Too much labour
21 ноября 2025 г., 18:00
«Если мужчина когда-то любил женщину, ведь он всё сделает для неё, правда? Кроме только одного: продолжать любить её»
Когда Дженни взял в жёны не совсем обеспеченный, но весьма приятный господин, она думала, что наконец спаслась от тирании собственного отца. Маленькая деревушка, расположенная в складках холмов, имела имя довольно непритязательное. Воздух здесь был густой, свежий, с пробивающимся иногда ароматом спелых яблок. После дождя запах влажной земли наполнял лёгкие, и день как-то сразу становился лучше. Первые несколько месяцев всё было именно так, как Ким любила читать в книгах: светлое, лёгкое, романтичное, спокойное. Раньше читать удавалось лишь тайком — отец подобное не поощрял. Сейчас книги стали роскошью редкими ночами. Муж оказался не таким вежливым и благодушным. Дженни запрещалось общаться с соседями-мужчинами; подруги же должны были быть учтивыми, воспитанными, подавать хороший пример и непременно любить своих мужей. Ким полагалось вставать задолго до пробуждения благоверного дабы прибрать в доме, накормить животину и приготовить завтрак. Утренний приём пищи обязательно являлся плотным и ни в коем случае не состоял из одного только блюда. После того, как муж уходил на работу, Дженни вновь возвращалась к скоту, ухаживала за ним, после чего принималась за прядение и шитьё. Где-то между всем этим стояли стирка в озере неподалёку и поход за водой к роднику. У Ким не было особого разнообразия, и за пределы этой деревни она не выезжала как три года. Эти дома ныне казались не спокойными, а унылыми, вдавившись в сырые холмы. Воздух попеременно был то невыносимо приторным, то спёртым, будто смесь печного угара. Вечером пахло не свежестью, а забродившим, кислым вином и сидром. Скрип дверей дома, амбара, загонов и конюшни напоминал скрежет тюремных засовов, а главным надзирателем был супруг, чьи поцелуи с запахом перегара превратились в пытку. По трезвости он смотрел на неё исключительно с тоской, не той, о которой слагали менестрели, а с густой, тягучей. Он часто молчал, и Ким не смела заводить разговор первой — из этого ничего бы не вышло. От этой же тоски, наверное, он чаще напивался после работы где-то в кабаках с товарищами, приходил домой повеселевший, зардевшийся, с громкими песнями и стеклянными глазами. Хатель касался её, лишь поначалу нежно поглаживал уже сухую кожу прежних нежных ланит и весьма грубо прижимался к её губам. Его резкий, дерзкий хват на руках, талии, груди, ягодицах заставлял в отвращении сжаться и терпеть, а в последствии скрывать от самой себя оставленные следы. Дженни усвоила урок: отказ неприемлем. Когда на застольях он тянулся к ней не с лаской, а правом хозяина, Ким хотелось исчезнуть из этой деревни, страны, уехать чёрт знает куда, но только не здесь. Она знала, что и он не о такой жизни мечтал; Хатель желал молодую здоровую жену, которая в состоянии родить детей, однако Бог, увы, лишил их этого счастья. Дженни всё понимала: и эту пропасть между ними, и попойки мужа, и его отношение к ней словно к куску мяса, иногда лишь было обидно слушать пьяные бредни, сквозь которые проскальзывало обжигающе-шипящее «Шлюха». И вот очередной день, когда он обещал прийти пораньше дабы помочь со скотом, оказался брехнёй. Последние три дня всё было довольно спокойно, и теперешняя задержка вызывала в Дженни тревогу, точившую камень её терпения. Она отчего-то была уверена, что грядёт что-то неминуемое, способное перевернуть привычный образ жизни. От пряжи отвлекли страшный грохот в парадной и нецензурная брань. Ким вышла на кухню, ещё раз проверив все блюда на столе, и почти тут же столкнулась с захмелевшим взглядом. — Ну разумеется, — пьяно усмехнулся Хатель, — примерная жена уже всё накрыла. Почти. Где пиво? — Ты еле стоишь, с тебя хватит. Он сначала смотрит в упор, будто пытаясь переварить её слова, после чего болезненно хватает за челюсть, фиксируя взгляд на себе. У Дженни в глазах ни доли испуга — лишь смесь покорности, отчаяния и измотанности. — Это я решаю, когда хватит. Думаешь, я пью без повода? — он резко отшатнулся, падая на стул и вяло оглядывая ужин. — У Блайфилда родился второй мальчик. Разве это не грандиозный повод? Меня всё допытывают, когда же у нас ожидается пополнение. А что я должен им ответить? — Я уже бессчетное количество раз извинялась за то, что не могу подарить тебе ребёнка. Хотя в чём же моя вина? — перебирая кромку фартука, надломленно спрашивает Дженни. — Видно, Господь не захотел, чтобы эта семья родила на свет новую жизнь. Или я чего-то не знаю? — голос изменился, стал более язвительным, холодным. — Бог с тобой, о чём только ты думаешь? — А о чём мне думать уж как три года? Молодых и крепких жеребцов здесь предостаточно, а вас — верных — нынче чёрта с два найдёшь. За любой блестящий камушек станете продажными шлюхами. Скажи, — Хатель поднялся, подходя вплотную, заставляя Ким задержать дыхание, ибо смешанный с алкоголем пот почти разъедал глаза, — трахает ли тебя кто-то ещё? — Хатель, прекрати, я прошу тебя… — пытается отдалиться Дженни, но тот крепко хватает за ягодицы, вынуждая скривить губы. — Что такое? Раньше тебе это нравилось. — Раньше и ты был совершенно иной. — Так ты меня больше не любишь? Нашла нового ухажёра? И правда шлюха… Он так и не притронулся к ужину, затащил Ким в спальню, грубо задрал платье и так же грубо вошёл, наивно полагая, что все девушки и впрямь любят, когда их берут силой. Дженни предпочла бы, чтобы он чаще вымещал злобу кулаками нежели подобным образом. То ли от пожирающей всё внутри обиды, то ли от боли на глазах выступили слёзы. Ким выбрала смиренность, он же выбрал гнев, пылающий с каждым днём всё ярче. Дженни боится, как бы одним днём он в этом самом порыве её не убил. Утром всё по новой, и, разумеется, Хатель не чувствует хотя бы отголосок стыда. Он мужчина, глава семьи — он никогда не извинится, да и ведь не за что. Когда Ким осталась одна, что-то так неистово заклокотало в груди, что не удавалось усидеть на месте. Может, прогулка до озера способна облегчить свинцовую голову. Прихватив корзину с бельём, она сквозь неглубокую рощу двинулась по узкой тропинке, думая о чём-то своём, совсем отдалённом. Ледяная вода морозит потрескавшуюся кожу рук, но Дженни это даже нравится. Подол платья становится влажным из-за утренней росы, а мысли уходят прямо на дно этого озера. Когда за спиной раздаётся чей-то голос, Ким вздрагивает, опрокидывая корзину. — Простите, я не хотела вас напугать, — мелодично и с волнением произносит девушка. Дженни поднимается с колен, оборачивается, наблюдая, как молодая особа спешивается с вороного коня. Она выглядит совершенно иначе, её облик отличается от местного деревенского: короткие ухоженные тёмные волосы, поблескивающие в свете раннего солнца, спадали на шоколадного цвета жилет, слегка укороченный; льняная рубашка была немного потёрта, помята и — наверняка от долгой дороги — прилично расстёгнута; на сапогах из дорогой кожи сверкали металлические шпоры, а на бёдрах… массивный ремень с кобурой. Дженни приглянулась. Не пустая. Незнакомка учтиво сняла шляпу, чуть наклонившись вперёд, и Ким нахмурилась, не понимая, как кого-то вроде ковбоев могло занести довольно далеко от тех мест, где их обычно можно встретить. — Кажется, я слегка заблудилась, — оглядываясь и почёсывая затылок, произносит девушка. — Не поможете мне? — Смотря куда вы направляетесь. — Здесь, в холмах, должна быть небольшая деревушка. Говорят, коновал скончался на днях, нового только недели через две пришлют. — А вы..? — А я что-то вроде этого коновала, — улыбается. — Лалиса, — протягивает руку, предварительно снимая перчатку, и Ким пожимает. Кожа Лалисы с долей грубости, словно лечение животных не единственное её ремесло. Вежливая улыбка не скрывает усталости на лице и тёмных кругов под глазами, но это всё не отменяет её внешнюю привлекательность. — Дженни Ким, очень приятно. Неожиданно видеть вас в наших краях. — О, поверьте, история моих путешествий весьма длинная. Как-нибудь расскажу, если изъявите желание. Так что же, вы подскажете дорогу? — Вы в правильном направлении, просто поезжайте прямо, а когда увидите развилку в роще, поверните направо. — Благодарю, вы мой спаситель. Отвечая на это смущённой и тусклой улыбкой, Дженни лишь кивнула, возвращаясь к стирке. Когда с бельём было покончено, а руки из-за холода потеряли чувствительность, Ким вновь поднялась и вновь вздрогнула. Лалиса всё ещё была здесь, только чуть поодаль (вероятно, чтобы не тревожить). Расчёсывая гриву коня, она что-то ему нашёптывала и иногда похлопывала по боку. Дженни пришлось для вида прокашляться дабы привлечь внимание, и Лиса с приподнятыми уголками губ зафиксировала зрительный контакт: продолжительный, молчаливый. Они будто пытались что-то прочесть друг в друге. А может, им было просто неловко. — Почему вы остались? Запамятовали, куда ехать? — Нет, — качает головой Лалиса. — Хотела пройтись с вами. Вы, кажется, живёте в той деревне, а я, вероятно, первый и последний раз сюда с визитом. Здесь очень красиво. — Вы так думаете? — выгнув бровь, Ким вперила в неё взор в ожидании подтверждения. — Конечно, — уверенно кивает та. — А вам… — начала было, да запнулась. — Вы выглядите опечаленной. — Всё в порядке, не берите в голову. Тяжёлое утро, — отмахнулась Дженни, двигаясь в сторону деревни. Тяжёлая жизнь, если выражаться откровенно, но кто ж решится сетовать на подобное незнакомцу? Оттого половина пути прошла в тишине. Ким не привыкла заводить разговор первой, а Лалиса отчего-то боялась расстроить её пуще прежнего своими расспросами. — Вам есть, где остановиться? — неожиданно промолвила Дженни, продолжая всё так же смотреть под ноги. — Да, — кивнула Лиса. — У покойного коновала жена одна осталась, обещала приютить. Да и я с хозяйством помогу, ей одной тяжко. Ким знала, что дом почившего находился на соседней улице, по диагонали, и весьма хорошо просматривался. На днях они были на похоронах или, точнее, на очередной попойке, где Хатель снова вёл себя по-свински. Надоедливый вопрос ёрзает на кончике языка, так и норовя вырваться. Для Дженни становится облегчением, когда Лалиса её опережает. — Вообще к вам должен был явиться мой брат. По стечению обстоятельств он никак не успевал, попросил меня. Ну а я что? Люблю дальние поездки. — Но вы выглядите порядком измотанной. — Последние несколько километров выдались неприятными, — хмыкнула Лиса. Ким плещет любопытством то ли от нового знакомства спустя долгое время однообразия, то ли… Она вдруг переводит взгляд на Лалису, пытаясь прийти к этому «то ли». Всё же останавливается на первом варианте. На входе в деревню Дженни вновь получает благодарность, а затем наблюдает за удаляющимся в сторону соседней улицы силуэтом. Занимаясь домашними делами, она и не заметила, как солнце опустилось за горизонт и Хатель вернулся с работы на удивление вовремя. — Я вчера перебрал, — садясь за стол и хватаясь за ложку, произносит он. Что-то вроде извинений. Он не поднимает на неё глаз, Ким понимает, что ему стыдно, а ещё понимает, что прямого «прости» никогда не услышит. И изменит ли оно что-то? — У вдовы вон печка топится и топор о дрова звенит. Неужто ли кто из местных помочь вызвался? — довольно быстро супруг сменил тему. — Не из местных. Временно коновала нового прислали, она и помогает. — Она? — он поднял на неё нахмуренный взгляд. — Я утром к озеру пошла с бельём, она как раз мимо проезжала, дорогу спрашивала. Говорит, брат с визитом намеревался, да что-то не так пошло. Хатель крепко о чём-то задумался, перебирая ложку в руке. Дженни только сейчас заметила, что он даже не притронулся к кружке с пивом. Неужто ли исправиться надумал? — Всё же странное воспитание ей дали, — наконец проговорил муж. — Не бабье это дело — лошадей лечить да дрова рубить. Хотя как ты сказала, временно она здесь? — Да. И вежливая, кажется. Он снова погрузился в мысли, Ким это озадачивало. — Что тебя тревожит? — осмелилась задаться Дженни. В ней всё ещё с детской наивностью таилась надежда, что он наконец посмотрит ей в глаза и раскается за всю ту боль, которую успел ей причинить. Она ведь тоже хотела стать матерью: кормить младенца грудью, покачивать его на руках, убаюкивая и напевая ту же колыбельную, что и её мать когда-то; она хотела научить дочь всему, что знает, и смотреть, как сын мужает рядом с отцом. Ким всего лишь хотела иметь семью — такую же счастливую, как и в тех книгах, которые она доставала по ночам из тайника, читая под свечой. Сейчас, глядя, кажется, Хателю ровно в душу, она уверена, что сын вырос бы точной его копией — пьяницей и диктатором, а дочь — такой же смиренной и послушной прислугой. Что, если Бог не наказал Дженни, а уберёг? — Мне не даёт покоя Метель, — так звали одну из их кобыл. — Она захворала, и весьма серьёзно, на мой взгляд. А коновал дух испустил как раз, чтоб его… — он осёкся, прикусывая язык. Всё же покойный был мужиком порядочным. — Так коль приехала та девушка, может, ей показать? — Я лучше дождусь, когда кто-то другой приедет, — фыркает Хатель. Ким знает, что он никогда не изменится, никогда не будет считать её равной себе и уж тем более не признает, что девушки способны на что-то помимо ведения домашнего хозяйства. Но у Дженни от неясной нетерпимости вновь увидеть Лалису прорезается настойчивость. — Ты, вероятно, дождёшься, но не Метель. Ты не знаешь, что с ней. А если она и до завтра не доживёт? Хатель смотрит на неё совершенно иным взором, ибо подобного Ким себе не позволяла. Однако он не злится, наоборот, ожидает дальнейших действий. — Я тоже за ней ухаживаю и… — Дженни запинается, будто желая сказать что-то давно залёгшее на душе, но не решается. — Неужели тебе её хоть немного не жаль? У нас нет денег на новую лошадь, а Мускат во многом уступает Метели. Он слегка склоняет голову вбок, прищуривается, и Ким чуть слышно сглатывает. Она никогда ему не перечила, следовательно и не знает возможных последствий. Но муж лишь разрезает шумным выдохом тишину, еле заметно кивая. — Будь по-твоему. Ежели кобыле только хуже станет — напишу жалобу, ибо нечего присылать сюда кого попало. Фыркнув напоследок, Хатель вышел из-за стола, направляясь в сторону спальни. Ныне он имеет право отдохнуть, пока жене надлежит в очередной раз убраться и проверить перед сном скотину. Когда Дженни выходит во двор, она ненароком замечает движения на вдовьем участке, хотя в это время та обычно спит. По телу дрожью кольнула мысль: вдруг Лалиса? Ким подобно ребёнку привстала на носочки, выглядывая из-за забора и пытаясь разглядеть что-то в спустившемся на деревню мраке. — Потеряли кого-то? — раздаётся слева, и Дженни в испуге отшатывается. — Ну вот. Я снова вас напугала. Сквозь темноту Ким так или иначе различает на лице лёгкую улыбку. От неё почему-то становится легче. — Я думала, вы… — Дженни вновь обращает взор на тот участок, и Лиса спешит объясниться. — О, это хозяйка. Она сегодня неуёмная, всё хлопочет, хоть я и сказала, что в этом нет надобности. Я ходила к местному травнику да засиделась у него. Теперь надо бы вдову угомонить, а то и к утру не ляжет. Могу полюбопытствовать? Ким робко кивает, хватаясь за фартук в приступе лёгкого нервоза. — Кого вы искали? — Я… вас. — Меня? — с неподдельным удивлением переспрашивает Лалиса. — Мне весьма неловко просить вас о чём-то… — Попросите, — выходит несколько требовательно. Лиса подходит ближе, опираясь на забор и смотря в очевидном предвкушении. — У нас кобыла захворала, муж не понимает, что с ней. Не могли бы вы завтра заглянуть к нам, осмотреть? — Дженни так стеснена, что опускает взгляд, теряя возможность увидеть нечто новое в глазах и улыбке напротив. — Разумеется. Я зайду завтра утром. Так просто? Ким привыкла слышать от соседей и мужа «я занят», «у меня своих дел по горло», «в следующий раз». Вероятно, потому она и глядит на Лалису то ли с удивлением, то ли с недоверием. При любом раскладе она — глоток свежего воздуха в этом затхлом месте. — Тогда… до завтра? — губы пару раз подрагивают в подобии улыбки, и Лиса кивает, желая доброй ночи. Всё с точностью наоборот: уснуть не удалось. Дженни от жуткой бессонницы переделала все возможные дела по дому и не только. На рассвете, когда организм осознал собственную истощённость, Ким слегка пошатывалась, но ложиться сейчас — недопустимо. Хатель не придал этому значения. С самого утра он то и дело что-то бормотал себе под нос, будто судорожно корректировал план отъезда. Дженни ожидала сегодняшнего дня с предвкушением — супруг должен был отправиться в город на заработок. Неделя без его присутствия навевала пока отдалённый аромат спокойствия. Он ждал визита Лалисы, чтобы прояснить, способна ли Метель осилить дорогу, хоть где-то в глубине души уже и знал ответ. Лиса, не заставив долго себя ждать, была отведена в небольшую конюшню и приступила к осмотру. Хатель наблюдал с ощутимым скепсисом и нетерпением. Покусывая губы и переминаясь с ноги на ногу, он то и дело норовил выдавить раздражительное «Ну что?». Напоследок погладив лошадь, Лалиса отошла, поджав губы. Всё было не так страшно, но езда на длинные дистанции могла бы плохо сказаться на Метели. Она посоветовала сделать выбор в пользу Муската и предложила приходить каждое утро, чтобы оказывать соответствующее лечение захворавшей кобыле. У Хателя нервы были на пределе, он не испытывал особого желания спорить, поэтому просто махнул рукой, как бы давая одобрение. — Я смотрю, он сегодня не в духе, — Лиса заполняет неловкую тишину. — Всю жизнь, — исправляет Дженни, опуская взгляд. Она больше ничего не сказала, ушла в дом и старалась нарочно не появляться во дворе, только бы лишний раз не наткнуться на Лалису. И вот, проводив супруга, Ким ударилась в работу в попытке заглушить мысли и избавиться от назойливой затеи улечься в постель. К вечеру, когда сил совсем не осталось, она присела на скамью, с тихим стоном попыталась отречься от нужды готовить ужин и вдруг начала плакать. Так тихо — по привычке, чтобы Хатель не услышал. И так же вдруг слёзы пришлось наспех утирать испачканным фартуком, когда в дверь дома раздалось два лёгких стука, будто неуверенных, оттого и почти не слышных. На пороге она. У Дженни спёрло дыхание. Она скомкано произносит тихое «Проходите», и Лиса вежливо просит на «ты». Ким нет необходимости что-то говорить — на лице написано, что разбита. Когда она учтиво норовит попотчевать гостью, та отказывается. — Присядь, пожалуйста. Ты ведь совсем не спала? Позволь мне поухаживать. Перед Дженни остатки обеда и горячий чай. Лалиса хлопочет, подходит к столу и на мгновение замирает, склоняет голову набок и пытается угадать, чем так сильно Ким ломает себе голову, отчего даже венка на лбу слегка взбухла. Она не думала — сдерживала очередные слёзы. Тщетно. Дженни не стоит оправдываться, Лисе не стоит задавать банальное «Что случилось?». Вместо этого она хрипло, надрывисто и с явным нежеланием спрашивает лишь: — Он тебя бьёт? У Ким в ушах прорезается звон, чередуясь с мерным постукиванием сердца где-то в затылке. Всё так очевидно? — Лиса, я… У Лалисы встрепенулся уголок губ — реакция на это нежное и жалостливое лицо. Дженни оставляет этот вопрос без ответа, и когда Лиса касается чужой щеки, чтобы стереть пятно, оставленное фартуком, Ким рвано дёргается, подаваясь чуть назад. У Лалисы весь спектр ярких цветов размывается грязным, отвратительным, пошлым чёрным. — Он тебя принуждает? — выгибая бровь, она про себя лихорадочно тараторит, едва ли не молится, чтобы Дженни ответила короткое «нет». Но та кивает. Тело на мгновение обмякло, и в глазах читалась такая сердобольность, что Ким боялась в них посмотреть. — Что мне сделать? — надсадно задаётся Лалиса. — Поговорить с ним? Ударить? Пристрелить? От выстроенной градации Дженни сначала дёргает губами в полуусмешке, а затем ощущает табун пока лёгких мурашек. У той ведь и впрямь в кобуре револьвер, и в её решительности Ким мало сомневается. — Останься сегодня со мной. Этого достаточно, чтобы Лиса сняла жилет, увесистый пояс и засучила рукава, протягивая Дженни ладонь. Бережная помощь переодеться, принять ванну и лечь в постель позже покажется иллюзорной. Когда в полудрёме Ким невольно прижмётся к её телу, Лиса застынет, лишний раз не вздохнёт и разве что немного зардеется. «Немного», потому что даже в мыслях не сознается, как сильно пылали щёки и как сильно стучало сердце, не давая мозгу положенного ночного покоя. Все мысли разом испарились, вытеснились, стёрлись. Осталась только одна неотвязно повторяющаяся: Дженни, Дженни, Дженни. Лалиса к ней зачастила. Искала любые предлоги, потому что тянет. Ким, как оказалось, и не была против. Она забылась, стала чаще улыбаться и больше отдыхать. Имевшая всегда в распоряжении лошадей, Дженни только сейчас узнала, каково кататься верхом. Она успела и револьвер осмотреть, только быстро отдала его владельцу — больно уж он её пугал. У Ким согрелось сердце от появления в её жизни Лалисы, и столь же стремительно оно начинало от этого тепла саднить. Счёт шёл на дни, Лиса здесь не навсегда, Дженни держала это в голове денно и нощно. Хотелось упасть ей в ноги и молить не уезжать, не бросать. Облик незнакомки стал откровением, обещавшим новую жизнь. И вот, в последнюю ночь перед возвращением Хателя Лалиса всё так же гостила у новоиспечённой подруги. Проверив в заключительный раз Метель, она вернулась с грязной рубашкой и с нескрываемой радостью отметила, что кобыла идёт на поправку, став весьма резвой. Дженни хотела было предложить помощь, застирать, на что Лиса лишь покачала головой. Она не любила заставлять Ким суетиться. И, удалившись в другую комнату, Лалиса принялась избавляться от пятна. Неудобно — пришлось снять рубашку. — Забыла сказать, — за спиной раздаётся голос Дженни, — пятна хорошо отстирываются вот… этим. От скрипнувшего голоса самой резануло по слуху. Она застыла так, словно женская нагота была чем-то ранее неизвестным и вместе с тем запретным. Лиса не прикрывалась — ей нравилось лицезреть смущение в виде пунцовых щёк и бегающих по стенам глаз. Ким что-то мямлит, мешкает, отворачивается. — Я… оставлю средство здесь. Должно вывести пятно. — Может, поможешь? — без доли стеснения задаётся Лалиса. У Дженни откровенный ступор и ужасная сухость в горле. Она совершенно не представляет, что ответить, и уж тем более не знает, что делать. В голове пусто, только шум циркулирующей крови перебивает звон тишины. Ким стискивает платье до скрипа и боли, на нижней губе, кажется, вполне заметно отпечатались зубы, а учащённое дыхание… останавливается вовсе, когда руки Лисы нежно, невесомо касаются плеч. — Отчего так румянцем залилась? — Просто я… помешала, наверное, и… — И? Дженни спиной чувствует её оголённое тело, грудь. Бросает в жар. Лиса плавно спускает руки на талию — Дженни вздрагивает, покрывается мурашками, прикрывает глаза и тут же отстраняется. — Прости, — вмиг произносит Лалиса. — Я не должна была. Она хватает принесённый порошок из каких-то трав или что-то вроде того, берётся снова за рубашку, однако так и не слышит щелчок захлопнувшейся двери — Ким ещё здесь. Наблюдает, думает, решается? У Лисы проступает лёгкий тремор, и сердце колотится где-то в горле. Хочется выплюнуть. Потому что противно от себя самой. Накапливающееся раздражение заставляет руки слишком грубо обращаться с тканью. Лалиса замирает, ощущая чужие ладони на своих. Дженни вынуждает развернуться. Лиса сглатывает при виде её глаз. Слишком близко, слишком сложно удержаться. Ким, кажется, сдаётся первая, когда робко целует — почти лишь касается — Лалису. Рубашка падает на пол, руки смыкаются вокруг талии, тело находит опору. Дженни прижата к стене, и ей так нежно, что сводит живот. Мягкие губы и ласковые поцелуи контрастом бьют по грубой щетине и мёртвой хватке Хателя. Вероятно, Ким совершает ошибку, когда поддаётся и позволяет уложить себя на кровать; может, ей стоило остановить Лису, когда та начала стягивать с неё одежду; совершенно точно было необходимо образумиться, вспомнить, что замужем, но Дженни только сильнее прижимала к себе девушку, выгибалась, сжимала простынь, кусала губы, стонала, вздрагивала, вздыхала, наслаждалась. Она не думала, что всё могло быть так: чутко, тонко, плавно. Лиса после протягивает ей что-то металлическое на верёвке, Ким различает в этом кулон. Лалиса застенчиво признаётся, что выковала его сама, и глаза Дженни вдруг начинают поблёскивать, становятся влажными — она не хочет её отпускать. Именно поэтому весь следующий день ходит вялая, задумчивая, рассеянная. Хатель лишь поглядывает на неё, однако к вечеру терпение иссякло. Он в привычной манере хватает её за локоть, заставляя развернуться, смотрит в глаза пару секунд и замечает изменения. Пока не понимает, какие. — Я приехал чёрт пойми откуда, заработал нам денег, и что я вижу? Дом не убран, еда ещё только готовится, скотина не кормлена. Ума хватило только за водой на родник сходить? Чем ты здесь занималась? Ким молчит, опустила голову и по-прежнему терпит, терпит, терпит. — Я с тобой разговариваю, — хватая за лицо, Хатель заставляет поднять взгляд. — А это что? Он видит подвеску, срывает её и гневно отталкивает жену. У Дженни от накатившего страха грудина вот-вот разорвётся. — Это ещё от кого? Я тебя спрашиваю, дрянь! Подрываясь, в один шаг он снова стоит вплотную, неаккуратно рвёт верх платья, норовит сделать бог знает что и останавливается. Брови подёргиваются, пока мозг пытается сообразить: Хатель действительно видит багровое пятно на ключице, или дорога оказалась настолько выматывающей? Он не задаёт вопросов. С замашкой тяжёлая ладонь глухо встречается с хрупкой щекой. Из носа хлынула кровь, из глаз посыпались искры. Ким пошатнулась. Он недолго думал, когда ударил ещё раз, после чего, видимо, остыл. Она трёт обе щёки в попытке избавиться от жжения, параллельно стирая стекающую бордовую струю. Дженни своим
