обсессия.

Нам-гю необходим был перерыв: наркотические отходняки совсем доканали, мозг плывет в кисель, колени трясутся с утра до вечера. У него — поломанная жизнью душа и наглухо разбитое сердце. У Таноса — неполные 32, клеймо неудачника и помешанная обсессия с патлатым. Он решается. Вечером сообщение от него, как плевок аккурат в лоб: "нам нужен перерыв." Нам. Ну конечно. Перерыв от чего? Ломания друг-другу костей? Тлеющего косяка на двоих? Выворачивания души наизнанку, чтоб резануть сильнее? Рано или поздно они сорвутся. Нажрутся в хлам, оставят синяки в память о родных объятиях, там же и разревутся. Позорно, как не с кем другим, во все горло. Ткань насквозь пропитается жидкими мечтами, недосказанными "прости", глухими криками. Всегда "прости", но никогда не "люблю". Больная зависимость, до психоза, Су-бон порой бьётся затылком об стенку. Цель одна: выбить с полой головы всю фотоплёнку живых поцелуев, первой искры в глазах, искренней, теплой. На него так прежде никто не смотрел, и повелся ведь, дурак. Увяз с головой, нутром, будто подписал смертный приговор. В момент — тишина. Пустая, оттого и щемит в сердце. Тупо ни-че-го. Искра в глазах тухнет не по часам, а по минутам, Нам-гю совсем чуть-чуть хочется тепла. В чате — ноль, на любимом лестничном пролете — глушь, на сердце — пиздец. Просто пиздец. А потом боль становится невыносимее. Тот вечер становится отправной точкой. Нам-гю дрожащими пальцами набирает, клавиатура троится: "я от тебя ухожу" "я не выдерживаю" Тут же галочки сменяются на синие, на экране мигают три точки. Чхве то ли бухой, то ли время удваивается, но Нам-гю ждёт, кажется, минут 10. Ждет и грызет заусенцы до крови. Потом прилетает столбцом, в его этой кретинской манере: "куда?" "и зачем?" "надолго?" "купи на обратном пути сиги, please, мои заканчиваются" "Самодовольный ублюдок" Нам-гю думает, и в грудь бьёт что-то тяжёлое, словно исподтишка, словно выстрелили рабочим. Понимает — это чистая ненависть. "бля как же с тобой сложно" "я серьезно" Пальцы все ещё дрожат, но страх улетучился, — осталась одна колючая обида. Колючая настолько, что от чего-то нежного в груди остаются лишь ошмётки. Су-бон тупит, впрочем, как и положено. Минута-две, в мозг бьёт озарение: "уходит". Блять. И как бы то ни было, Чхве ведь понимает прекрасно: он — патологический кретин, а любовь ему чужда. И его участившийся пульс это не трепет в животе. Это паника. Спустя месяца дыры под ребрами — чувство. Да не абы какое, не забота и не мягкая тоска: то, за что он выкрутит органы на 360, а паника. "я прмду через 5 минут" "дождись" "умоляю" Танос в попыхах хлопает дверью квартиры, несётся в одних тапках. Нам-гю же ничего не остаётся, как сверлить взглядом тусклый экран. В гостиной всё ещё пахнет приторно-клубничным вейпом Су-бона. Что-то настолько родное, что Нам-гю невольно сидит на заляпанном диване вечерами часами, жжет глазами дыру на потолке. Сидит и сейчас. Теребит рукава, тело ломает — будто удвоил дозу убийственного, ногтями впивается в запястье и босыми ногами чешет обивку. Он знает: дальше все будет намного, намного хуже. И не поможет ни групповая терапия, ни горсть таблеток, ни поцелуи в макушку. Только вместе до гроба, бок о бок, в бешеных приходах. Нам-гю передёргивает, когда входная дверь скрипит. Страшно, липко, бросает в холодный пот. На пороге — его аддикция, психоз и смысл жизни в одном лице. Стоит, лицо виноватое, будто влупили за поведение. Глаза печальные, как у дворняги подстреленной, и Нам-гю хочется его за ушком почесать, чмокнуть в висок, назвать как-нибудь по-свойски. Но на деле — грязь. Нельзя, не поймут. Танос делает шаг, второй, будто боится нарушить тишину. Все, что Нам-гю видит в полумраке луны — влагу на щеках и обкусанные губы. Этого достаточно. Срываются не они, а он. Подрывается с нагретого, ноги заплетаются, он окольцовывает руками шею Су-бона как последнее, что удерживает, что держит его в сознании. Без всякой робости, трепетности — отчаянно, прижимает к себе ближе некуда, кажется, вот-вот впитает в себя с костями. Чхве замирает. Ритм, улица, все вокруг безразлично, пока ему всхлипывают в плечо, а внутри — проклинают. —скажи, ты меня любил? —голос на надрыве, Нам-гю зарывается носом в чужой худак. Он не дурак, и знает ответ: нет. Но где-то в сокровенном, где-то далеко-далеко сохранился маленький проблеск. Проблеск, что все у них наладится, что перед сном будут целовать мягко в лоб, шептать ненужные глупости. —я тварь, —язык липнет к небу, и слова сухие. Но вложено в них столько, сколько Чхве не чувствовал за всю свою поганую жизнь — весь спектр, все надежды. Все для Нам-гю, для его такой же поганой души. —почему? —я никогда и не любил. Нечто вокруг них трескается, с грохотом, словно хлопок. Трескается все: пол под ногами, они, ночь за окном, мечты. Су-бон вертел все положенное и неположенное, однако в одно он веровал всегда: Нам-гю — его южная красота, то, благодаря чему сердце бьётся. И сколько бы не вертел носом, любовь отрицал — Танос любит. Всем своим уродливым нутром, тем, как сейчас успокаивает чужую дрожь. Нам-гю не верит. Тупо отрицает, мозг не воспринимает. Потому что если дойдет — приставит нож к горлу. Вместо того он сжимает в ладонях ткань, в изгиб шеи уже не просто всхлипывает, — рыдает. Громко, бесстыдно, и Чхве принимает эту боль, забирает себе. —я обещаю полюбить, клянусь. По скуле катится слеза, мешается с другими. Нам-гю впадает в истерию, кажется: обещание походит на бред, но звучит оно настолько искренне, что он верит. Верит, что не соврут, что не оставят в одиноком трипе. А Су-бон молчит. Если скажет, что и вправду любит — отрежет себе язык. А он любит. И обязательно докажет.