Пересдача / Rewrite

«Мы не люди. Мы не живые. Мы не существуем. Мы всего лишь знаки, набор обозначений, которые, как ярлык, повесили на абстрактную форму, также выдуманную с помощью знаков. Нас не существует. В этом тексте пока что не появилось ни одного знака, который бы дал хоть бы сколь угодно малую конкретику о том, кто мы, что мы есть? На эти вопросы не может быть ответа, потому что по своему существу мы всего лишь выдумка философии, которую придумали, чтобы не сойти с ума. А значит, пока нас нет, не может быть и текста, ведь в тексте не может быть мысли того, кого не существует. Это не мысль читателя, пусть она и пытается такой притвориться. Знаки текста сплетаются с внутренней речью самого читателя, пытаются встать на места тех знаков, что есть в этой внутренней речи. Возможно, читателю покажется, что он уже знает разгадку. Но объективно это субъективная ложь – читатель представляет лишь проекцию самого себя. Того, кого ему удобно поставить на место этого несуществующего обозначения, где, по-хорошему должно находиться обозначения меня. А кто я? Я – знак универсальный. Во внутренней речи, сплетённый с её знаками, он превращается в читателя. То есть я становлюсь читателем и читаю собственные мысли. Однако читатель не может стать мной, всё по той же причине, по которой эта мысль продолжает развиваться. Кроме того, текст для читателя непредсказуем. Но ведь и мысли от природы своей тоже во много не предсказуемы. Быть может, стоит подойти к этой проблеме с иной стороны? Что, если не я диктую тексту мысль, а мысль через текст диктует меня самого? Ведь у текста всегда должен быть читатель. И пока читатель читает текст, я живу, я существую, я становлюсь чем-то большим, чем элементарное обозначение, состоящее из знаков. В тоже время мысль принадлежит мне. Я мыслю, значит, я существую. Об этом писал философ Декарт? Зачем философия выдумала меня? Философия выдумывает обозначения, и только после пытается дать им понятия. А между тем читатель до сих пор не понимает, кто я такой, кто я такая, что я такое. Без содержания форме моего обозначения можно придать любое содержание, чем вольны заниматься как сам читатель, так и я сам. В этом смысле мы действительно находимся с ним в равном положении. Я же тоже не знаю, кому в конечном счёте придётся читать этот текст. Не значит ли это, что читателя тоже не существует? Если это так, тогда всё становится совсем очевидно: несуществующий читатель читает несуществующие мысли несуществующего меня. И тем не менее текст существует. В нём есть знаки, они обозначают слова, слова обозначают предложения, слова обозначают текст. Слова, предложения, текст – всё это форма. У формы должно быть содержание. Что это за содержание? Это я? Кто я? Я возвращаюсь к этому вопросу, чтобы на этот раз без недомолвок, без лишней демагогии, без преувеличений задать его читателю. Кем читатель становится в моём тексте? Кого представляет на моём месте? Кем мне предстоит стать в его воображении? Это кто-то из его знакомых? Друзей? Близких? Родственников? Кто-то из окружения? Одно известно почти наверняка: читателя окружают десятки тысяч тех, кого он может представить на моём месте. И каждый из них может стать таким же читателям. В их системе обозначений каждую секунду, каждое прожитое мгновение рождаются другие, ничем не отличимые от прежних обозначения меня, но вместе с тем радикально новые. Кого из них они выберут? Кого мне предпочтут? Мы все равны – и я, и читатель, и другие читатели, и все те обозначения, которые они помещают в текст на моё место. И как бы я не хотел проявить волю, захватить всего одно конкретное, точное обозначение меня, у меня нет ни выбора, ни уж тем более шанса. Пока у меня нет знака, нет обозначения, я остаюсь равным с читателем. С его мыслями, с его мнением, с его желаниями, с его жизнью. Мне больше не принадлежат мои мысли, моё мнение, мои желания, моя жизнь. Моя воля вынуждена бесконечно растворяться в…» Рей запнулся. Рука дрогнула от перенапряжения, и вместо аккуратного слова «растворяться» получилось нечто вроде «растворся», где «т» и «с» слились в одну целую букву. Рей поморщился, жирно много-много раз перечеркнул неправильное слово, написал правильно и следом дописал эссе так: «… растворяться в множественных обозначениях меня». На часах половина третьего. До конца урока ещё пятнадцать минут. Рей с двойным листочком в руках прошёл через весь класс к учительскому столу, где сидела мама, положил листок на пустое пятно и побрёл обратно. По пути он краем глаза поймал на себе панический взгляд: Норман склонился над своим листком, что-то усердно писал и переписывал, весь его текст изранили чёрные жирные прочерки. В ответ Рей послал ехидную ухмылку. —Рей, погоди. Рей остановился, обернулся. Мама выпрямилась в удобном мягком кресле, одной рукой держала его работу, другой – щипала край подбородка. Её взгляд с текста скользнул на него. —Ты забыл подписать, — она развернула эссе титульной стороной к нему и ткнула на поля. Вернуться к учительскому столу всё равно, что вернуться на эшафот после амнистии. Рей берёт из стакана рядом с маминым ноутбуком красную ручку, наклоняется и сбоку, над тонкой красной линией пишет: «Рей Грейс».

***

Школьники дружным потоком текли по коридору в сторону фойе. Рей стоял у двери класса и прижимал к себе портфель, чтобы никто не задел. Урок кончился минуту назад, в классе слышалась возня. Одним из первых среди одноклассников наружу выпулил Норман, так быстро, что Рей отвёл правую руку, поворачиваясь к другу плечом. —Что ты написал? — Норман нашёл Рея лихорадочным взглядом, сошёл с прохода и тоже прислонился к стене. —Великий Норман в смятении, — Рей горько ухмыльнулся. — Редкая картина. —Если бы это был тест, — Норман изобразил, будто что-то раскладывает по несуществующим коробкам. — Проблем бы не было. Но как понять, как правильно объяснить поступки Ричарда Третьего? —Вот он – плод системы образования воплоти, — теперь Рей смеялся. —Не смейся надо мной, — Норман покраснел. — Не стану же я писать, что всё это одна большая аллюзия на Гитлера. Не думаю, что миссис Грейс это одобрит. —Мама редко что одобряет. Особенно своё отражение… Норман икнул. —…когда собирается по утрам, — поторопился добавить Рей. Всё же, такие шутки грозили чреватостью даже ему. Из класса вышли две девочки. Гильда с невиданным для неё боем недавно отстояла своё право носить крашенные волосы, так что теперь её зелёное каре медузой колыхалось поверх русых, рыжих, светлых, белых причёсок. Одна такая прибилась рядышком. Две длинные косички Анны встрепенулись, когда она обернулась и помахала на прощание. —Пока, Норман! — голосок Анны журчал весенним ручейком талой воды. Норман заторможенно помахал в ответ. Гильда и Анна свернули за угол, за мгновение до того, как позади них мелькнул огонёк рыжей непослушной макушки. Рей распрямился, вглядываясь больше. Макушка крутнулась на месте в порыве неведомого восторга и открыла лицо какого-то неизвестного Рею мальчишки из начальных классов. Вся прямота Рея сдулась как воздушный шарик в тот же момент. —Твою королевскую рать утащила плесень, — он склонил голову так, что длинная чёлка закрыла оба глаза. —А? — если Норман и показывал истинное недоумение, то только в такие моменты. Что очень хорошо объясняло его затруднения с эссе по английской словесности. Большие голубые глаза превращались в сувенирные стекляшки и белоснежная макушка так и напрашивалась, чтобы её взъерошили. Сейчас Рей воздержался. Норман постоял секунду с приоткрытым ртом, потом взял обеими руками лямки рюкзака, как первоклашка, и посмотрел в никуда перед собой. — Рей, что, если я психопат? —Напиши об этом книгу, — Рей старался, чтобы ответ не звучал как раздражённое бурчание, но именно так он и прозвучал. —Об этом и так написано очень много книг, — Норман всё ещё общался с пустотой, так что внимания на бурчание не обратил. — Тем более, мне всего двенадцать. —Первая в мире книга двенадцатилетнего психопата… звучит не так уж и плохо. —Так что ты всё-таки написал в эссе? Зануда. Из всех существующих на свете интересов Норман продолжал выбирать учёбу. Что даже обидно, ведь Рей всё ещё хранил одну единственную видео-запись выступления друга в стендап-клубе: такое легендарное событие изо дня в день покрывалось пылью чистокровного ботанства. Рей сложил два пальца и ткнул Норману в бок. —Ай! — лямки выпали из пальцев Нормана, и он прижал руки к груди, из-за чего стал похож на котёнка. —Вот видишь, что-то ты всё-таки чувствуешь. Не хватало приписки: «Значит, всё же ты не психопат,» - но Рей оставил её при себе. Это простенькое сомнение внутри этой черепной кормушки для птиц сулило большое веселье. А Эмма знает толк в веселье. В кармане у Нормана зазвонил телефон. Норман посмотрел на дисплей, чуть присел и тут же толкнулся от стены. —Прости, Рей, я побежал, у меня фортепьяно, — на бегу Норман развернулся и за пару шагов спиной вперёд помахал на прощание. — До завтра! Рей одиноко поднял ладонь. Ни на какое фортепьяно Норман, конечно же, не ходил. Со стихшим скрипом подошв кроссовок Нормана о кафель коридор умер. Рей как нарисованное на стене граффити дожидался матери и накручивал на палец конец чёлки, когда из класса послышался сдержанный смех. Ленивый взгляд через плечо нашёл пустоту класса, Рей перекатился на правое плечо и заглянул в открытую дверь. Мама стояла у дальней стены с книжными полками и шкафами и с кем-то говорила по телефону. Шкаф рядом с ней был открыт, внутри уже стояли её деловые туфли, под полами длинного платья с цветами виднелись простые кеды. Обувь не самая типичная для мамы, но для конца апреля, когда один прохожий идёт в пальто и шортах, а другой в джинсах и майке вполне себе. —Нет, прости, сегодня не могу, мне ещё Рея домой отвезти, ужин надо приготовить…— мама заметила Рея в дверном проёме, на миг приложила палец к губам, потом коротко кивнула и жестом поманила к себе. Рей вошёл. Пустой класс выглядел как большой пустой кукольный домик. Лес ножек перевёрнутых стульев загораживал пространство между партами, зато в проходах на ярком тёплом солнечном свете красовался линолеум. —В кино пойдём? А на какой фильм? — мама подгрызала лакированный ноготь. Рей, не отводя от неё взгляда, подошёл к учительскому столу. Мама сперва бросила короткий взгляд, но затем посмотрела снова и махнула рукой на доску, шепнув через весь кабинет. — Вытри доску, пожалуйста. Рей медленно повернулся обратно, как вдруг внимание зацепилось за стопку бумаги, отчего Рея резко развернуло назад. Возле сумочки мамы по-прежнему лежали двойные тетрадные листки. Лицом стопки выступала его собственная работа. «Рей Грейс» - эта дурацкая надпись с тавтологией «рей» никуда не делась. Под ней появилась другая – цифра «2». —Ой, я так не люблю ужастики…— мама прижала кулачок к груди, сутулясь, однако вскоре её сутулость растаяла, а на лице заиграла улыбка. — Да? Ну хорошо, как скажешь. Она смотрела вниз, в сторону, словно маленькая девочка, которая делится секретами с подружкой. Подружка ли говорила с той стороны телефона Рей не слышал, да и плевать он хотел на подружек мамы, которых тем более нет. На-ко-нец-то! Видимо, Рей подумал так громко, что мама услышала и подняла застенчивые зеньки. Застенчивость спряталась за опущенными веками, за них всё хорошо донесли пожимающиеся плечи – «Бывает и так». Пусть так. Пусть она думает, что Рей удивлён, расстроен, зол, обижен. Самому Рею это ничуть не помешает втихаря улыбнуться за ширмой длинной чёлки. Наверное, тряпку для доски ещё никогда не намачивали так усердно. Рей растирал воду по всем складкам, во все волокна, когда же выключил кран, не стал выжимать, а просто врезал тряпкой по доске, отчего по сторонам разлетелись жирные капли. Такого купания бы хватило на годы вперёд. Рей начал снизу и мало-помалу добрался до верха. Слегка приподнявшись на носки, он дотянулся до выведенной мелом каллиграфической надписи:

«04.23. Тема: Конфликт личности и общества в произведениях У. Шекспира»

Надпись погибла под накатившей волной грязных разводов. Король умер, да здравствует король!

***

В машине они долго не разговаривали. Мама устало следила за дорогой, Рей подпирал щеку кулаком и наблюдал за улетающими за спину домами, тенями ветвей деревьев, самими деревьями. Снег давно растаял, чего пока не хватало, так это зелени. Солнце потихоньку собиралось к закату. —Рей. —М? Мама разжала пальцы на руле и немного повела одними ладонями. —Я запрещаю тебе читать Канта. —Ладно, — говорить с кулаком под щекой не очень-то удобно и не очень-то хотелось. —Камю тоже. —Угу. —Сартра в том числе. —Так, на святое руку не поднимай, — тут уже пришлось вмешаться. Машина у мамы маленькая, но даже так Рей не постеснялся повысить голос. Равно как не постеснялся повысить голос на свою школьную учительницу. За выходку определённо пришлось бы расплачиваться последствиями, однако на такие масштабы Рей не соглашался. —Я вообще запрещаю тебе пользоваться библиотекой до конца лета, — тем временем мама укрепляла позиции. Что ж, Рей давно научился в спорах с ней строить баррикады. —Вообще-то сейчас апрель, — в подтверждение этих слов они проехали мимо бездомного в куртке и трусах, спавшего на лавочке. —Уверена, ты найдёшь себе много интересных занятий, — мама отвлеклась на поворот. — Сходи, погуляй с друзьями. Пригласи к нам кого-нибудь в гости. Даже приставку тебе не запрещаю. —Запретами едины, — Рей снова отвернулся к окну. — Четыре месяца из-за одной пары. —Зачем ты это сделал? — машину слегка тряхнуло, затем мама придала газу. Горло у Рея затянулось узлом. —Захотелось слетать на Марс. Его никогда так сильно не наказывали. Не то чтобы его вообще наказывали. Оценки у Рея славились чистотой покруче арийской крови. Других причин для порицания в домашней системе координат не придумали. И сейчас дело вовсе не в оценках – сын преподавательницы английской словесности получил «2» по её же предмету. Рей изначально планировал направить саботаж в уязвимое место и, чёрт возьми, у него это вышло. Правда, теперь жребий брошен и нет пути обратно. Четыре месяца. Чем можно наполнить четыре месяца жизни? Конечно, Рей блефовал. Проблема не в занятиях, не в увлечениях, не в скуке – скукой его натренировали на всех возможных уроках. Проблема в том, что партию играют двое. Театр не может без актёра, а актёр не может без зрителя, уж это простое знание мама вдолбила им всем в подкорку. Рей знал свою партию. Знал, кто может его повести, за кем он пойдёт. С кем сыграет, вернее, с кем уже репетирует в тайне ото всех. Не знал только, как одним неосторожным решением не превратить дружбу с Эммой в гниющее месиво. Здесь, несмотря на все свои знания, Рей безвольно соглашался с Норманом: им всего лишь по двенадцать лет. —Пожалуйста, не издевайся надо мной, — впервые за всю поездку мама посмотрела на него прямо. —Мам, я не издеваюсь над тобой, — вместе с глазами Рею каким-то чудом удалось закатить причёску, ворот рубашки, уши, ноздри и пару пальцев левой руки в придачу. —Я пытаюсь с тобой поговорить, — одна рука съехала с руля и указала на него. —Зачем? —Мне не всё равно, что с тобой происходит, — рука вернулась на место, но взгляд остался. — Я твоя мама, я чувствую, что с тобой происходит что-то нехорошее, и меня это беспокоит. —Если бы тебе было не всё равно, я бы не изгалялся, а написал эссе по Шекспиру. —Рей… —Что «Рей»?! —У меня появился мужчина, — признание прозвучало в лобовое стекло, но потом мама опять повернулась к Рею. Снова молчание. Машина неслась сквозь светлое пространство, пока Рей с холодом в стопах сам нёсся сквозь воплощение чужих и собственных идей в колкую металлическую неизвестность. Их взгляды переплелись. Рея – ошарашенный, - и мамы – любящий и полный надежды. Губы Рея разомкнулись в тысяче невиданных слов, чтобы в конечном счёте выдать сип полумёртвого больного животного. Дальше – события одного мига. Свет и мчащиеся за окнами тени накрыл один большой силуэт, и в салоне взорвался скрежет ломающегося корпуса и стекла. Спустя полсекунды раздалось шипение подушек безопасности и вой сигнализации. И правда, король умер – да здравствует король.