Стокгольмский синдром или всё-таки настоящая любовь?

Машина мчалась по ночному городу, нарушая все правила. Горели вела ее с автоматической, почти машинной точностью, но ее взгляд то и дело метнулся к зеркалу заднего вида, где в полумраке виднелось бледное, безжизненное лицо Жени. «Помощь» оказалась частным медицинским кабинетом в невзрачном бизнес-центре. Дверь открыл сутулый мужчина в халате - доктор Леонид, его долг Горели был больше, чем вся его жизнь. Она был единственным, кто выжил и не перешел на сторону конкурентов девушки. - В операционную, быстро, - бросила она, неся Женю на руках, как ребенка. Ее собственная одежда была залита кровью. Несколько часов в операционной показались вечностью. Горели стояла в коридоре, прислонившись лбом к холодной стене. Она не молилась - боги давно отвернулись от таких, как она. Она просто ждала. И в ее сознании, обычно чистом и ясном, царил хаос. Воспоминания. Признание Жени. «Я влюбилась в тебя». Ее собственный уход. И теперь - кровь. Много крови. Дверь открылась. Доктор Леонид, бледный и усталый, снял маску. - Жива. Чудом. Пуля в брюшной полости повредила кишечник, но не задела крупные артерии. В бедре - сложный перелом. Спина... пробило легкое. Она потеряла очень много крови. Следующие 24 часа критичны. Инфекция, шок... - Она выживет, - перебила его Горели. Это был не вопрос, а приказ. Доктор кивнул, устало потирая переносицу. - Да. Думаю, да. Но ей нужен покой. И безопасность. Горели вошла в послеоперационную. Женя лежала под капельницами, подключенная к мониторам, которые тихо пищали, отслеживая ее хрупкую жизнь. Дышала через кислородную маску. Лицо было восковым, прозрачным. Горели подошла и осторожно, почти с благоговением, коснулась тыльной стороной пальцев ее щеки. Кожа была холодной. - Я ошиблась, - тихо прошептала она, и в пустом стерильном помещении ее слова прозвучали громко, как признание. - Я думала, что, отпустив тебя, я спасу тебя от себя самой. Но этот мир оказался опаснее меня. Она оставалась там несколько часов, не двигаясь, наблюдая, как грудь Жени ритмично поднимается и опускается. Это был самый долгий караул в ее жизни. ........... Сознание возвращалось к Жене медленно, сквозь толщу боли и наркотического тумана. Первым ощущением была всепоглощающая, тупая боль во всем теле. Затем - запах антисептика. Она попыталась пошевельнуться, и жгучая агония в животе и бедре заставила ее тихо застонать. - Не двигайся. Голос был низким, знакомым. И очень близким. Женя с трудом повернула голову. В тусклом свете ночника она увидела ее. Горели сидела на стуле у кровати, положив локти на колени. Ее лицо было уставшим, волосы растрепаны, а на темной водолазке виднелись бурые, засохшие пятна ее крови. - Ты... - прохрипела Женя, ее горло было сухим, как песок. - Молчи, - Горели поднесла к ее губам пластиковый стаканчик с трубочкой. - Пей. Маленькими глотками. Евгения послушалась. Прохладная вода стала лучшим, что она чувствовала в жизни. - Что... случилось? - выдохнула она, откидываясь на подушки. - На тебя напали. Три пули. Ты была на волосок от смерти, - голос Горели был ровным, но в нем слышалась стальная напряженность. - Это было послание. Мне. Женя закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы. Не от боли, а от беспомощности и ярости. -Я сказала... что не хочу больше... - Ты думала, что у тебя есть выбор? - в голосе Горели не было упрека, лишь холодная констатация. - В этой войне нет нейтральных. Ты либо с одной из сторон, либо - мишень. Ты стала мишенью. Она помолчала, глядя на Женю, на ее перевязанное тело, на трубки, входящие в ее вены. - Я пыталась уйти. Это была ошибка. Моя ошибка. Я поставила твои принципы выше твоей безопасности. И чуть не убила тебя. Женя смотрела на нее сквозь пелену слез и боли. На эту женщину, которая снова спасла ее. Которая сидела здесь, у ее постели, с темными кругами под глазами и ее кровью на руках. - Почему? - прошептала Женя. - Почему ты вернулась? Ты же сказала... обещания не для тебя. Горели медленно поднялась и подошла к кровати. Она посмотрела на Женю - сломанную, но живую. И в ее серых, бездонных глазах, наконец, рухнула последняя стена. - Потому что ты была права, - тихо сказала она. - Я не просто смерть в плаще. И я... я не хочу быть ею. Не для тебя. Она осторожно, как бы боясь обжечься, протянула руку и коснулась пальцами ее руки, лежавшей на одеяле. - Они поплатится за это. Все, кто причастен. Но на этот раз... на этот раз мы сделаем это по-твоему. Найдем другой способ. Если ты... если ты еще готова довериться мне. Женя смотрела на их руки - свою, бледную и слабую, и ее, сильную, испачканную кровью и грязью этого мира. Она не чувствовала больше страха. Только странное, горькое спокойствие и усталую решимость. Она слабо сжала ее пальцы в ответ. - Не оставляй меня снова, - прошептала она. Горели наклонилась. Их лбы почти соприкоснулись. - Никогда, - пообещала она. И в этот раз это прозвучало как клятва. десятая глава Евгения шла на поправку медленно, мучительно. Каждый день был борьбой с болью и слабостью. Горели, или тень, как она сама себя иногда называла, не отходила от нее. Она была сиделкой, охранником и единственной связью с внешним миром. Они почти не говорили о том, что произошло. О признании, о крови, о почти смерти. Слишком свежи были раны - и те, что на теле Жени, и те, что в их странных, искалеченных отношениях. Но между ними возникло новое понимание, хрупкое, как первый лед, но прочное, как сталь. Как-то вечером, когда за окном медленно сгущались сумерки, окрашивая стерильную комнату в синие тона, Женя лежала, глядя в потолок. Горели сидела у окна, ее профиль вырисовывался на фоне темнеющего неба. - Как тебя зовут? Вопрос повис в тишине, громкий, как выстрел. Горели медленно повернула голову. Ее лицо было скрыто в тени. - Зачем тебе это? Горели - это единственное имя, которое имеет значение в этом мире. - Для этого мира да, - тихо настаивала Женя. Она повернулась на бок, превозмогая тупую боль в боку. - Но не для меня. Не здесь. Не сейчас. Она смотрела на нее, на эту загадочную, опасную женщину, которая вытащила ее с того света, которую она, вопреки всему, полюбила. Она хотела знать. Хотела иметь что-то настоящее, что-то человеческое, что связывало бы их за пределами крови, страха и смертельных игр. Горели смотрела на нее долго, и Жене казалось, что она видит борьбу в ее глазах. Борьбу между привычной маской и тем, что начало прорастать сквозь трещины в ее броне. Наконец, она тихо вздохнула. Звук был настолько непривычным, что Женя вздрогнула. - Лиза, - прошептала Горели, и ее голос, всегда такой твердый и безжизненный, на мгновение стал мягче. - Меня звали Лиза. Лиза Горенская. Отсюда и это имя - Горели. "Горе" от Горенская, а конец "ли' от имени Лиза Она произнесла это имя так, будто оно было древним заклинанием, забытым и опасным. «Лиза Горенская». Женя повторила его про себя. Оно было простым, почти обыденным. Оно не подходило к той, кем она стала. Но оно идеально подходило к той девушке с кухонным ножом, историю которой она когда-то рассказала. - Лиза, - вслух произнесла Женя, пробуя имя на вкус. Оно было теплым на ее языке. - Красивое имя. Лиза отвернулась, снова глядя в окно, но Женя заметила, как напряглись ее плечи. - Это имя умерло много лет назад вместе с той девушкой, - сказала она, и ее голос снова стал привычно холодным, но теперь в нем слышалась не маска, а боль. Глубокая, застарелая боль. - Нет, - тихо, но твердо возразила Женя. - Она не умерла. Она просто... спряталась. Очень глубоко. Лиза снова повернулась к ней. В полумраке ее глаза казались почти черными. - И что теперь? Ты собираешься ее откопать? - в ее тоне прозвучал слабый, едва уловимый вызов. - Я собираюсь помнить его, - ответила Женя. Она протянула руку через разделявшее их пространство, ладонью вверх. Приглашение. Вызов. Наступила долгая пауза. Казалось, сама комната затаила дыхание. Затем Лиза медленно поднялась со стула. Она подошла к кровати и, после мгновения колебания, приняла ее руку. Ее пальцы были прохладными и твердыми, покрытыми старыми шрамами, но их пожатие было осторожным. Они молча сидели так, держась за руки, в сгущающихся сумерках. Женя с закрытыми глазами, чувствуя биение собственного сердца и легкое прикосновение пальцев Горе. Впервые за долгое время она чувствовала не страх и не отчаяние, а странное, хрупкое спокойствие. У нее теперь было имя. Не прозвище, данное ей криминальным миром, а настоящее, человеческое имя. И это имя было ключом. К тому, что могло быть. К той Лизе Горенской, которая, возможно, все еще была жива где-то внутри. И Женя поклялась себе, что сделает все, чтобы та девушка с кухонным ножом, наконец, смогла опустить оружие.