Искупление Тома Реддла

Гарри закрыл глаза, чувствуя, как мягкая ткань дивана обнимает его уставшее тело, как тепло медленно разливается по мышцам, которые последние дни работали на пределе. Где-то рядом слышался ровный, монотонный шорох пера — Гермиона методично переносила события последних дней на бумагу, её пальцы двигались быстро, уверенно, как у человека, который привык упорядочивать хаос. Рон сопел, склонившись над картой, которую разложил на коленях; его рыжие волосы тускло поблёскивали в свете настольной лампы, и он время от времени проводил пальцем по линиям, бормоча что-то себе под нос. Драко стоял у окна, смотрел на огни незнакомого города, который раскинулся за стеклом — редкие жёлтые точки, разбросанные по тёмной ткани ночи, как блёстки на бархате. Невилл сразу же покинул их, сославшись на срочные дела, оставив после себя только лёгкий запах трав и тихое эхо шагов, которые растворились в коридоре. Они были в маленьком провинциальном городке на севере — одном из тех мест, где они обычно снимали квартиру на время длительных командировок, подальше от лишних глаз и ушей Министерства. Здесь было тихо, почти безлюдно, и воздух пах мокрым камнем и холодом, даже в самые тёплые вечера. Сейчас, за окном, город спал, и только редкие фонари освещали пустые улицы, где ветер играл с опавшими листьями. Гарри выдохнул, позволяя сознанию провалиться в воспоминания. Он закрыл глаза, и перед ними поплыли образы, которые он старательно пытался систематизировать последние часы — фрагменты, которые не хотели складываться в единое целое, как пазл, у которого не хватало центральной части. Церковь. Серый, выщербленный камень, который, казалось, впитал в себя все крики, все молитвы, всю боль этого места. Гарри помнил, как его пальцы скользнули по грубой поверхности стены, оставляя на ней едва заметные следы от прикосновения. Он помнил запах ладана, смешанный с запахом сырости и старого дерева, и то, как свет свечей отражался от тёмных, покрытых копотью фресок, изображавших святых с измождёнными лицами и пустыми, всевидящими глазами. Он оглядывал каждую трещину, каждый тёмный угол, каждый закуток, где могла прятаться улика, которую они пропустили. Но церковь хранила свои тайны крепко. — Здесь, — сказал Рон, останавливаясь у алтаря. Его голос, обычно такой громкий и уверенный, сейчас звучал приглушённо, почти благоговейно, как будто он боялся нарушить тишину, которая висела над этим местом. — Она лежала именно здесь. Прямо у ступеней. Гарри подошёл ближе. В свете свечей он увидел тёмное пятно на полу — въевшееся в камень, почти чёрное, которое не смыли ни водой, ни временем, ни молитвами. Оно было похоже на старую, давно зажившую рану на лице земли. Гарри присел на корточки, провёл пальцем по шершавой поверхности. Кровь. Старая, запёкшаяся, впитавшаяся в камень настолько глубоко, что, казалось, стала его частью. — Рон, свет, — сказал он, и Рон подошёл ближе, держа палочку, направленную вниз, как факел, освещая пространство. Свет выхватил из темноты мелкие детали: трещины на камне, следы от подошв, которые вели к алтарю, и — самое главное — разводы. Длинные, размашистые полосы, которые тянулись от пятна в сторону, будто тело тащили. Или кто-то пытался вытереть кровь, но не успел. Гарри выпрямился, чувствуя, как холод пробегает по спине. Крови было слишком много. Намного больше, чем могла потерять одна девушка. Даже если её мучили. Даже если её пытали. Это была не просто смерть. Это было нечто большее — ритуал, в котором кровь была главным действующим лицом. — Драко, — сказал Гарри, не оборачиваясь, — ты говорил, что кровь из трупа была высосана наполовину? Драко шагнул вперёд, и его лицо в колеблющемся свете свечей казалось бледным, как у призрака. Он не смотрел на Гарри — он смотрел на пятно на полу, и в его серых глазах мелькнуло что-то, похожее на отвращение. — Да, — сказал он. — Высосана. Не вся, но значительная часть. Причём не через укусы — через надрезы на запястьях и на шее. Кто-то делал это аккуратно. Как будто собирал кровь. Гарри повернулся к Рону, который всё ещё держал палочку, освещая пространство. — У нас есть ёмкость для образцов? — спросил он. Рон кивнул, не говоря ни слова. Он протянул Гарри небольшую стеклянную колбу, которую достал из внутреннего кармана мантии. Гарри взял её, присел на корточки снова, и, призвав специальное заклинание, начал собирать остатки крови с каменного пола. Она поднималась вверх, как тёмный, густой туман, сворачиваясь в спираль, которая медленно заполняла колбу, впитываясь в стенки, как живое существо. Гарри открыл глаза и повернул голову в сторону Гермионы. Она сидела за маленьким деревянным столом, сгорбившись над отчётом, и её перо быстро скользило по бумаге, оставляя за собой ровные, аккуратные строки. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака её сосредоточенное лицо, светлые кудри, которые выбились из пучка и падали на лоб. Она не замечала его взгляда — она была погружена в работу, в ту самую работу, которая помогала ей держать под контролем хаос их жизни. — Миона? — позвал Гарри. Гермиона подняла голову, и её карие глаза, обычно такие ясные и внимательные, на мгновение затуманились от усталости. — Мм? Что такое, Гарри? Он помолчал, собираясь с мыслями, и провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами напряжённая кожа. — Тебе что-нибудь показалось странным? — спросил он. — В церкви. В том, что мы видели. Гермиона отложила перо, откинулась на спинку стула и задумалась, глядя куда-то в сторону, где за окном сгущалась ночь. Её пальцы машинально теребили край пергамента, и Гарри заметил, как она чуть нахмурилась. — Сама церковь странная, — сказала она. — Не похожая на католическую или на что-то подобное. Слишком тёмная. Иконы, фрески… слишком много страданий, слишком много боли. Одни мотивы, которые давят на сознание, не дают дышать. Так с ума сойти можно. Она замолчала, и на её лице отразилась та же тень тревоги, которую Гарри чувствовал внутри себя. — А священник и его помощник? — спросил Гарри, не сводя с неё глаз. Гермиона покачала головой, разводя руками. — Хоуп… он был слишком напуган. Я видела его руки — они дрожали, когда он говорил с нами. Я не знаю, чего именно он боялся — нас, того, что произошло, или того, что может произойти, если он скажет лишнее. Но отец Элиас… — она на мгновение прикрыла глаза, словно пытаясь восстановить в памяти его лицо, — он показался мне надёжным. Честным. Таким, кто действительно хочет помочь. Не знаю. Надеюсь, отныне у них всё будет хорошо. Гарри кивнул, чувствуя, как слова Гермионы ложатся на душу чем-то тёплым. Он перевёл взгляд на потолок, где свет лампы рисовал причудливые тени, и сказал тихо: — Я тоже на это надеюсь. Гермиона прикусила кончик пера — жест, который она всегда делала, когда её мысли уходили в прошлое, перебирая детали, которые могли ускользнуть от внимания. Она смотрела на пергамент, но видела не строки отчёта, а ту самую церковь. Воспоминания нахлынули, плотные и живые, как будто она снова стояла там, среди каменных стен, где воздух был густым от запаха ладана и сырости. Она вспомнила, как Рон двигался бесшумно, его обычно громкие шаги растворились в тишине, и даже дыхание казалось приглушённым. Его глаза, обычно рассеянные, сейчас были прикованы к полу, к стенам, к каждой трещине, где могла прятаться улика. Он опустился на колени у алтаря, не обращая внимания на холодный камень, который, наверное, пробирал до костей, и провёл пальцами по поверхности, собирая невидимую пыль. Его лицо было сосредоточенным, почти суровым — таким, каким она видела его только в самые опасные моменты их жизни. — Здесь есть что-то ещё, — сказал он тогда, не поднимая головы. — Не только кровь. Я чувствую. Гермиона подошла к нему, присела на корточки рядом, и её взгляд скользнул по камню, по тёмным трещинам, которые были почти незаметны в полумраке. Она слышала, как за её спиной Драко перешёптывался с Невиллом, как где-то в глубине церкви скрипнула половица, но всё это было фоном — неважным, далёким. — Что ты видишь? — спросила она, и её голос был тихим, чтобы не нарушать хрупкую тишину. — Не знаю, — ответил Рон, и в его голосе послышалось раздражение — не на неё, на себя, на то, что он не мог понять. — Что-то на ощупь… не как камень. Более гладкое. Как будто кто-то залил что-то поверх. Воск? Смолу? Гермиона тоже провела пальцами по тому месту, которое он указал. Кожа ощутила лёгкую, почти незаметную неровность — тонкую, едва уловимую границу между камнем и тем, что было поверх него. Она нахмурилась и достала палочку, прошептала заклинание, чтобы усилить видимость магических следов. Сначала ничего не произошло — только тишина и холодный воздух, который оседал на коже, заставляя её покрываться мурашками. Потом, медленно, будто сквозь туман, она увидела. На камне, почти стёртые временем, проступили линии. Не царапины. Не руны. Что-то другое — геометрические узоры, которые образовывали причудливый рисунок: круг, пересечённый линиями, расходящимися в разные стороны, как лучи, словно схематичное изображение солнца, которое никогда не должно было взойти. Они были едва видны, стёрты до прозрачности, но в свете её заклинания они ожили, засветились тусклым, болезненным свечением. — Это печать, — сказала Гермиона, и её голос дрогнул, как струна, которую тронули слишком сильно. — Кто-то пытался провести какой-то ритуал. Скорее всего, маггловский вариант жертвоприношения. Рон поднял на неё глаза, и в его взгляде мелькнуло понимание. Он не был специалистом по древним символам, но он знал, что если Гермиона говорит «ритуал», значит, это действительно серьёзно. Он отодвинулся, давая ей больше пространства. — Мы должны это зарисовать, — сказал он, не отводя взгляда. — И проверить, есть ли такое же в других местах. В лесу. В подвале. Может быть, это не единственная печать. Гермиона кивнула, доставая из кармана лист пергамента и угольный карандаш. Она начала аккуратно переносить узор на бумагу, стараясь не пропустить ни одной линии, ни одного изгиба. Её рука двигалась быстро, уверенно, и Рон стоял рядом, освещая пространство палочкой, так что свет падал прямо на камень, выхватывая из темноты каждую деталь, каждую трещину. — Ты когда-нибудь видела что-то подобное? — спросил Рон, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Нет, — ответила Гермиона, не поднимая головы. — Но я читала о таких ритуалах. В старых книгах, которые хранятся в запретной секции. Их редко описывают подробно, но упоминания есть. Это всегда связано с кровью, с болью. Гермиона тяжело вздохнула и посмотрела на свой отчёт, который лежал перед ней, исписанный аккуратными, ровными строками. Все слова, все факты, все детали — всё это было на бумаге. Но за ними оставалось что-то, что нельзя было записать. Что-то, что жило в памяти, в ощущениях, в тех холодных, липких образах, которые не уходили. Гермиона вздохнула, сложила пергамент, на котором был её отчёт для Гавейна, и подошла к окну. Она протянула письмо Драко, который стоял у подоконника, глядя в ночное небо. Он принял письмо, не говоря ни слова, и открыл окно. Холодный, влажный воздух ворвался в комнату, заставив пламя свечи вздрогнуть. Драко коротко и резко свистнул — и тут же на подоконник, бесшумно, как тень, приземлилась сова. Её глаза, жёлтые и внимательные, блеснули в темноте. Драко привязал письмо к её лапке, и сова, качнув головой, сорвалась в ночь, растворившись в темноте, как капля чернил в воде. Драко закрыл окно и задержал взгляд на огнях города, которые мерцали вдалеке, как забытые звёзды. Они были далёкими, почти нереальными — и всё же такими же холодными, как та церковь, как тот подвал, как тело, которое он исследовал несколько часов назад. Он помнил каждую деталь. Каждое прикосновение. Воспоминания нахлынули, когда он снова оказался в том холодном подвале. Он надел плотные чёрные перчатки — кожаные, тонкие, но надёжные, чтобы не оставить следов и не стереть чужие. Тело девушки лежало на каменном столе, бледное, неподвижное, с неестественно вывернутыми руками. Драко наклонился над ним, и запах смерти ударил в нос — сладковатый, тошнотворный, въедающийся в кожу. Он начал осмотр с головы. Его пальцы, скрытые тёмной кожей перчаток, осторожно приподняли веки. Глаза были мутными, пустыми, с красными прожилками, которые лопнули от напряжения или от того, что ей не давали дышать. Он провёл рукой по волосам, проверяя, нет ли ран на затылке — ничего. Только ровная, холодная кожа. Потом он перешёл к шее. Две проколотые раны, чёткие, аккуратные, как будто их сделали хирургически, а не в порыве ярости. Он прикоснулся к краям ран, чувствуя через перчатки их сухость — они уже начали подсыхать. Это было не свежее убийство. Она лежала здесь уже несколько часов, может быть, больше. Драко провёл пальцами вниз, к ключицам, к груди, проверяя каждую складку кожи, каждое изменение температуры. Когда он добрался до рук, он заметил следы связывания. Тонкие, но глубокие полосы — верёвка или что-то подобное, что врезалось в плоть, пока она пыталась вырваться. Он изучил их с профессиональной тщательностью, измеряя расстояние, глубину, угол натяжения. Следы вели к запястьям, к щиколоткам. Её связывали. Её держали. Она сопротивлялась. Драко выпрямился и перевёл взгляд на тело девушки, которое лежало перед ним — безмолвное, холодное, неподвижное. Он на мгновение задержал дыхание, собираясь с мыслями, и медленно, методично, продолжил осмотр. Малфой перешёл к животу. Кожа была бледной, почти прозрачной, с едва заметными синеватыми прожилками, которые проступали сквозь тонкую плоть, как трещины на старом фарфоре. Драко провёл ладонью по поверхности, ощущая холод, который исходил от тела. Он нажал на область печени, потом на желудок, проверяя, нет ли внутренних повреждений. Всё было цело — но это не значило, что её не мучили. Только то, что мучили её иначе. Он перевернул тело на бок, чтобы осмотреть спину. Там, на пояснице, он заметил следы — длинные, параллельные полосы, похожие на ожоги от верёвки, но более широкие, как будто её волокли по грубой поверхности. Кожа была стёрта до мяса, и края ран уже начали подсыхать, но не заживать. Её тащили. Или она пыталась уползти. На бёдрах и внутренней поверхности ног он увидел то, что искал — и что надеялся не найти. Синяки. Множественные, тёмные, багровые, с размытыми краями — те, которые остаются от грубого захвата, от пальцев, которые впиваются в кожу, когда держат насильно. На внутренней стороне бедра, чуть выше колена, — следы, похожие на ссадины, но слишком ровные, чтобы быть случайными. Как будто её раздвигали силой, оставляя следы на коже. Драко замер на мгновение, чувствуя, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Он не позволял себе эмоций — они были роскошью, которую он не мог себе позволить. Он перевернул тело обратно и осмотрел область таза. Там, на внутренней стороне бёдер и в паховой области, он увидел следы, которые говорили о насилии. Разрывы тканей, запёкшаяся кровь, ссадины — всё это складывалось в картину, которую он не хотел видеть, но должен был зафиксировать. — Драко? Малфой повернулся от окна, где всё ещё стоял, глядя на огни города, которые мерцали в ночной темноте, как далёкие, забытые звёзды. Он уже знал, что сейчас скажет Поттер — по тому, как тот поднялся с дивана, как его плечи распрямились, как он потянулся, разминая затёкшие мышцы, с тихим хрустом в суставах, который был слышен в тишине комнаты. Его лицо, освещённое тусклым светом лампы, выглядело усталым, но решительным — тем особенным выражением, которое Драко научился узнавать за годы их совместной работы. Это было лицо человека, который больше не может сидеть на месте. — Я в бар, — сказал Гарри, направляясь к двери. Он снял с вешалки красную мантию, встряхнул её — и та в красной вспышке превратилась в красную джинсовую куртку, которая сидела на нём так, будто он носил её всю жизнь. Драко усмехнулся про себя: Поттер всегда умел делать из обычного жеста нечто большее. — Если что — ищите меня с помощью патронуса. — Гарри! — Гермиона вскинула голову, и её голос прозвучал с той знакомой ноткой недовольства, которую он слышал уже тысячу раз. Она отложила перо, и её карие глаза, обычно такие сосредоточенные, сейчас метались между ним и отчётами, как будто она пыталась удержать его силой мысли. — Мы приехали работать, а не… — Гермиона, — перебил он, оборачиваясь уже у двери. Его глаза, зелёные и живые, блеснули в полумраке, и на губах появилась та самая усталая усмешка, которую она так хорошо знала — смесь раздражения и любви, которая была у них с самого детства. — Я уже практически женился на работе. Дай мне хотя бы один вечер отдохнуть. — Гарри прав, Гермиона, — сказал Драко, подходя ближе и бросая косой взгляд на Рона, который, склонившись над бумагами, пустил слюни прямо на карту, где они только что рисовали схему печати. Драко закатил глаза — медленно, театрально, как умел только он, и скрестил руки на груди. — Дай ему отдохнуть. Всё равно в Министерстве его ждёт более тяжёлая ноша, чем это дело. Гермиона перевела взгляд с Гарри на Драко, потом снова на Гарри, и на её лице промелькнула тень неуверенности. — Какая ещё ноша? — спросила она, прищурившись, и в её голосе послышалась та самая настороженность, которая всегда появлялась, когда она чувствовала, что что-то упускает. Драко пожал плечами, и его голос звучал ровно, почти скучающе, но в нём чувствовалась та едва заметная острая насмешка, которая была его визитной карточкой. Он медленно перевёл взгляд с Гарри на Гермиону, и в его серых глазах мелькнул холодный, понимающий огонёк. — Поттер — лицо Министерства, — сказал он. — А когда ты — лицо, тебе приходится делать много того, что ты не хочешь. Встречи, приёмы, разговоры с людьми, которые хотят с тобой сфотографироваться. Но это не самое сложное. Он замолчал на мгновение, давая словам осесть, и его взгляд стал чуть тяжелее. — Самая большая ноша, которая ждёт его в Министерстве... Это Том Реддл. Гермиона нахмурилась, и в её глазах мелькнула тень понимания. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Драко не дал ей этого сделать. — И если ты сейчас скажешь, что он должен был остаться, — продолжил он, переводя взгляд на Рона, который наконец обратил на них внимание и поднял голову от карты, — я напомню тебе, что именно вы с Уизли в прошлом году сбегали из офиса на полдня, чтобы устроить себе выходной, когда должны были разбирать архивы. Рон поперхнулся воздухом и выпрямился, его лицо покраснело. — Мы просто… ну, там была скидка на посещение заповедника! — Ага, — усмехнулся Драко. — Я помню. Вы вернулись с коробкой пирожных и совершенно забыли про папки, которые ждали вас три дня. Так что не надо тут читать нотации Поттеру о работе. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но потом её плечи опустились, и она устало вздохнула. — Ладно, — сказала она. — Ты прав. Пусть идёт. Драко удовлетворённо кивнул и снова повернулся к окну. Гарри, который всё это время стоял у двери, усмехнулся и коротко кивнул Малфою. — Спасибо, Драко, — сказал он, и в его голосе слышалась искренняя благодарность. — Я запомню. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, и его шаги зазвучали по лестнице, удаляясь в ночь. Драко посмотрел на Гермиону, которая всё ещё сидела с поджатыми губами, и добавил, уже обращаясь к ней: — Так что, если он хочет выпить в тишине, пока есть возможность, пусть выпьет. Завтра он снова будет сидеть с Реддлом, выслушивать его и делать вид, что это всего лишь работа. И это тяжелее, чем любые отчёты. Гермиона вздохнула, кивнула и вернулась к своим бумагам. Драко повернулся к окну, глядя в ночь, и подумал о том, что, возможно, он тоже хотел бы сейчас оказаться в баре.

***

Бар «Прекрасная Мари» находился в самом центре города, в двух шагах от их съёмной квартиры — старое здание с облупившейся краской на фасаде и тусклой неоновой вывеской, которая мерцала, как уставший светлячок. Гарри любил заходить сюда. Не потому, что здесь подавали лучший виски в округе (хотя и это тоже), а потому, что здесь он мог быть никем. Просто мужчиной за стойкой, который заказывает двойной и смотрит в одну точку, пока музыка, негромкая и вязкая, обтекает его, как тёплая вода. Он зашёл, придержав дверь, чтобы та не хлопнула, и привычно направился к стойке. Красная джинсовая куртка, которую он накинул на плечи, мягко светилась в тусклом свете ламп, и старый деревянный пол скрипнул под его ногами, приветствуя его, как старого знакомого. Гарри сел на высокий табурет у стойки — тот самый, который он всегда выбирал, с потертой кожей и лёгким наклоном влево, — и кивнул бармену. Бармен был ему не знаком. Молодой парень с короткой стрижкой и серьгой в ухе, который двигался быстро и уверенно. Он не спросил, что Гарри будет пить — просто поставил перед ним стакан виски с двумя кубиками льда, и Гарри усмехнулся: видимо, у него было то самое лицо, которое говорит «Виски. Двойной. И без вопросов». Он взял стакан, чувствуя, как холодное стекло касается его пальцев, и сделал глоток. Обжигающий, горький вкус разлился по языку, и Гарри закрыл глаза. Музыка, которая играла из старого проигрывателя в углу, была лёгкой, почти незаметной — джаз с хриплым голосом певицы, которая пела о том, что все дороги ведут домой, даже если ты не знаешь, где он. Гарри открыл глаза и посмотрел в стакан, где янтарная жидкость медленно покачивалась, отражая тусклый свет лампы, которая висела над стойкой. Лёд уже почти растаял, оставляя на поверхности тонкую плёнку воды, и виски казался более тёплым, более мягким, чем в первый глоток. Но Поттер не видел его. Он видел другое. Глаза Тома. Золотые. Тёплые. Глубокие, как омут, в который хочется провалиться, даже если знаешь, что не вынырнешь. Гарри помнил их такими ясными, такими живыми — даже когда Том был бледен от боли, даже когда его лицо было искажено страхом. В этих глазах было всё. И больше, чем он мог понять. Гарри сжал стакан пальцами, чувствуя, как холодное стекло касается его кожи, и закрыл глаза на мгновение, позволяя этому образу заполнить его сознание. Он вспомнил, как Том смотрел на него в тот момент, когда они остались вдвоём в кабинете. Как его взгляд был испытующим, почти болезненным, но в нём было что-то ещё — что-то, что Гарри не мог назвать. Что-то, что не позволяло ему отвести глаза. Что-то, что заставляло его хотеть смотреть снова и снова. Гарри открыл глаза и поднёс стакан к губам, делая ещё один глоток. Виски обжёг горло, но это было приятно. Это было реально. Это было тем, что могло заглушить его мысли. Но мысли о Томе не уходили. Они были здесь, в этом баре, в этом стакане, в этой тишине, которая висела между ним и остальным миром. Они сидели в нём, как заноза под кожей, как та самая мелодия, которую невозможно выбросить из головы, как отражение золотых глаз, которые преследовали его даже в темноте. Гарри думал о том, что с каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой, которую он проводил рядом с Томом, он терял ту самую грань, которую так долго пытался удержать. Ту грань, которая отделяла ненависть от чего-то другого. Ту грань, которая позволяла ему думать, что он всё ещё знает, кто он такой. И куда он идёт. Граница стиралась медленно, незаметно — как береговая линия, которую размывает прилив, пока ты не замечаешь, что вода уже у тебя под ногами. Он помнил, как Том заснул у него на плече — тяжело, доверчиво, как ребёнок, который впервые за долгое время не боится темноты. Его дыхание было ровным, тёплым, и Гарри тогда боялся пошевелиться, боялся, что это хрупкое спокойствие исчезнет, как сон на рассвете. Помнил, как его пальцы дрожали, когда он касался его волос, — чёрных, мягких, пахнущих чем-то горьковатым и сладким одновременно. Помнил, как он сам дрожал, когда понял, что хочет его. В том самом смысле. Гарри зажмурился на мгновение, чувствуя, как виски разливается по телу тёплой волной, но не заглушает то, что он пытался забыть. Он хотел почувствовать вкус его губ. Представлял, какими они были бы — тёплыми, мягкими, чуть горьковатыми от того кофе, который Том пил каждое утро. Хотел прикоснуться к его коже под одеждой — к той, что скрывала худобу. Хотел услышать его голос, когда тот не пытается спорить или защищаться. Он сжал стакан сильнее, чувствуя, как пальцы немеют от холода, и понял, что это желание не было случайным. Оно росло в нём всё это время, как корни дерева, которые прорастают сквозь трещины в камне, незаметно, но неумолимо. И он больше не мог притворяться, что это просто работа. Просто жалость. Просто привычка. Это было чем-то большим — тем, чему он боялся дать имя. Потому что если дашь имя, оно становится настоящим. А настоящее — оно всегда страшнее фантазий. И оно всегда требует выбора. Гарри поставил стакан на стойку и долго смотрел на янтарную жидкость, которая мерцала в тусклом свете лампы. Он знал, что завтра снова увидит Тома. Что они снова будут сидеть в той же комнате, говорить о тех же вещах, и он снова будет смотреть на него и думать о том, что не знает, что чувствует. Но теперь он знал, что это не просто незнание. Это страх. Страх перед тем, что если он признается себе, то уже не сможет остановиться. И что это изменит всё. Он не знал, готов ли он к этому. Но он знал, что не может больше убегать. Не может прятаться за работой, за отчётами, за тишиной. Потому что Том всегда будет там. В его мыслях. В его снах. В его желаниях. И однажды ему придется встретиться с этим лицом к лицу. — О чём задумался, красавчик? — приторный, вкрадчивый голос разорвал тишину. Гарри поднял глаза и увидел незваного гостя. Мужчина сидел рядом — на том самом табурете, который всегда оставался пустым, потому что Поттер предпочитал одиночество. Он был немного младше его на вид, может быть, на пару лет, с бледной, почти прозрачной кожей и тёмными, глубокими глазами, которые смотрели с ленивым, чуть насмешливым интересом. Его волосы были знакомого цвета — чёрные, как смоль, с лёгким, едва заметным отливом, который напоминал Гарри о ком-то другом. Но у Тома они были более блестящими. Эти же казались тусклыми. — О работе, — ответил Гарри, поворачиваясь обратно к своему стакану. Его голос был ровным, почти безразличным, но внутри что-то напряглось — привычка, которую он не мог контролировать. Мужчина улыбнулся — широко, но без тепла, и его рука легла на стойку рядом с рукой Гарри, слишком близко, слишком настойчиво. — Я вижу, — сказал он, и его голос стал мягче, почти мурлыкающим. — Не хочешь расслабиться? Немного отвлечься от этой… работы? Гарри посмотрел на него. Долгим, тяжёлым взглядом, который обычно заставлял людей отводить глаза. Но этот мужчина не отвёл. Он смотрел в ответ, и в его тёмных глазах было что-то, что Гарри не мог прочитать. Или не хотел. Он медленно допил виски, чувствуя, как алкоголь снова обжигает горло, и поставил стакан на стойку с глухим стуком. — Хорошее предложение, — сказал он, и его голос звучал ровно, без намёка на ту усталость, которая только что была. — Давай. Он встал, оставив на стойке купюру, и посмотрел на незнакомца, который слез с табурета с той же ленивой, плавной грацией. Гарри чувствовал на себе его взгляд, тёплый, чуть настойчивый, и знал, что идёт за ним. Что они выйдут на улицу, в холодный, влажный воздух, и, возможно, свернут в какой-нибудь тёмный переулок, где можно будет забыться хотя бы на час. Он знал, что это не изменит ничего. Что он всё равно будет думать о Томе, когда закроет глаза. Но сейчас, в этот момент, ему просто нужно было не думать. Просто быть. Просто чувствовать что-то другое, кроме этой тяжести, которая давила на плечи. И если для этого нужен был незнакомец с чёрными волосами, которые были похожи на те, другие, но не такие — он был готов. Потому что лучше так, чем ничего. Потому что пустота была хуже любой ошибки.

***

Глубокая ночь накрыла город плотным бархатным пологом. Сквозь него едва просачивался редкий свет фонарей — тусклый, янтарный, размытый дождём на стекле. Капли медленно сползали вниз, оставляя на окне дрожащие дорожки, а где-то далеко шумели машины и глухо вздыхал никогда не засыпающий город. Номер, снятый в первом попавшемся отеле возле бара, оказался тесным и почти безликим: узкая кровать с прохладными простынями, потёртая тумбочка, тяжёлые шторы, наглухо отрезавшие комнату от мира. Единственная лампа под выцветшим абажуром отбрасывала приглушённый медовый свет, в котором очертания предметов казались мягче, а лица — загадочнее. Здесь было душно. Воздух хранил запах алкоголя, дождя, разгорячённой кожи и чего-то приторно-сладкого — возможно, чужих духов, а возможно, самой ночи, слишком долгой и слишком близкой. Казалось, даже стены впитали напряжение, повисшее между двумя людьми: ту тугую, почти осязаемую тишину, которая возникает за мгновение до прикосновения. Теперь одежда лежала на полу беспорядочной дорожкой, словно они сбрасывали её на ходу вместе с осторожностью и остатками здравого смысла. У кровати валялась светлая рубашка, поверх неё — джинсовая куртка Гарри; у двери темнели чужие брюки. Один ботинок остался возле порога, другой каким-то образом оказался под стулом. Всё перемешалось, превратившись в немое свидетельство их поспешности — почти яростной, почти отчаянной. Незнакомец находился так близко, что Гарри чувствовал каждое его движение ещё до самого прикосновения. Тепло чужого тела обжигало даже сквозь тонкую ткань, оставшуюся между ними. На несколько мучительно долгих секунд никто не двигался. Они лишь смотрели друг на друга в полумраке, прислушиваясь к сбившемуся дыханию. — Ты уверен? — прозвучал тихий вопрос. Голос оказался ниже, чем Гарри помнил, немного хриплым после бара. Он не ответил сразу. Провёл взглядом по чужому лицу, не позволяя себе задержаться на нём достаточно долго, чтобы запомнить. Затем сам сократил последнее расстояние между ними. — Да. Слово прозвучало едва слышно, но этого оказалось достаточно. Ладонь медленно прошла по его груди, почти невесомо, словно изучая реакцию. Пальцы задержались там, где под кожей торопливо билось сердце. Гарри невольно втянул воздух, и на губах незнакомца мелькнула короткая улыбка — не самодовольная, а понимающая. От неё напряжение стало лишь острее. Губы коснулись шеи — сначала осторожно, почти вопросительно. Прикосновение было таким лёгким, что могло показаться случайным, если бы за ним не последовало второе. Затем третье — медленнее и настойчивее. Гарри прикрыл глаза и откинул голову, позволяя ощущению вытеснить мысли. Его пальцы сами нашли чужие плечи, скользнули выше, к затылку, зарылись в волосы. Он чувствовал под ладонями напряжённые мышцы и едва заметную дрожь — доказательство того, что не одному ему было трудно сохранять контроль. Чужие губы поднялись к линии челюсти. Замерли совсем рядом с его ртом. Это ожидание оказалось мучительнее самого поцелуя. Несколько секунд между ними оставалось не больше вдоха. Гарри чувствовал вкус алкоголя на чужом дыхании, тепло ладони у себя на талии, осторожное давление пальцев. Незнакомец не спешил, словно намеренно растягивал момент, позволяя Гарри либо отступить, либо самому сделать выбор. И он сделал. Поттер подался вперёд и поцеловал его первым — резко, жадно, почти сердито. В этом движении не было нежности, только слишком долго сдерживаемая потребность ощутить хоть что-нибудь сильнее собственных мыслей. Незнакомец ответил сразу, но не перехватил инициативу; лишь притянул его ближе, крепче обхватив за талию. Поцелуй постепенно замедлился, стал глубже и опасно мягче. Именно эта неожиданная мягкость напугала Гарри сильнее поспешной страсти. В ней было что-то похожее на близость, а близости он сегодня не хотел. Он хотел забыться. Не видеть лица. Не запоминать его очертания, оттенок глаз, изгиб рта. Не знать человека, с которым делил эту темноту. Марк. Майк. Возможно, Мейсон. Или имя вовсе не начиналось на «М». Сейчас это не имело значения. Весь мир сузился до точки соприкосновения их тел. Гарри отвернулся, подставляя шею — жест безмолвного позволения, и незнакомец прочитал этот язык без единого слова. Тёплая ладонь скользнула по изгибу его бока, задержалась на пояснице, притягивая ближе, стирая последние миллиметры воздуха между ними. Кожа горела в местах касаний; каждое движение отзывалось томной тягучестью внизу живота, но при этом казалось мучительно недостаточным — слишком робким, слишком осторожным для того голода, что распирал грудь. Ему нужна была не любовь. Ему нужна была иллюзия. Тепло, тяжесть чужого тела, хриплое дыхание у виска — ложь, но такая сладкая, что готова была обмануть пустоту внутри хотя бы на несколько украденных минут. Простыни под ними сбились в солёные узлы, впитывая жар их сплетённых тел, фиксируя каждое движение и каждую дрожь в своих влажных складках. Поттер, не разрывая зрительного контакта с мужчиной, потянулся к столику — движение плавное, почти ленивое, но в нём чувствовалась хищная собранность. Его пальцы сомкнулись вокруг флакона, и холодное стекло на мгновение обожгло ладонь контрастом с раскалённым воздухом комнаты. Он выдавил смазку на руку — тягучую, прохладную жидкость, — и позволил себе секундную паузу, чтобы растереть её между пальцев, наблюдая за тем, как мужчина под ним прикусывает губу в ожидании. В этом жесте было что-то почти гипнотическое. Гарри раздвинул бёдра мужчины шире, открывая его полностью, беззащитно. Его пальцы — уверенные, неторопливые, — скользнули вниз по влажной от пота коже. Он чувствовал, как под его подушечками бьётся чужая жизнь: пульс на внутренней стороне бедра, мелкая дрожь напряжённых мышц, горячая бархатистость разгорячённого тела. Кончики пальцев нащупали сжатое кольцо мышц, и Гарри замер на мгновение, просто оглаживая — круговыми, дразнящими движениями, — позволяя мужчине привыкнуть к холоду смазки, к этому прикосновению. Тело под ним дрогнуло, выгнулось навстречу, и Поттер услышал, как сорвался выдох — рваный, короткий. Мужчина напрягся, но не отстранился — наоборот, его бёдра чуть приподнялись, безмолвно требуя большего. Гарри улыбнулся уголком губ — этой тёмной, опасной улыбкой, которую никто не видел, — и медленно, почти благоговейно, надавил подушечкой пальца на вход, чувствуя, как тугие мышцы сжимаются вокруг, сопротивляясь и принимая одновременно. Влажность смазки смешивалась с потом, и это скольжение было одновременно лёгким и мучительно тесным. Тишину комнаты нарушал только сбитый хрип чужого дыхания да шелест простыней под их весом. Поттер ввёл палец на одну фалангу, давая телу опомниться, и застыл, чувствуя, как горячий, пульсирующий жар смыкается вокруг него. В этом моменте — между проникновением и движением — была та самая сладкая мука ожидания, когда время растягивается как тягучий мёд, а каждый нерв обнажён до предела. Он ждал. Давал мужчине привыкнуть к глубине, к жару, к этому вторжению, которое перекраивало само дыхание. Наслаждался каждой секундой дрожи под своими пальцами — той абсолютной, пьянящей властью над телом, что замерло в ожидании его следующего движения. — Шшш... — выдохнул Гарри в самое ухо мужчины, и язык тут же скользнул по мочке, спускаясь к шее, оставляя за собой дорожку из мурашек. — Расслабься. Больно будет только вначале. Он добавил второй палец, чувствуя, как тугие мышцы сжимаются вокруг, сопротивляясь и принимая одновременно. Каждый сдавленный стон незнакомца отдавался пульсом в висках; каждый всхлип становился нотой в той музыке, которую Поттер хотел слышать до самого утра. — Гарри... пожалуйста... — голос сорвался, дрогнул. — Хочешь, чтобы я остановился? — прошептал Гарри. — Или хочешь, чтобы я продолжил? Он не стал ждать ответа. Вытащил пальцы — и в следующее мгновение вошёл уже тремя. Резче. Глубже. Растягивая податливую плоть до предела, до дрожи в коленях. Мужчина под ним выгнулся, впиваясь ногтями в простыни, и Гарри видел, как дрожат его ресницы, как он закусывает губу до белизны, пытаясь сдержать стоны. — Я хочу тебя, — сказал тихо мужчина. Гарри наклонился, и его губы впились в изгиб шеи — не лаская, а пробуя на вкус, вживаясь в солёную кожу, оставляя багровые следы от поцелуев и прикусов. Каждый укус был меткой, каждое прикосновение губ — обещанием. Язык скользнул ниже, чертя влажную дорожку по ключицам, спускаясь медленно, дразняще, туда, где кожа становилась тоньше, а пульс бился чаще. Он опускался всё ниже, к груди, чувствуя, как мужчина под ним задерживает дыхание в ожидании. Гарри взял сосок губами — мягко, почти невесомо, — а затем сжал, надавив языком и зубами одновременно. Тело под ним вздрогнуло, выгнулось, бессознательно прижимаясь ближе, ища большего контакта, большего жара. Поттер ощутил, как чужие пальцы вцепились в его плечи, как дрожит каждый мускул в этом податливом теле, и на мгновение позволил себе насладиться этой реакцией. Он прикусил сосок чуть сильнее, услышал сдавленный, хриплый стон, сорвавшийся с губ мужчины, и улыбнулся, чувствуя, как власть над этим телом становится абсолютной. — Давай уже. Не жалей меня, — простонал Майк — или Майкл, Гарри уже не помнил, да и не хотел помнить. Поттер сел на колени, и его пальцы впились в податливую плоть мужских бёдер, оставляя белые следы от нажима. Собственное возбуждение пульсировало тяжело, требовательно. — Ты готов? — спросил Гарри, и голос его сочился предвкушением хищника, загнавшего добычу в угол. — Гарри... пожалуйста... — выдохнул мужчина, и в этом «пожалуйста» не было мольбы о пощаде — только отчаяние и жгучая жажда. Гарри перевернул его на живот, и простыни снова смялись под ними. Он молча указал на флакон смазки, оставленный на кровати, и приказал: — Возьми себя руками. Раздвинь. Майк повиновался без колебаний — его пальцы вцепились в собственные ягодицы, разводя их в стороны, открывая Поттеру всё. Гарри выдавил холодную смазку прямо на анальное кольцо, и мужчина вздрогнул, чуть приподняв бёдра навстречу, безмолвно умоляя продолжить. Гарри отбросил флакон в сторону и взял свой член, наводя головку на влажное, подрагивающее отверстие. Перед ним открылось прекрасное зрелище: изогнутая спина, разведённые бёдра, напряжённые мышцы, готовые принять его. Он замер на мгновение, любуясь, вдыхая запах возбуждения и смазки, чувствуя, как собственное дыхание сбивается от предвкушения. А затем он толкнулся внутрь — медленно, невыносимо медленно, — позволяя себе прочувствовать каждое сопротивление, каждое сокращение горячих, тугих мышц, смыкающихся вокруг него. Тело под ним выгнулось навстречу, принимая, впуская, и Гарри замер на мгновение, когда вошёл до конца, давая мужчине привыкнуть к глубине, давая себе упиться этой абсолютной, пьянящей властью. Тишина комнаты длилась одно мгновение. А затем его пальцы вновь впились в чужие бёдра, удерживая их неподвижно, пригвождая Майка к матрасу, и воздух разорвал первый толчок — глубокий, безжалостный, властный. За ним — второй. Третий. Гарри больше не сдерживался. Комнату наполнили сбивчивое дыхание, шорох ткани и глухой стук изголовья о стену. За окном дождь бился в стекло, но здесь, за тяжёлыми шторами, существовали только жар, полумрак и руки, которые Гарри не хотел запоминать. Гарри двигался на пределе сил, словно пытался выжать из собственного тела всю накопившуюся усталость и глухую, давящую боль. Физическое напряжение достигло пика: комната казалась раскалённой, воздух — почти осязаемым. Кожа к коже, тяжёлое, прерывистое дыхание, заглушённое подушкой. Мужчина под ним — то ли Майкл, то ли Мейсон — судорожно сжимал простыни, его приглушённые стоны растворялись в душной темноте номера. Для Гарри этот ритм, яростный и неостанавливающийся, стал единственным способом удержаться на плаву. Он не сбавлял темпа, сжимая чужие бёдра с силой, граничащей с грубостью, ища в этой физической резкости спасение. Ему нужен был этот обжигающий, изнуряющий жар, заполняющий всё его существо, чтобы выжечь любые мысли. Каждый толчок, каждое движение были попыткой доказать себе, что он здесь, что он контролирует эту реальность, что он жив. Но тело подчинялось инстинктам, а разум продолжал упорно сопротивляться. Под закрытыми веками всё равно клубилась темнота, сквозь которую проступали очертания другого, слишком знакомого лица. Чем отчаяннее Гарри пытался сосредоточиться на осязаемом тепле под своими ладонями, на ритмичном звуке ударов и сбивчивом дыхании незнакомца, тем яснее понимал бесполезность этого бегства. Мужчина под ним вздрагивал от каждого движения, полностью отдаваясь происходящему, но для Гарри этот экстаз оставался чужим. Он был лишь зрителем в собственном теле. Влажная кожа, сбитые простыни, глухие стоны в подушку — всё это было лишь временной плотиной против наводнения, которое неизбежно накроет его утром. Гарри закусил губу до солоноватого вкуса крови, заглушая собственный хриплый выдох, и подался вперёд, отдавая последние силы этому безнадёжному, яростному порыву забыться. В какой-то момент, когда полумрак комнаты сгустился, а скользнувший сквозь щель в шторах свет прочертил янтарную полосу по чужой спине, Гарри замер. Лопатки незнакомца, изгиб позвоночника, влажные темные волосы, рассыпавшиеся по шее... Сходство с Томом ударило под дых, но вместо растерянности или страха внутри вспыхнула яростная, темная волна. Защитные барьеры рухнули, и на их месте воцарилась глухая, острая потребность подчинить себе эту иллюзию. Силой, если потребуется. Мягкость и осторожность исчезли мгновенно. Гарри навалился сверху, вдавливая Майка в матрас всей своей тяжестью, лишая малейшей возможности сдвинуться или перехватить инициативу. Теперь он брал — без вопросов, без сомнений, без иллюзий о нежности. Он зарылся пальцами в мокрые волосы на затылке незнакомца и резко, жестко дернул назад, заставляя того выгнуть шею и запрокинуть голову. Открытая линия горла, напряжённые сухожилия, сбитое дыхание — всё это было идеальной картиной подчинения. — Том… — выдох сорвался с его губ не как мольба, а как приказ. Требование подчинения. Имя, которое он не имел права произносить, но которое жгло язык сильнее любого проклятия. Иллюзия захлестнула его — властная, неодолимая, пьянящая. В его сознании это был Реддл. Поттер наотмашь впился зубами в бледное плечо, оставляя багровые следы, заставляя мужчину под собой сильнее сжиматься и хрипло, надрывно стонать. Для Гарри этот стон, вырванный жестким, неостановимым напором, звучал как долгожданное признание поражения. Как капитуляция того, кого он так отчаянно жаждал. Комната окончательно лишилась воздуха, превратившись в душный кокон из тяжелых теней, запаха пота и горячего, рваного дыхания. Это было на грани чистого, незамутненного безумия — яростная, почти карающая страсть, в которой Гарри выжигал собственную слабость, как клеймо. Он двигался жестко и глубоко, игнорируя нарастающую усталость в мышцах, не давая ни себе, ни партнеру возможности сделать полноценный вдох. Каждый толчок вбивал его в реальность, каждый стон снизу подпитывал это тёмное пламя, что разгоралось внутри. В полумраке, где свет едва пробивался сквозь тяжёлые занавески, бледная спина незнакомца казалась холстом — чистым, девственным полотном, на котором Гарри упрямо вырисовывал черты своего личного кошмара. Он смотрел на изгиб позвоночника, на выступающие лопатки, на эту податливую плоть, и видел Реддла. Каждое движение ложилось тяжёлым грузом на скомканные простыни, каждое прикосновение оставляло невидимые, но нестираемые метки. Гарри сжал плечи мужчины мертвой хваткой — так, что пальцы впились в мышцы, оставляя багровые отпечатки. Ни сбежать, ни вырваться, ни даже вздохнуть без его позволения. Он навалился грудью на влажную спину, чувствуя, как под ним бешено колотится чужое сердце — панически, сбито, в такт его собственному исступленному ритму. В этом хаосе, в этой лихорадочной погоне за призраком, Гарри перестал существовать как человек. Он стал только движением — глубоким, грубым, неумолимым. Каждый толчок выжигал его слабость, каждое скольжение по горячей плоти оставляло невидимые клейма. Он вбивал себя в это тело с такой яростью, будто мог заполнить зияющую бездну внутри себя хотя бы до рассвета. — Подожди… — голос мужчины прорвался сквозь пелену хрипотой, пальцы заскребли по простыням. — Слишком жестко… дай мне повернуться… Гарри замер. На одно мгновение. Мышцы под ним напряглись, пытаясь выскользнуть из-под его тяжести, и в этом движении мелькнуло лицо — чужое, незнакомое, не то, что он хотел видеть. Иллюзия дрогнула. Ярость ударила в голову горячей волной. Он вжал ладонь между лопаток мужчины, пригвождая его к матрасу, и наклонился так близко, что его губы почти касались влажного уха: — Замолчи. Слово ударило как плеть — жестко, без права возражения. — Пожалуйста… — выдохнул мужчина в подушку, и этот всхлип был одновременно мольбой и капитуляцией. Гарри не ответил. Он лишь сжал чужие руки сильнее, чувствуя, как под его пальцами дрожат, как тело под ним становится податливым, смирившимся. Он скользнул свободной рукой по изгибу бедра — не лаская, а обозначая границы своей территории. Его губы коснулись шеи мужчины — горячо, почти обжигающе, — и он прошептал туда, в соленую кожу: — Я не хочу видеть твоё лицо. Он вновь двинулся — резко, глубоко, без предупреждения, — заставляя тело под собой вздрогнуть и выгнуться. Тишину комнаты разорвал сдавленный крик, потонувший в простынях. — Я возьму тебя так, как хочу, — голос Поттера сочился тьмой, низкий, хриплый, почти неузнаваемый. Его пальцы впились в кожу мужчины с такой силой, что ногти оставили полумесяцы на разгорячённой коже. Гарри пригвоздил его к матрасу, лишая даже иллюзии движения, — только принимать, только сжиматься вокруг, только стонать в подушку. И в этой неподвижности, в этой полной покорности, Поттер взял то, за чем пришёл. Жестоко. Алчно. Так, будто этот ночной гость был последней каплей влаги в пустыне, а Гарри умирал от жажды уже целую вечность. Каждый толчок вбивал его глубже — не только в чужое тело, но и в собственную тьму. Мир сузился до точки их соприкосновения. До влажной кожи под пальцами, до учащённого пульса, бьющегося в унисон с его собственным бешеным сердцем. Гарри закрыл глаза, позволяя иллюзии захлестнуть его с головой, и в этой темноте, в этом жару, Том стал реальным.

***

Утро для Гермионы началось совсем не с кофе. Она сидела за столом в съёмной квартире, перебирая вчерашние записи, когда часы на стене показали восемь. Гарри так и не вернулся. Это было необычно — даже после самых тяжёлых ночей он всегда возвращался до рассвета, тихо закрывал дверь и падал на диван, притворяясь, что спал. Но сегодня всё было по-другому, и она начинала волноваться. Тишина в его комнате, нетронутый плед на диване, холодный чайник на кухне — всё это складывалось в картину, которая ей не нравилась. Гермиона вздохнула, отложила перо и накинула лёгкую мантию. Отслеживающие чары, которые она наложила на всех членов команды ещё в деревне, привели её к двери старого отеля через два квартала от их квартиры. Здание было обшарпанным, с облупившейся краской и тусклой вывеской, которая мерцала, как усталый светлячок. Она поднялась на второй этаж, остановилась перед деревянной дверью с номером семь и постучала. Тишина. Ни звука, ни шороха, ни дыхания. Гермиона нахмурилась, достала палочку и, прошептав открывающее заклинание, толкнула дверь. Внутри пахло алкоголем, потом и чужими духами — сладковатыми, чуть приторными, которые смешивались с запахом старого дерева и пыли. Шторы были задёрнуты, в комнате царил полумрак, и только тонкая полоска утреннего света пробивалась сквозь щель, освещая пляшущие в воздухе пылинки. На полу валялась одежда — джинсовая куртка Гарри, чья-то рубашка, смятые брюки, один ботинок у кровати, другой — у двери. Сама кровать была сбита, простыни скомканы, подушка валялась на полу. Гарри лежал на животе, обняв вторую подушку, и его дыхание было ровным, глубоким — сон, который был слишком тяжёлым, чтобы быть просто отдыхом. Тонкое одеяло, сбившееся на пояснице, едва скрывало его наготу, оставляя открытыми плечи и спину, исчерченную старыми шрамами, которые Гермиона знала так же хорошо, как свои собственные. Она остановилась у двери, не решаясь войти дальше. Её взгляд скользнул по его спине, по напряжённым мышцам, по тому, как он сжимал подушку, будто пытался удержать что-то, что ускользало. На мгновение ей стало неловко — не потому, что она видела его обнажённым, а потому, что она видела его таким уязвимым. Таким потерянным. Она знала, что он пытается забыться. Но она не знала, как ему помочь. Гермиона тихо вздохнула, и голос её прозвучал мягко, но настойчиво: — Гарри. Просыпайся. Нам нужно работать. Он не шевельнулся. Только чуть сжал подушку, будто пытаясь удержать сон, который ускользал от него. Она подождала ещё несколько секунд, потом подошла к кровати, остановилась рядом и осторожно коснулась его плеча. Кожа была тёплой, влажной, и под её пальцами он вздрогнул, но не проснулся. Она повторила, чуть громче: — Гарри. Вставай. Он открыл глаза — мутные, красные, с той пустотой, которая появляется после долгой ночи, проведённой в попытке заглушить себя. Он посмотрел на неё, на мгновение не узнавая, потом моргнул и сел, придерживая одеяло, которое соскользнуло на талию. — Который час? — спросил он, и его голос был хриплым, словно он не пил воду несколько часов. Он потер лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки сна, и его глаза, всё ещё мутные, с трудом сфокусировались на ней. — Уже почти девять, — ответила Гермиона, отводя взгляд. Она не хотела смотреть на него сейчас, на его обнажённые плечи, на его уязвимость, которую он так отчаянно пытался спрятать. — Ты не пришёл после рассвета, и я заволновалась. Она отошла к окну и рывком раздвинула шторы. Яркий, холодный утренний свет ворвался в комнату, заливая её серым, безжалостным сиянием, которое выхватывало из темноты каждую деталь — скомканные простыни, разбросанную одежду, пустые флаконы смазки на полу. Гарри что-то невнятно ответил, и его голос был глухим, почти неразборчивым, когда вдруг дверь из ванной открылась и из неё вышел мужчина. Гермиона удивлённо посмотрела на него. Она не ожидала, что кто-то ещё был в номере. Мужчина был бледным, с тёмными, спутанными волосами, которые падали на лицо, скрывая его черты. Он был почти обнажён — только полотенце на бёдрах, — и его кожа казалась почти прозрачной в этом холодном, безжалостном свете. Незнакомец тоже посмотрел на Гермиону — с ленивым, чуть насмешливым удивлением. Он не торопился, не смущался. Его взгляд скользнул по ней с лёгким, почти оценивающим любопытством, но в нём не было враждебности — только та нарочитая расслабленность человека, который привык, что его присутствие вызывает вопросы. Он медленно, с нарочитой небрежностью, начал собирать свою одежду с пола — рубашку, брюки, ремень — и одевался с той же ленивой грацией, которая должна была показать, что его ничуть не смущает присутствие посторонней женщины. Когда он уже был почти одет, он повернулся к Гарри, который теперь сидел на кровати, и на его губах появилась та самая лёгкая, чуть насмешливая улыбка. — Я оставил тебе номер, — сказал он, и его голос был низким, чуть хрипловатым, как у человека, который только что проснулся. Он подмигнул Гарри, и в этом жесте было что-то небрежное, почти фамильярное, как будто они были старыми знакомыми, а не ночными любовниками. — Давай повторим как-нибудь. Он не стал ждать ответа. Просто развернулся и направился к двери, проходя мимо Гермионы с той же ленивой, скользящей походкой, которая была знакома. И она, сама не зная почему, задержала на нём взгляд. Особенно — на его спине. Узкие плечи, худощавое телосложение, чёрные волосы, которые падали на спину почти до лопаток, и манера двигаться — с той едва заметной, текучей грацией, которая была до боли знакома. Его плечи, его осанка, его походка — всё это было похоже на кого-то, кого она знала. Каждое его движение казалось ей знакомым, хотя она видела его впервые. Внутри неё что-то дрогнуло. Что-то холодное, острое, как лезвие, которое она не могла объяснить. Она смотрела, как он выходит за дверь, и чувствовала, как внутри поднимается холодная волна подозрения, которая не имела названия, но была слишком реальной, чтобы её игнорировать. Он был похож на Тома. Она повернулась к Гарри, который всё ещё сидел на кровати, и её голос был тихим, но в нём слышалась та сталь, которую она прятала за маской спокойствия. — Ты с ума сошёл? — прошипела Гермиона, как только они оказались наедине. Её голос был тихим, но в нём звенела та самая сталь, которую она редко показывала, но которая всегда появлялась, когда она чувствовала, что кто-то из её близких делает глупость. — Ты подцепил в баре парня, который выглядит как Том Реддл? Серьёзно, Гарри? Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? — Он не выглядит как Том, — возразил Гарри, но голос его прозвучал неуверенно. Он отвёл взгляд, уставившись в стену, где обои уже начали отслаиваться от сырости, и его руки безвольно висели вдоль тела. Он знал, что она права. — Со спины — выглядит! — отрезала Гермиона, и её голос стал резче. Гарри молчал. Потому что не знал, что ответить. А может, боялся ответить честно. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами напряжённая кожа, как внутри него что-то сжимается от стыда или от усталости. Он не знал, что хуже — то, что она права, или то, что она говорит это вслух. — Это был просто секс, — сказал он наконец, и его голос звучал глухо, почти безжизненно. — Он ничего не значит. Ты же знаешь, как это бывает. Просто одна ночь, чтобы… — Чтобы что? — перебила Гермиона. — Чтобы забыться? Чтобы почувствовать что-то, кроме этой тяжести? Гарри, я понимаю. Я правда понимаю. Но ты не можешь всё время убегать. Ты не можешь прятаться за случайными людьми, которые просто похожи на него. Это не поможет. Гарри поднял на неё глаза, и в его взгляде мелькнула та самая усталость, которую она видела так часто в последнее время. И ещё что-то — может быть, благодарность. Или просьба о прощении. — Гермиона, — сказал он, и его голос стал тише. — Прости. Но я сам разберусь. Подожди меня внизу. Я быстро. Гермиона нахмурилась, но ничего не сказала. Её губы сжались в тонкую линию, глаза на мгновение потемнели — но она промолчала. Она просто развернулась и вышла, оставляя за собой только тихий звук шагов, которые затихали в коридоре, и лёгкий запах её духов, который смешивался с запахом сырости и старого дерева. Гарри остался один. Он стоял посреди номера, где воздух всё ещё был тяжёлым от чужого присутствия, и смотрел на закрывшуюся дверь, за которой исчезла его подруга. Тишина, которая наступила после её ухода, была густой, почти осязаемой. Она давила на плечи, заполняла комнату, заставляла его слышать собственное дыхание, собственное сердцебиение. Гарри тяжело вздохнул, и этот выдох был долгим, почти судорожным. Он закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как внутри него поднимается что-то тяжёлое, липкое, невыносимое. — Что же я наделал?

***

Время близилось к обеду. Солнце, пробиваясь сквозь плотные шторы, заливало комнату тусклым светом, который не грел, но хотя бы напоминал, что день всё ещё длится. Рон лениво собирал все документы в старую кожаную сумку, сортируя их на стопки — отчёты, карты, схемы, которые они рисовали ночью. Его движения были медленными, почти сонными, но глаза оставались внимательными, и время от времени он останавливался, перечитывая какую-нибудь заметку, сделанную на полях. Драко уехал ещё утром, сославшись на срочные дела в Министерстве, и в квартире стало тише, просторнее. Гермиона сидела за столом, аккуратно выводя строки письма, которое они собирались отправить в Румынию. Её перо скользило по бумаге быстро и уверенно, и только лёгкая складка между бровей выдавала, что она обдумывает каждое слово. — Нам нужно это сотрудничество с вампирами, — сказала Гермиона, не поднимая головы от письма. Её перо скользило по бумаге, оставляя за собой ровные, аккуратные строки, но в голосе чувствовалось напряжение. — Если это действительно вампир, то без их помощи мы не сможем ничего сделать. Они знают свои законы, свои ритуалы, своих… Гарри, сидевший на диване и глядевший в окно на серое, безрадостное небо, медленно повернулся к ней. Он чувствовал, как внутри него закипает усталость и раздражение, которое появляется всякий раз, когда речь заходит о бесполезных переговорах. — Мы уже несколько лет не можем прийти к согласию с их королём, — сказал он, и его голос звучал глухо, почти безжизненно. — Последний раз, когда мы пытались наладить контакт, всё закончилось тем, что наш посол провёл три дня в подземелье, а потом его выгнали без объяснения причин. Они не любят чужаков, и они не любят вмешательство. — Я знаю, — ответила Гермиона, и её голос был ровным, но в нём чувствовалась та же упрямая сталь, которую Гарри знал с самого детства. Она не сдавалась, даже когда всё было против неё. — Но если мы не попробуем, мы никогда не узнаем. Гарри на мгновение задумался, и его взгляд стал рассеянным, ушедшим куда-то внутрь себя. — Кстати, — спросил он, стараясь звучать буднично, хотя внутри уже всё сжалось в ожидании ответа. — А кто из магов помог нам наладить контакт в прошлый раз? Пятьдесят лет назад — это же не так давно. Кто был посредником? Гермиона пожала плечами, не поднимая головы. Она уже слышала эту историю от старших коллег, но никогда не придавала ей значения. — Насколько я помню, гарантом тогда выступила невеста короля, — сказала она, чуть припоминая детали. — Её имя не упоминается ни в одном отчёте. Только слухи. Много слухов. — Слухи? — переспросил Гарри, приподнимая бровь и стараясь, чтобы голос не дрогнул. — О ней ничего не известно? Вообще ничего? — Только то, что она была прекрасна и скрывала своё лицо под белой вуалью, и то, что она была магом, — ответила Гермиона, и в её голосе послышалась нотка раздражения — от того, как мало информации сохранилось о таком важном событии. — И что она исчезла. Спустя четыре года после подписания договора. Никто не знает, куда она делась и что с ней случилось. Её имя даже не упоминается в официальных записях. Она нахмурилась, перечитывая своё письмо, и её пальцы чуть сжались на краешке пергамента. Но Гарри уже не слушал её. Он смотрел в одну точку на стене, и его мысли были далеко — там, где Том сидел в своей комнате, и его голос звучал ровно, без намёка на важность, когда он рассказывал о том, как помогал наладить контакт с вампирами. О том, как он оказался втянут в их дела. О том, кто стоял за тем договором. «Неужели Том и тот блондин… убили прошлого короля?» — пронеслось у него в голове, и эта мысль была холодной, острой, как лезвие. — «А невеста того блондина стала гарантом? Но кто был невестой? Неужели та несчастная девушка, про которую они говорили?» Мысль была холодной, липкой, невыносимой. Она заполнила его сознание, вытесняя всё остальное. Гарри сжал кулаки, чувствуя, как внутри него поднимается тот самый холодный, тяжёлый гнев, который он редко показывал. Он знал, что обязательно спросит у Тома всю историю. Когда вернётся. Когда останется с ним наедине. Когда сможет посмотреть в его глаза и понять, правда ли это, или просто его воображение играет с ним злую шутку. Потому что если это было правдой… то это меняло всё. И Гарри должен был знать. Даже если правда окажется слишком тёмной, чтобы её можно было вынести. Он должен был знать. — Гарри? — голос Рона прозвучал где-то рядом, но слова не доходили до сознания. — Эй, ты меня слышишь? Я спросил, ты видел, куда я положил карту деревни? — Рон стоял у стола, перебирая бумаги, и его голос был обычным, будничным, но Гарри уже не слышал его. Внезапно его голову и сердце пронзила адская боль. Острая, ослепительная, как молния, которая ударяет прямо в центр сознания. Гарри схватился за голову, чувствуя, как мир вокруг него начинает расплываться, как звуки становятся глухими, далёкими, нереальными. А вокруг его запястья вспыхнул золотой круг уз — яркий, пульсирующий, как живое существо, которое проснулось после долгого сна. Он горел, обжигая кожу, и Гарри почувствовал, как по телу пробегает волна холода, которая сменяется жаром, как будто кто-то включил и выключил огонь внутри него. — Гарри! — это был уже голос Гермионы, резкий, встревоженный. Она вскочила из-за стола, и её стул с грохотом отлетел назад. — Что с тобой? Но Гарри не мог ответить. Он слышал, как Рон окликает его, как Гермиона подбегает к нему, но всё это было где-то далеко, за стеной боли, которая разрывала его изнутри. Мир вокруг него расплывался, теряя очертания, как акварельный рисунок под дождём. Он чувствовал только одно — это была не его боль. Это была боль Тома. И она была такой сильной, что, казалось, могла убить их обоих. Гарри сжал зубы, пытаясь удержать сознание, пытаясь не провалиться в ту тёмную, пульсирующую бездну, которая разверзлась перед ним. Он чувствовал, как его собственная магия взбунтовалась, закипая под кожей, как расплавленный металл. Она рвалась наружу, пытаясь защитить его, пытаясь подавить чужую боль. Но магия Тома не успокаивалась. Она билась внутри, как дикий зверь в клетке, пытаясь прорваться сквозь запреты, которые сковывали её, пытаясь помочь Тому. Она не могла вырваться, но и не сдавалась. Она рвалась наружу, ударяясь о невидимые стены уз, как волны о скалы, в бессильной, яростной попытке сломать их. Гарри почувствовал, как горячая кровь потекла из его носа, тонкой струйкой, которая закапала на рубашку, оставляя на ней тёмные пятна. Он зажмурился, чувствуя, как мир начинает тонуть в красной пелене, как звуки становятся глухими, далёкими, нереальными. И внезапно он услышал голос. — Убей его! — шептал Том, и этот шёпот был полон отчаяния. — Пожалуйста! Убей! Я не хочу, чтобы он снова пришёл за мной. Голос был таким слабым, таким испуганным, что Гарри почувствовал, как внутри него что-то обрывается. А затем всё прекратилось. Внезапно. Как будто кто-то перерезал невидимую нить. Боль исчезла, оставляя после себя только тупую, ноющую пустоту. Магия Гарри, которая всё это время боролась с чужой силой, наконец подчинила её. Вместе с магией ритуала уз — той самой, что связывала их, — она подавила бунтующую магию Тома, заглушила её, как пламя, которое заливают водой. Золотой круг на запястье Гарри потускнел, потом исчез, оставляя на коже только лёгкий, почти незаметный след. Гарри тяжело дышал, чувствуя, как его руки дрожат, как сердце колотится где-то в горле. Он открыл глаза и увидел перед собой лицо Гермионы — бледное, испуганное, с широко раскрытыми глазами. — Гарри, — сказала она, и её голос был тихим, но в нём слышалось напряжение. — Что это было? Ты в порядке? Гарри хотел ответить, но вместо этого только покачал головой, чувствуя, как внутри него всё ещё бушует эхо той чужой боли — пульсирующей, липкой, невыносимой. Она оставила после себя ощущение, будто кто-то провёл раскалённой проволокой по его нервам, и теперь каждый вдох отдавался в висках глухой, ноющей пустотой. Он знал, что должен вернуться к Тому. Что он должен быть с ним. Потому что, если этот голос был настоящим, если он действительно слышал его… значит, Том сейчас в таком состоянии, что может не пережить это в одиночку. И Гарри не мог позволить ему быть одному. Не сейчас. Не когда он так отчаянно звал его на помощь. И не когда Гарри обещал его защитить. Он поднялся с дивана, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются, но удержался, опершись рукой о спинку. Гермиона смотрела на него с тревогой, и Рон замер, не зная, что сказать. В комнате повисла та особенная тишина, которая бывает, когда все ждут объяснений, но никто не решается спросить. — Я возвращаюсь.