чем-то похожий на лекцию по философии, был интимнее любого секса, который у него когда-либо был.        Он в беде. Но хочет ли спасаться? После этой встречи он перестал быть в своем решении уверен.        Он оседает на все ещё теплый диван, опуская ладони на свои покрытые мурашками бедра. Его трясет, а внутри все эмоции настолько смешиваются, что его начинает тошнить. Голова кружится, а где-то под сердцем появляется это знакомое рвущее чувство, от которого просто так не скрыться. Его омега, которого долгие годы было не слышно, сейчас раздирает ему грудную клетку прорезавшимися когтями, оставляя за собой кровавые руины. Как он мог позволить этому всему случиться?        Главное правило публичного дома — не влюбляться в клиентов. Он может сколько угодно отрицать эти чувства, но будет ли это действительно правильно? Правдиво. Это безумие, он понимает это лучше, чем кто-либо, но не готов отказаться от того, что испытывает. Может, из-за слабости. Может, потому что его омега так сильно начинает скулить, что его всего наизнанку выворачивает. Он не готов в этом разбираться, но понимает, что ему никуда не деться. Не сбежать, хотя он так хотел. Это похоже на ловушку, на клетку, которую он сам себе и захлопнул, а теперь отчаянно бьет по золотым прутьям крыльями, обвиняя кого-то в том, что теперь он лишен свободы. Но свобода, эта чертова свобода, всегда была мнимой.        Но может ли Чан подарить ему настоящую? Минхо ненавидит полагаться на других, но что если в этот раз ему этого хочется? Хочется положиться на кого-то, хочется иметь опору, иметь альфу рядом, жить, испачкаться. Стать настолько грязным, насколько это было возможно. Испортиться, не возвращаясь назад.        Быть может, на дне его ждали больше, чем где-то там наверху. Ему хочется хотя бы в это сейчас верить.

***

      Противный звонок в дверь заставил Чана поморщиться. Какого хера весь этот мир просто не может оставить его в покое?        Он уже второй день мучается от гона, заперевшись в своей квартире и пытаясь совладать с адским желанием пробить в стене дыру и вырваться наружу, чтобы просто избавиться от ощущения тяжести в яйцах. Трахаться хотелось жутко, подавители не помогали, а альфа внутри него зазывал пойти в уже знакомое ему место и обратиться к услугам того самого омеги, которого он в прошлый раз, мягко говоря, оставил наедине с не самыми лучшими мыслями. Что ж, чего еще можно было ожидать от испорченного деньгами мудилы?        И, все же, сейчас его больше интересовало, кто заявился к нему на порог, ведь он четко дал понять каждой шавке, что его стоит оставить на недельку-другую в покое, пока он полностью не придет в себя, переборов желание наделать несколько десятков щенков. Он ненавидел, когда люди игнорировали его просьбы, из-за чего его раздражение было явным, усиленным взбешенными гормонами.       Даже не удосужившись посмотреть в глазок, Чан просто открыл, собираясь послать пришедшего гостя куда подальше, но слова так и застряли в глотке вместе с ударившими в воздух феромонами, лишившими его возможности ровно дышать.        Блядь. Это так не вовремя. Он ожидал увидеть здесь кого угодно, но только не, черт бы его побрал, Ли Минхо, чьи зрачки сейчас призывно расширились, стоило рецепторам уловить стойкий и густой запах альфы в гоне. Чан буквально мог видеть, как эти медовые щеки начали пылать, пока нижняя губа еле заметно дрожала. Сексуально. Это, мать его, сексуально. Слишком, чтобы у него не прорезались опасно сверкнувшие клыки.  — Какого хрена ты здесь делаешь? — получается грубо. Так, как и планировалось. Он не заботился о чужих чувствах сейчас, лишь о чужой сохранности в целом. — Уходи. Я не стану повторять дважды, моего запаха должно быть вполне достаточно, чтобы тебя убедить.        У Чана голос низкий. Ниже, чем обычно. Острее, резче. Более рычащий, более раздраженный и опасный. Минхо пробирает до мурашек, а нос невольно начинает вбирать запах мускуса и кожи, залитый дождем. От этого пробирает, а внутри появляется что-то теплое. Не узел, который он обычно чувствовал во время течки, — что-то коварнее и болезненнее, но от этого слаще.       Горло давит, когда он пытается отчаянно вдохнуть кислород, но лишь делает себе хуже, захлебываясь едкими, но такими манящими, феромонами. Он почти готов завыть, дрожа на пороге чужой квартиры. Было плохой идеей просить его адрес, теперь он понимает, но уходить, даже ощущая нависшую над собой опасность, он не хочет. Что-то граничащее с упрямством и отсутствием инстинкта самосохранения.  — Ты- Ты не приходил. — Минхо выдавливает почти ровно, борясь с лихорадкой.        У него нет течки, даже близко, но тело реагирует так, словно сейчас он столкнулся с самым худшим днём цикла. Он задыхается, плавится, ощущая себя возбужденным животным, готовым к спариванию. От этого где-то там на подкорке противно, но не настолько, чтобы он развернулся и ушел, пока разъяренный альфа прожигает его взглядом.  — Поздравляю, теперь ты знаешь причину! Просто уйди, ты слышишь? — Чан рявкает, заставляя омегу сжаться, опустив плечи. — Я не в себе. Блядь, Минхо, я умоляю-        Он ладонью упирается в дверной косяк, сжимает бедную дорогую деревяшку настолько, что она хрустит. Взгляд сумасшедший, а температура плавит воздух вокруг. Он дышит шумно, втягивает нежный запах жадно, широкими зрачками рассматривая не двинувшегося с места омегу, чьи коленки так заметно дрожали. Будь оно все проклято, почему именно он здесь? Любая другая омега, пришедшая сюда, уже давно бы была вытрахана до взбившейся в пену спермы. Но с ним — с ним он так не может. Не хочет. Впервые ощущает себя глупым щенком, загнанным в угол.        Все их проклятые встречи изначально не сулили ничего хорошего. Чан чувствовал это, чувствовал как ноет его альфа каждый раз, когд они с ним уходили, оставляя желанную омегу в месте, где этой чертовой нежности нельзя было находиться. Сначала выл только альфа, затем начал и Чан. Для него такое было впервые и он ненавидел, что поддается тем эмоциям, которые раньше для него казались слабостью.        Он ведь богатый ублюдок, мудак, сердцеед и плейбой, который от омег не оставляет ничего, кроме рыдающего месива. Таким он себя сделал, таким себя в своей голове придумал и в абсолют возвел, даже если глубоко внутри, где-то там под сотней слоев льда, скрывался тот, кто просто нуждался в правильном человеке.        Чан не верил в судьбу, не верил во все эти сладкие сказки про истинных — слишком приторно и абсурдно, не по вкусу. Но сейчас? Он готов был поверить во все, если это объяснит ему, почему омега из публичного дома убила в нём все живое, оставив за собой выжженную землю и желание оставаться близко. Не чтобы ранить в ответ, чтобы защитить. Гребанные инстинкты! Чан мечтает спихнуть все на них, но понимает, что это будет более грязной ложью, чем он сам.  — Если я не хочу уходить? Что тогда? — голос дрожит, но даже с этим фактом звучит так до ужаса смело. Чан злится от этого, выгибая темные брови.  — Разве ты не понимаешь? Я разорву тебя, Минхо. Сожру так, что и кусочка не останется. — Чан тычет себе в грудь, сжимает одежду так, словно поймал под ней свое сердце, пытаясь раздавить. — Он спятил — я спятил тоже. И ты никак не помогаешь вернуть нам рассудок.  — Ты хоть слышишь себя? Говоришь так, словно я особенный. Открой глаза, я обслуживаю альф! — голос ломается, переходит во что-то жалобное, почти крик. — Раздвигаю ноги перед богатыми ублюдками, потому что это единственное, что я могу предложить.       Это хлестко. Похоже на пощечину, на удар под дых, из-за чего дышать становится тяжело. Чан рычит агрессивно, скалится, потому что во весь этот бред не верит, не хочет слышать. Он не мог осуждать Минхо за то, что он пытался выживать. Никто не мог, они просто не имели на это право. И ему бы вдолбить в эту светлую голову, что то, что он просто существует, просто сейчас здесь, уже делает его чем-то большим, но его веки тяжелеют, а язык липнет к челюсти, оседая долгим молчанием.  — Мне ты не предлагал этого. Однако, все равно умудрился въесться так глубоко, что теперь я не могу даже существовать спокойно. Хочешь сказать, что не особенный?       Чан лбом тычется в дверной косяк, дышит через нос, пытаясь успокоить нервы, но это все бесполезно. Перед глазами вспышки, а внутри все разрывается диким желанием. — Этот гон для меня самый тяжелый из всех тех, что у меня были. Потому что каждый раз закрывая глаза, я вижу тебя. — Чан борется с желанием сгребсти Минхо в свои лапы, прижав к какой-нибудь твердой плоской поверхности. — Ты не знаешь, какой я, когда чего-то по-настоящему хочу. Кого-то. Тебя.        Минхо не страшно. Ни здесь, ни тогда в публичном доме, когда он стоял в обрывках несуразной одежды, показывая что-то, что должно было называться сексуальностью.       Сейчас же, когда на нём мешковатая одежда, которая почти полностью съедает его, он думает, что не боится ничего. Ни клацающих зубов, ни рычания альфы, чей гон триггером срабатывает для омеги внутри Минхо. Он просто чувствует, как сильно ему нужно быть ближе, растворившись в чужом тепле.  — Что мешает тебе показать мне? — такой простой вопрос, но Чана пробирает до мурашек.  — Почему тебе нужно быть таким уверенным в себе? Я не тот, кто тебе нужен, Минхо, — Чан почти воет, морща большой нос, словно от мигрени. — Я испорченный. Не хочу портить и тебя.  — Что, если этого хочу я? Откажешь мне тоже?        Так забавно. Ведь Чан знает, что не откажет.  — Ты пожалеешь.  — Пожалею ли?        В чужих глазах столько уверенности. Она раскаленным металлом капает на кожу, заставляя сорваться с цепи. Чан теряет над собой контроль ровно тогда, когда Минхо переступает порог его квартиры, звучно хлопая за собой дверью.        Его хрупкое тело так правильно липнет к стене, когда Чан его в нее впечатывает, зарываясь носом прямо в запаховую железу, чтобы вдохнуть как следует, насытиться запахом. Он ведет себя почти алчно, лапая воздушные формы и ладонями проникая под тонкую толстовку, сталкиваясь с горячей кожей. Минхо не противится, подставляется под прикосновения, прохрустев выпирающими позвонками. Его губы открываются податливо, испускают стоны, когда клыки смыкаются на чувствительном местечке на шее, оставляя красноватый след.        Чан дичает на глазах, почти рвет на Минхо одежду, потому что контроль уже был потерян. Он проиграл в борьбе с самим собой, но почему-то именно сейчас перестал об этом жалеть. Он подхватывает тело охнувшего омеги с легкостью, впиваясь в малиновые губы, которые оставались сладковатым послевкусием на его собственных. И его ведет от того, как эти длинные ноги охуенно смыкаются вокруг его торса.        Простыни шуршат под их весом, когда Чан роняет на них Минхо, срывая с его тела одежду. И сейчас, когда на нём с завидной скоростью не остается ничего, он выглядит сексуальнее любой блядской порно-звезды, зарабатывающей миллионы за свое лицо. У Бана все внутри содрогается от этого вида, заставляя его, точно голодного волка, припасть к упругой груди с твердыми сосками, что меж пальцев ложатся как-то слишком уж идеально. Правильно.        Их запахи друг с другом танцуют, сочетаются, создавая головокружительный ароматный коктейль. Что-то, что пахнет как секс дождливым утром; что-то, что ощущается мягким пледом на голую кожу; что-то, что похоже на животные инстинкты, смешанные с пульсирующим рассудком. Так, как и должно быть. Правильно.        Их тела соприкасаются, сливаются в единый пазл, состоящий из нагой кожи и загнанного дыхания, что в мрачной комнате отражается эхом от стен. Им горячо вместе, почти больно, но и хорошо. Они точно единый организм, наконец способный функционировать нормально. Правильно.        Они оба безумные. Оба дикие. Они — это правильно.        Где-то глубоко внутри все натягивается от этой мысли, а эмоции, проступившие на лицах, граничат с сумасшествием. Они чувствуют друг друга и это правильно.        Минхо ощущает Чана у себя под кожей, ощущает, как он вторгается пальцами в его тело, как растягивает его внизу, внутри сгорая от желания быть до умопомрачения грубым. Он чувствует, как в чужих пальцах, в самых кончиках, жутко колет, желая в волосы вплестись и оттянуть, оцарапать кожу до ярких следов, которые саднили бы на утро. Это должно отталкивать, должно пугать, но вместо этого Минхо лишь зависимо гнется навстречу, не сопротивляясь.        Пальцы глубоко внутри него обжигают, они выгибаются под правильным углом, находят ту самую запретную точку, от которой мир начинает стремительно плыть перед глазами. Слишком жарко, слишком душно. Минхо мечется по кровати, скулит и часто дышит, чувствуя, как нависший над ним альфа сходит с ума, призывно рыча и пытаясь заведенную омегу успокоить. Это, ожидаемо, не работает. И Минхо, вторя бесу внутри себя, роняет с припухших губ имя альфы, дернувшегося и завывшего в ответ.        Минхо обрывками видит, как Чан теряет свою голову. Как он превращается в настоящего зверя, способного порвать. Он почти не ловит взглядом его лица, потому что перед глазами темно, он словно в пустоте, что поглощает его медленно и сладко, затягивая в бездонную яму.        Он приходит в себя лишь тогда, когда его грубо вжимают щекой в скрипнувший матрас, заставляя поднять задницу к верху. Это должно быть позорно, но он лишь прогибается в пояснице навстречу, сжимая темный бархат простыней меж тонких пальцев.        Он мокрый. Не настолько, как в течку, но достаточно, чтобы Чан шумно вобрал его запах в свои легкие, ложась своим горячим телом сверху. Он сжимает мясистые бёдра, вонзается пальцами глубоко в кожу, а, быть может, и под нее. Минхо может лишь покорно стонать, заходясь в дрожи.        Когда крупный член входит единым движением, Минхо давится всхлипом. Распирающее ощущение внутри доводит до слез, когда он инстинктивно пытается уйти, потому что Чан слишком глубоко внутри него. Но альфа не дает, стальной хваткой держит за талию, толкая бедра назад, заставляя принимать его полностью, чувствовать каждую венку и каждую неровность, что так приятно давит на нежные стеночки.        Чан сказал, что Минхо пожалеет обо всем этом. Но когда внутри так влажно, а толстый член альфы начинает быстро двигаться внутри него, хлюпая природной смазкой, он сомневается, что это возможно.        Чан ложится на него своим весом, но не придавливает, лишь приятно налегает, тычась лицом в медовое плечо. Он кусается безумно, вгрызается клыками, оставляет кровавые следы мазаться по коже, но Минхо не пытается отстраниться, он лишь в удовольствии выстанывает, позволяя заведенному альфе выплеснуть на него все.        Обычно Минхо ненавидел, когда его брали со спины. Это словно было чем-то страшным, то, что он не сможет проконтролировать, даже если захочет. Но сейчас это тоже ощущалось так правильно. До мурашек и разъезжающихся в стороны коленок. Если бы не крепкие руки, поддерживающие его за талию, он давно бы пластом свалился на кровать.        Ладони Чана скользят с боков к животу, надавливают на низ, где отчетливо прощупывается крупная головка. Он так глубоко, что это сводит с ума похуже диффундирующего по комнате аромата. До потемнения в глазах.  — Почувствуй меня, как я чувствую тебя, — Чан обжигает горячим шепотом покрасневшее ушко, заставляя крупно задрожать. — Глубоко. Я касаюсь тебя так глубоко.  — Альфа… — Нет, назови моё имя. Не заставляй меня думать, что ты видишь не меня, а только альфу.        Минхо несдержанно рыдает, роняет слезы на простыни, подмахивая бедрами навстречу, когда мурашки дико ползут по коже, словно соленый влажный язык, пытающийся наждачкой с него плоть снять.  — Чан- Ч-чан, мхьм! Чан- Чанни-        Это доводит его до точки невозврата. Ведь слышать собственное имя, что так отчаянно срывается с его губ — слишком хорошо, чтобы быть правдой, а не просто влажной фантазией, в которой он предпочел бы остаться.  — Б-блядь, я скоро кончу.  — Кончи внутрь-        Черт бы побрал Ли Минхо.  — Ты сумасшедший-  — Ты- А-ах! Тоже. — он приподнимается на дрожащих локтях, ломано улыбается, роняя стекло из глаз. — Кто из нас хуже?        Чан не отвечает, лишь бешеным псом впивается в губы. Не целует, а кусает, вылизывает, пытаясь запомнить вкус Минхо надолго. Навсегда.        Его бёдра двигаются остервенело быстро, вторгаются так безобразно и дико, что для любого это показалось бы самой настоящей грязью. В их мире так не принято — омега без течки не должна подставляться альфе в гоне. Это считается чем-то низким, чем-то, вероятно, отвратительным. Но сейчас, когда они так близко, когда их пальцы по-странному трепетно переплетаются, это ощущаются чисто. Чище, чем что-либо в этом прогнившем мире. Правильно.  — Я соврал самому себе. — Чан скулит в шею, ластится ближе, расцарапывая узловатыми пальцами бедро. — Я не хочу, чтобы ты пожалел.       Минхо умирает. Внутри него горит такой пожар, что затушить его не получается даже миллиардами слезинок, впитывающимися в простыни. Он к Чану тянется ближе, видя белую пелену перед глазами.  — С тобой мне правильно. Разве я могу об этом пожалеть?        Правильно. Правильно-правильно-правильно. Правильно.        Строчка застревает в голове, точно заевшая пластинка, пока лунный свет пробивается сквозь плохо зашторенные окна. В этой темноте слышны голоса, синхронизировавшиеся друг с другом. И под под покровом ночи, когда грязь превращается во что-то чистое, связь, сформировавшаяся за бессмысленными диалогами, наконец обретает свою мощь.        Они сливаются. Они вместе. Они — это правильно.  — Я не дам тебе о нашем «правильно» пожалеть.

***

      Минхо, лежа на широкой, мерно вздымающейся, груди, вырисовывает на ещё влажной от пота коже непонятные символы. Там и здесь. Касается пальцами нежно, чуть дрожит, все ещё не отошедший от недавнего оргазма.       Сколько они раз сделали это? Три. Да, кажется, так. Чан, как ни странно, действительно дикий в постели. Правда чуть не разорвал его на кусочки, но это было…хорошо. Он не может сказать, что ему не понравилось.       После секса они до странного много болтали. Обычно, после таких активностей люди мечтают о душе и сне, но усталость не пугала их двоих. Они просто говорили, просто долго обсуждали все, начиная от мелочей и заканчивая действительно серьезными вещами.       Минхо открылся. Он никогда и ни с кем не делился своими проблемами, трудностями, причинами и следствиями. Но Чан был безопасным местом. Ему можно было довериться, Минхо это каждой клеткой своего тела чувствовал. Чувствовал и омега внутри него, что сейчас мерно мурчал, отзываясь на альфу.       Минхо было спокойно. Он давно не чувствовал себя так. Просто в том месте, в то время. Там, где и должен быть. С тем, с кем должен быть. — Тебе стоило сказать мне раньше, — Чан прерывает установившуюся тишину. Его голос хриплый, звучит почти ранено, пока взгляд устремлен в потолок. — Про долги и все остальное. У меня много денег. Оплатить все это не составило бы мне труда, разве ты не догадался?       Минхо морщит острый нос, сведя ровные брови к переносице. — Это было бы похоже на использование. — В этом и смысл, нет? Использовать, пока есть возможность. — Я бы не стал. К тому же… — Минхо делает паузу, словно размышляет, стоит ли ему продолжить. — Тогда у нас бы больше не было причин видеться. Я бы просто ушел с работы.       Чан хмыкает, большой ладонью тепло проводя по искусанному плечу. Он улыбается пухлыми губами, Минхо эту улыбку ловит своими, ложась на рельефный торс сверху. — Я уже говорил тебе, что ты очень сообразительный? — Да. Примерно раз двадцать за все наши встречи. — Всего двадцать? Так мало…нужно исправляться.       Минхо поднимает уголки губ. — Перестань. Разве это так важно? — Важно, — Чан кончиками пальцев касается поясницы, улыбаясь чужим мурашкам. — Альфа должен боготворить своего омегу. Не согласен? — Своего? — Ты против?       Минхо…не против. Как он может быть, когда все его нутро так открыто альфу принимает? Он не против их. Не против их «правильно». — Нет. — Тогда выходи за меня замуж.       Альфы глупые. Минхо, подавившись воздухом, понимает это прямо сейчас, когда смотрит на глупо улыбающуюся морду, пусть и с до ужаса серьезными глазами. — Ты спятил.       Не вопрос — утверждение. Чан лишь пожимает плечами. — Вероятно. Но ты не сказал нет. Значит, спятил тоже.       Ха! Кто из них двоих ещё тут сообразительный? Минхо хохочет, прикрыв уставшие глаза. — Спятил, ага. Дурной пример заразительный. — Я серьезно, знаешь? Ты уйдешь с этой работы, я оплачу все долги, устрою тебя моделью к себе в агентство, а потом буду красть тебя с работы под предлогом обеденного перерыва. — Ха-ха! Пабо! Разве начальнику нужно будет оправдываться? — Минхо замечает серьезное выражение лица Чана, поджимая губы. — Ты не шутишь? Чан, я- Я не могу, это слишком много. — Это не много, это правильно. Просто доверься мне.       Он знает, что может доверять. Но с собственным стыдом и неловкостью бороться сложно. Чан ничем ему не обязан. Не обязан ли? Теперь это уже не те слова. Неправильные. — Я доверяю тебе. — Тогда не думай. Я обо всем позабочусь. Ты заслуживаешь жить хорошо. — Спасибо… — это все, что Минхо может выдавить Чану в плечо, прежде чем слезы застилают глаза, а всхлипы начинают душить. — Хей, все в порядке, Минхо, ты- — Я согласен. Но кольца! Кольца я куплю сам. Глупый альфа.       Сердце пропускает удар. Внутри становится тепло. Не жарко, не душно, не больно. Тепло. В который раз за эту ночь правильно. — Хорошо, мой милый омега.       Быть может, теперь у них обоих в жизни всё наконец будет правильно.