Как всё началось?
15 ноября 2025 г., 13:09
— У нас ЧП, ребят. — Произнес Волков, стоило перестать слышать гудки стационарного телефона. Тон привычный, спокойный. Словно это не вокруг него несколько трупов. И ведь не неизвестных для него людей. Вон Саша, Рома, Петр. Начальник, в конце концов.
Взгляд с ленцой бегает по крови на стене, столе, одежде мертвых. В этот момент пальцы сами тянутся к пачке, доставая сигарету. Нет страха или волнения от картины перед ним. Только что-то едва уловимое, кажется… удовлетворение? Да, именно оно. Волков выжил. Сделал железное алиби. Теперь никто не сможет обвинить его и тем более усадить на скамью подсудимых, а после за решётку из-за его деяний. Аутсорс закончен, победитель один. Он сам. Покинул его так же незаметно, как и начал данное противозаконное действие. Под носом у начальства, в тюрьме строгого режима, о которой знало, кажется, не больше сотни человек. Те, правда, тоже часто забывали. В особенности работодатели. Чего только стоят: задержки мизерной зарплаты; отсутствие медикаментов для единственного врача этого захолустья; частое отсутствие поставок в сам город.
Ждать кого-то бессмысленно. Поэтому, Константин отсчитывает время не по стрелкам часов, а по сигарете, что медленно тлеет меж пальцев. Первая затяжка. Ещё одна. Медленные, глубокие, чтобы наполнить легкие никотином, вытеснив весь воздух. И голова наполняется ватой. Не настоящей, а эфемерной, что дарит долгожданное расслабление. Вечно напряженные мышцы, больше похожие на пружину, растекаются, слово их опалили огнем, плавя металл того самого пендельфедера.
Пятая. Прошла минута, возможно чуть больше. Ноги подкашиваются, заставляя опереться на стол и взглянуть в пустые глаза начальника. Рука сама тянется, стряхивая пепел на чужую голову. Жест спонтанный, но полный насмешки. Такой важный был, а сейчас приходит осознание, что этот человек был очередным глупцом, плывущим по течению жизни, изредка дергающий руками, пытаясь выхватить что-то из воды и не упасть в неё. Удержаться на скользком бревне сложно. Но у него получалось. Какое-то время. Только всё подходит к своему концу. Уплыв от берега, он потянулся за тем, что изначально было чужим. За что в конечном итоге поплатился. Не удержался, рухнул в самую пучину, оставив после себя лишь разводы, да пузыри, что ещё некоторое время портили вид. Но тело уже остыло, а последние желания и надежды исчезли, так и не осуществившись.
Девятая. На ней приходится остановиться, ощутив неприятное, будто бы чужеродное тепло тлеющей никотиновой дряни. Оно же и приводит в сознание, оставляя после себя легкое покалывание на коже. Неприятное. Такое же, как и философские мысли. Философом Волков никогда не был. Он был эгоистом, манипулятором. Да что уж там, психом. Людей использовал, как пешек в собственной мерзкой игре и не скрывал этого. Сломать, надавить на нужные точки не составляло особого труда. Уж такое время. Сильные встают над слабыми, подчиняя их. Кто не желает склонить колени, получает пулю меж глаз. И что уж тут скрывать, Косте до дрожи интересно узнать, кто убил его коллег и начальника. С одной стороны в горле, что-то клокочет, наполняясь злобой, а с другой, под ребрами, рядом с гнилым сердцем, теплеет интерес, да такой жгучий, что кровь вскипает от адреналина.
Но все же поток мыслей рано или поздно затихает. Он не собирался оставаться здесь дольше положенного и совсем скоро, как только сигарета, что теперь просто держали меж пальцев, истлела, он покинул кабинет. Следом и тюрьму. Уже отойдя на несколько сотен метров, Костя обернулся. Он не ждал, что его “коллеги” из полиции приедут так быстро. Нет. Его заинтересовал клич ворон. Они, слово чувствуя смерть, слетелись над зданием, напоминая черный смерч. Кружились, заполняя собой воздушное пространство, пряча солнце. Это выглядело даже.. Красиво. Волков нехотя засмотрелся на столь необычное поведение птиц. Или его можно было считать нормой? Увы, он редко смотрел на небо, поэтому и наблюдать такую картину ему непривычно.
Но долго наблюдать ему не позволили. Легкий толчок и он отступает в сторону, опуская взгляд. Рядом с ним замерла пожилая женщина, больше напоминавшая сморщенный изюм, чем человека. Складки на лице, указывали на преклонный возраст, но слой косметики всё портил. Эта женщина выглядела до безумия нелепо, в своем платке с цветным узором, ярко-красными губами и десятком морщин. Он не насмехаться над ней, нет. Просто смотрел с непониманием и легкой брезгливостью. А незнакомка, словно не замечая наблюдения перекрестилась, смотря на скопище птиц.
— Кто-то Господа разгневал. Ох, окаянные. — Скрипучий голос неприятно резал слух, а сморщенные руки бабки, после её набожного жеста спрятались в карманы.
Он еще с минуту стоял, наблюдая, как женщина, пошаркивая, уходила прочь. Может ему показалось, но она будто бы двигалась энергичнее, стараясь сбежать. Лишь когда шаги перестали быть слышны, Константин продолжил путь. Не сбавляя шагу, он взглянул на часы. С его звонка прошло почти полчаса. Никто не спешит. Почти смешно с халатности правоохранительных органов в этом городе. Ещё и в голове, как назло, завертелись слова той бабки.
Волков в Бога не верил. И хоть его крестили, крестик он не носил. Вся эта чушь была ему почти противна. Вера в того, кого люди никогда не видели, была смехотворной. Может когда-то давно, что-то и было, но считать всё реальностью глупо. Сам он осознал отсутствие того самого, над всеми смертными, ещё тогда, в далеком детстве. Но вспоминать о том времени не хотелось. Прошлое, всегда останется в прошлом, для общего блага.
Думая о всякой ерунде, Волков не заметил, как дошел до дома. Точнее был на подходе. Но даже с такого расстояния, что-то было не так. Один взгляд на толпу прямо у его подъезда и машины скорой помощи с полицией, не вызывали особой радости. Неужели нашли какого-то окоченевшего на морозе бомжа? Но тогда слишком много людей. Или всем вдруг захотелось посмотреть на зловонный труп? Бессмысленный интерес к обыкновенному жизненному процессу, точнее его окончанию.
Но что-то в груди начинает неприятно скрести, когда он слышит плач. Знакомый. Маша. Что она там делает? Какого черта Нина вывела её в этот балаган? Волнение сменяется злобой, шаг ускоряется, но ненадолго. Несколько мгновений и он слышит истеричный крик тёщи. Она, заметив зятя, почти бежит к нему. На лице выражение отчаяния и злобы. По щекам продолжают идти слезы, пока она надвигается на Волкова.
Костя замер, но не от страха. В глазах появился намёк на интерес, но угас за мгновение, сменившись привычным холодом. Он не дрогнул, когда дрожащие руки матери жены схватили его за одежду, желая не то оттолкнуть, не то встряхнуть. Она что-то говорила, но слова едва различались, скорее напоминая вой раненого зверя. Женщина трясла его, будто надеясь пробиться сквозь невозмутимость исполнителя. Только это было тщетно. Лишь тогда, когда она потянула его рукав и послышался звук рвущейся ткани, он наконец-то двинулся.
— Перестаньте истерить и скажите, что случилось. — Волков отталкивает тёщу, поправляя форму.
Женщина не слышит его. Всё ещё в неадекватном состоянии делает к нему шаг, наконец-то сказав что-то членораздельное, но увы, мало информативное.
— Ты довел мою девочку! Мою доченьку!! — Её руки тянутся к его лицу, кажется желая расцарапать то.
Мужчина действует первее. Наотмашь бьет женщину, заставляя ту упасть на холодный, плохо убранный от снега, тротуар. И в тот момент, к ней подступают люди, помогая подняться, но вместе с этим, удерживая от того, чтобы та не рванула на зятя снова. Осуждающий шёпот пронесся по толпе, показывая недовольство его поступком. Даже дочь, что желала подбежать к отцу, замерла, не решившись продолжить путь.
— Вы Константин Волков? Муж Нины Волковой? — Игнорируя ропот толпы или стараясь это делать, к исполнителю подходит пара – медик и полицейский. Последний и задает вопрос.
— Да, это я. Могу узнать, что случилось? — Повернувшись к, казалось бы, единственным адекватным людям, он замер, ожидая ответа.
— Мы сожалеем, но ваша жена погибла около часа назад. По словам её матери, она пришла к дочери, но открыла внучка. А после, было обнаружено тело. Нина Волкова повесилась в ванной на бельевой веревке. — Слово взял медик. Судя по тону с достаточным стажем, чтобы оставаться хладнокровным. Только вот его руки всё равно едва заметно тряслись, а на лицо стало бледным. И явно не от холода.
После этих слов, что-то внутри должно было повернуться. Кровь обязана была застыть в жилах, но.. Этого не произошло. Осознание наступает плавно и быстро, но нет ни капли печали. Выражение всё такое же невозмутимое. Одной пешкой в его игре меньше. Плохо ли это? Нет. Хорошо? Ответ будет двояким. Его жена не была ему верна, как он недавно узнал. А изменницу, он перестал считать своей женой в тот миг, когда информация подтвердилась. Плохо лишь то, что дочь теперь будет расти без материнского тепла. Хотя, учитывая Нину и её отношение, возможно это к лучшему.
— Это нашли в её комнате при досмотре. — Врач протягивает Константину сложенную бумагу, где написано его имя. Неровно, явно писали без волнений о красоте подчерка. — Судя по всему, это лично Вам. — Мужчина в белом халате зябко потирает руки, и отступает в сторону машины скорой, вероятно, чтобы накинуть что-то тёплое.
Записка написана на вырванном листе. Взгляд бегает по строчкам. Там сплошь вода и извинения за измену. Правда потом, они переходят в слова о том, как с ним было сложно жить: какой он тиран; его тотальный контроль; ещё пара причин. Одним словом, он ужасный муж. Ну что же, Нина права. Но она сама выбрала такую участь. Сначала непослушание, потом попытка сменить обстановку, следом измена. Его, уже бывшая, жена, сама встала на этот путь.
В какой-то момент, весь этот бред стало настолько невозможно читать, что Костя достал зажигалку с сигаретой. Но огонь коснулся бумаги. Злочастной записки. Пламя мгновенно начало пожирать лист и понадобилось не более половины минуты, чтобы закончить. Но этого времени хватило, чтобы прикурить сигарету и сделать затяжку.
Кажется, в этот момент люди, наблюдавшие за происходящим, почти в открытую стали обсуждать его. То, как мерзко он поступил. Ведь слова медика слышало достаточно людей. А те, кто не смог разобрать сказанного, узнали всё от ближе стоящих. Гомон становился всё громче и начинал раздражать, отзываясь неприятным покалыванием в висках. Хотелось рявкнуть, чтобы заткнулись и разошлись. Он им не животное в цирке, за которым можно смотреть с ужасом и насмешкой одновременно.
— Долго планируете обсуждать всё, что увидели, за моей спиной? — Крика нет. Только ровный тон, не скрывающий презрения к толпе. — Если есть что сказать, то вперёд. Я здесь. Нет смысла говорить с моей спиной, когда я могу обернуться. — Но он видел. Никто ничего не скажет ему. Слишком трусливы и гнилы, как крысы в канализации.
И действительно, все замолкли. Кто-то натянул шапку, другой отвернулся, третий решил посчитать что-то на стене соседнего дома. Какое зрелище. Волков соврет, если скажет, что это не вызывало в нём насмешки. Что уж там. Их презрение и опасение, было прекрасным коктейлем, что смешался с зимним воздухом. Эта смесь пробиралась под кожу, заполняла лёгкие, и вызывала больше кайфа, чем пачка сигарет.
— Чего и следовало ожидать. Маша, пойдем. — Он больше не смотрел на них. Просто прошел мимо, поманив дочь рукой. Он слышал её торопливые шаги за спиной и замедлился, позволяя ребенку поравняться с ним.
Придержав тяжёлую дверь подъезда, Константин пропустил её вперёд и только потом зашёл следом. Никто не остановил его. Вероятно, скорая и милиция решили, что ему нужно время. Другие же.. их причины были неизвестны, но они и не были нужны.
Зайдя в квартиру вторым, Волков старший закрывает дверь, оставляя в той ключ. Чтобы их разговор, не прервала его “ненаглядная" тёща. Он опускается на одно колено, чтобы быть с ребенком на одном уровне. Рука сама тянется к её лицу, смахнув слезу, что застыла на девичьей щеке. Ещё несколько секунд большой палец, поглаживает скулу Маши, пока этой же рукой, в мягкой хватке, держит её подбородок. Но вскоре отпустил.
— Расскажи, как всё случилось. Я слушаю. — Голос его чуть тише обычного, с едва заметной мягкой ноткой. Ребенка не стоит пугать ещё больше, а его маленький оленёнок, сейчас дрожит и пугается каждого шороха.
— Ты стал часто пропадать на работе дольше обычного. А мама, совсем тихой стала, когда ты ей волосы обрезал. Вечно дома сидела, пока сама не стала надолго уходить. Один раз, когда ты куда-то уехал на несколько дней, она ушла. Ночью не вернулась и пришла только днём. Радостная, говорила, что скоро она уедет. От тебя, от меня. Из этого города, может даже из страны. После этого, мама стала.. другой. Меня почти игнорировала и приказывала молчать. Стала приводить домой, кого-то из твоих друзей. И ночью было громко. Однажды, я испугалась и подошла к вашей комнате. Она была там, с этим дядей. Накричала, прогнала. — Маша говорила сбивчиво, иногда сглатывая комок в горле, от воспоминаний о том времени. — Потом она начала собирать вещи. Ты тогда был на работе. Молча ушла, оттолкнув меня. Но через несколько часов вернулась. Вы ещё тогда кричали.. И.. и всегда, когда ты уходил, она была холодна. Говорила про тебя плохо, как и бабушка. Ещё несколько раз пропадала, но один раз вернулась очень злой. — Девочка не может сдержать всхлипа и начинает плакать, размазывая слёзы по красным щекам.
Костя подтягивает хрупкое тело к себе, обняв, ждет. Не торопит, просто водит ладонью по её спине, давая понять, что он не такой как мать. Но у самого в груди полыхает ярость. Какая Нина дура. Её ребенок, единственный. Хрупкий, черт возьми. Дочери нужна забота, хотя бы с её стороны, пока муж пахаает, как проклятый, чтобы они имели крышу над головой и нормальную еду с одеждой.
— Что ещё? Расскажи, солнышко. — Непривычно говорить с ней вот так. Но так и должно быть в нормальных семьях, верно? Хотя, вряд ли у них нормальная семья.
— Сегодня.. сама была не своя. Тот дядя не ответил. Мама говорила, что он её бросил. Полезла куда-то, но не нашла. Потом начала кричать, роняя вещи. — Ребенок передёрнул плечами от воспоминаний, а Костя усмехнулся. Заначку искала, но не нашла, он перепрятал. — Я тогда в комнате была, когда она зашла.. в руке петля и ещё одна верёвка. Спросила, хочу ли я с ней. Пап, я испугалась и отказалась! Тогда она.. с-силой потащила меня в ванную. Закрыла там, а сама ушла. Но вернулась и сказала встать на стул. Я ударила её, и убежала.. спряталась в том месте, о котором ты говорил. Мама искала, но перестала и ушла..— Маша вновь замолкает, видимо больше не в силах говорить.
Волков её понимает. Продолжения и не нужно. Она повесилась одна, так и не сумев забрать на тот свет дочь. Мужчина подозревает, что его “ненаглядная" успела высказать ребенку если не всё, то достаточно. Как бы Маша из-за этого не заработала заикание или нечто подобное. И хватка на хрупком тельце усиливается, но боли всё ещё не причиняет. Даёт понять, что сейчас она в безопасности. Хотя бы ненадолго. Правда, совсем скоро ребенок начинает ёрзаеть и одна из ладоней старшего перемещается, начиная гладить её спину. Непонятные узоры, словно Костя рисует невидимый символ, который будет оберегать её. Ведь скоро и он пропадет из её жизни. Навсегда или лишь на время неизвестно.
— Когда стало тихо, я вышла, но увидела маму там.. висящей. А дальше, ничего не помню. Только голос бабушки, но он был такой же злой.. я так испугалась.. Папочка, они действительно не любят нас? — Маша поднимает голову, что до этого прятала в груди отца и смотрит. В глазах плещется отчаяние. Но уже не детское.
Волкову кажется, что под ними, стоит только руку опустить, он найдет осколки. Осколки розовых очков, что носят дети, пока не попадут во взрослую жизнь. Ей ещё не время их снимать. Его дочь не должна быть в таком состоянии. Но уже ничего не сделать. И исправлять, что-то тоже слишком поздно. Ведь сейчас, эти осколки он собственноручно, превратит в пыль и развеет, полностью руша детство девочки.
— Прости милая. Такова жизнь и придется выживать. Я верю, ты будешь сильной и справишься со всем. Даже без моей помощи. — Пока первая ладонь продолжает касаться её спины, стараясь успокоить хоть немного, вторая перемещается на щеку, стирая слезы. — Твоя бабушка будет требовать опеку над тобой. Ты должна будешь согласиться на это. Я не смогу сейчас быть рядом. Как бы не хотел, это слишком опасно. Тебе будет лучше с ней. — Он понимает, что лжёт. Тёща показала насколько она “любит" свою внучку. Но иного варианта Костя сейчас не имеет. В детском доме ребенку будет намного хуже.
У этой старой женщины не хватит силы поднять на ребёнка руку, значит максимум, что она сможет, это проявлять холодное отношение. Но учитывая, что в суде женщина будет бороться за его дочь, стараясь выставить себя с самой лучшей стороны, то первое время, всё должно быть более-менее. Но конечно, в это он верит с трудом. Слишком сложно понять, что творится в этой поседевшей голове, которая кишит не только тараканами, но и насекомыми похуже.
Мужчина молчит, давая Маше что-то сказать. Но она тоже ничего не говорит. Только сжимает его форму своими ручками, будто не желая отпускать. Ах, нет, не будто. Действительно не хочет. Оно и понятно. Мать погибла, теперь ещё и отец говорит о том, что должен уйти, оставив её на ту, кто ей не нравился. В каждом жесте девочки, немой, но в то же время слишком громкий вопрос, повисший в воздухе. Он входит с кислородом, оседая в груди, но не в лёгких, дальше – в сердце. Как гранитная плита, давя нежный орган, напоминая, что Костя не такой уж и мудак. Только не с его собственной дочерью.
Ему казалось, что истерика девочки длилась вечность. Слезы не прекращались, но когда она всё-таки затихла, он отстранился. Лишь напоследок коснулся её лба, целуя. Поцелуй не поддержки, скорее прощания. И перед тем, как встать, мужчина проводит рукой по полу. Фантомное ощущение осколков вгоняет в ещё больший транс. Ладонь сжимается в кулак, собирая то, что невидимо и сжимает. Крошит, уничтожая собственные остатки человечности. Но взгляд холодеет, возвращая привычный облик. Или маску?
— Поверь, главный монстр здесь я. И только я. — Волков берет ручку с тумбочки и на куске бумаги, кажется обрывке из тетради, что-то пишет. — Воспользуйся этим, если всё будет слишком плохо. Или выкинь. Но я всегда отвечу тебе. В любое время. — Сложенную бумажку кладут ребенку в карман куртки и отступают.
Теперь всё будет иначе. Всё изменится.
Кажется, что после возвращения на улицу, в голове всё перемешивается. Мужчина помнит только обрывки. Но даже они оставляют неприятный след, больше похожий на шрам.
Сначала похороны. Он стоит в костюме, который, как иронично, надевал только один раз – на собственную свадьбу. Все собравшиеся стоят у уже закрытого гроба, слушая молитву священника. Мать его жены рыдает, вытирая слезы уже промокшим и частично замершим, из-за холода, платком. Из родственников только, они трое. Он, тёща и Маша. Та, на удивление держится хорошо. Опущенная голова скрывает эмоции, но Костя понимает, дочь не плачет. Его руки, что лежат на её плечах не ощущают дрожи. Кажется, ребенок тоже перестал считать Нину матерью. Но это уже неважно. Волков не думает об этом, в голове в очередной раз расползается туман, перемещая его дальше в воспоминания.
И картина перед глазами вновь меняется. Небольшой зал, и те же лица. Ему ничего не нужно говорить. Всё делает его адвокат. Купленный, науськанный. Сначала не соглашаться с попыткой забрать опеку. Но потом специально высказать лишнее. Его защита рушит всё, но так правдоподобно. Никто не осознает, этот судебный процесс часть плана. Его плана. И всё проходит именно так, как нужно.
Мужчина закрывает глаза, когда судья выносит вердикт, а открывает их уже на платформе, перед поездом. Сейчас глубокая ночь. Его никто не провожает. Не замечает. Пассажиры, может даже попутчики, быстро заполняют вагоны. Но даже так поезд отбывает почти пустым. Оно и не удивительно. Этот город ужасная глушь. И Костя надеется, что больше сюда не вернётся. Просто забудет всё, что было. И лишь бумага о его переводе в Санкт-Петербург шелестит, говоря: он никогда не забудет. Но сможет скрыть самые мерзкие факты и новые коллеги никогда не узнают всей правды.
— Костя? Ты чего опять завис? — Голос Грома окончательно вырывает из вереницы воспоминаний, заставляя те лопнуть, рассыпавшись невидимыми искрами на дно черепа.
— Да так. — Волков отмахивается, делая затяжку. — Кстати, пошел слушок, что нам хотят третьего добавить. Парнишка какой-то, Дмитрий Дубин, кажется. — Мужчина не может сдержать смешка, наблюдая за исказившимся в недовольстве лицом Игоря.
— Ну уж нет. Мне тебя с головой хватает. Ещё одного я не переживу. — Майор откидывает голову назад, перемещая руку на спинку скамейки и драматично прикрывает ладонью лицо.
— То же самое могу и о тебе сказать. Прокопенко уже все уши мне прожужжал о твоих выходках. — Сигарета тлеет меж пальцев и вскоре её тушат о подлокотник. И бросив бычок в мусорку, добавляют. — Впрочем, никто не спрашивал нашего мнения. Да и судя по времени, нам пора возвращаться.
