Milli Vanilli

Когда тишина стала слишком плотной, Хёнджин поймал себя на том, что перестал различать собственное дыхание. Перестал понимать и воспринимать время. Казалось, воздух вокруг превратился в вязкую мутную жидкость, через которую приходилось продираться. Но обязательно осторожно, будто любое резкое движение могло потревожить что-то древнее, дремлющее под этой хрупкой коркой мира. Улица, по которой он шёл, была истоптана им самим же несколько десятков раз. И всё равно каждый раз казалась ему чужой. Что за странное явление? Словно кто-то перерисовал жизнь по памяти, но забыл добавить шумы, запахи, людей, ощущения. Ветер не качал деревья. Двери магазинов были распахнуты так ровно, словно хозяева просто исчезли из проёма в тот же миг, когда открывали их. Хёнджин сжимал лямку рюкзака слишком сильно. Пальцы побелели. Разбитая витрина отражала его искажённо, но в этом не было ничего нового: он сам по себе сейчас был искажён. Наружу вылезли только два качества — дисциплина и страх. Всё остальное он придавил, затолкал внутрь, стиснул зубами. Найти причину. Найти объяснение. Держаться. Думать. Выбраться. Шагал всё дальше, с каждым днём ощущая, как пустота города проникает под кожу, делая его частью этого безмолвного механизма. И когда позади раздалось живое, тёплое, почти наглое в своей непринуждённости обращение — у Хёнджина внутри что-то рассыпалось на атомы. Этот голос однозначно нарушил правила мира, которые он только начал понимать. — Эй, ты тоже здесь? — спросил незнакомец так беззаботно, словно спрашивал: «Эй, ты тоже опоздал на автобус?» Хёнджин обернулся достаточно резко для того, чтобы поскользнуться, но в последний момент сумел удержать баланс. Со стороны выглядело так, словно он сильно пошатнулся. Парень стоял в нескольких шагах. Руки в карманах, плечи расслаблены, взгляд открытый. Солнечные блики, застрявшие в его волосах, выглядели неестественно яркими на фоне мёртвого города. Ямочки сияли на обеих щеках, пока глаза в форме полумесяцев задиристо бегали по всему его телу. — Кто ты? — голос Хёнджина был хриплым от невероятно долгого молчания. — Я Чан, — просто представился он в ответ. — А ты? — Хёнджин. Имя прозвучало как сухой щелчок. Чан улыбнулся неуместно живо. — Хёнджин… — пробуя каждую буковку на вкус, он обвёл рукой пустую улицу. — Я уже начал думать, что это какой-то розыгрыш. Типа квеста. Но нет, похоже, всё по-настоящему. Хёнджин моргнул. Мозгами он понимал, что столкнулся с человеком противоположной природы: лёгким, открытым, не обожжённым страхом так, как он сам. Но внутренне ему стало неуютно. Будто рядом с ним зажгли слишком яркий фонарь, и теперь приходилось жмуриться. — Это не игра, — нервно усмехнулся. — Люди исчезли. Это надо… Я… Я не… Найти… — Эй, дыши, — широкая ладонь поднялась в воздух. — Ты звучишь, будто тебя вот-вот накроет паническая атака. — А ты звучишь так, будто ты играешь в «The Last of Us», — холодно задерзил Хёнджин. Чан лёгким кивком признал этот выпад, но не обиделся. Просто посмотрел внимательнее, очевидно пытаясь прочитать что-то на его лице. — Я рад, что из всех людей на этом долбанном острове со мной остался такой красивый. Хёнджин замер с открытым ртом. Неуклюжий комплимент воспринялся мгновенно покрасневшими щеками. — Я обошел эту часть острова несколько сотен раз. Там ничего нет. Пошли в убежище, уже темнеет. Несколько минут они шли рядом. От этого Хёнджин чувствовал странное, почти болезненное давление. Удивительно, но ему привычнее было, когда рядом никого. А теперь этот незнакомец заполнял пространство своей живостью, своим равнодушием к безмолвию города, и от этого тишина становилась ещё громче. Он рассказывал совершенно бессмысленные вещи. Своё детство, как водил скутер в шестом классе и что часто резал пальцы, когда учился играть на гитаре. О собачке по кличке Бэрри, о лучшем друге по имени Чанбин, но ничего… Ничего из того, о чём говорил бы любой нормальный человек в ситуации, когда человечество просто исчезло в одно мгновение. — Слушай, а разве тебе не интересно, куда делись твои близкие? Ну… семья? Хёнджин поморщился от собственного вопроса. Воспоминание о его семье врезались в грудину болезненными осколками. Где его собственная мама? А папа? Чан тоже остановился и слегка наклонил голову, не чувствуя опасности в вопросе. — Мама? Папа? Может… младшая сестра? В глазах Хёнджина не было праздного любопытства. Только простое человеческое «я пытаюсь понять тебя». Чан в ответ лишь мягко улыбнулся, и не изменившись в лице ни на секунду, ответил: — Им некуда исчезать. Они погибли. Четыре года назад. Настолько спокойно, будто произносил давно отшлифованную фразу, которую тяжёлым грузом таскал в себе уже слишком долго. Как потёртый камешек в кармане. И что-то в голосе этого человека… пустота, смирение, тёплая грусть — оно раскололо внутри Хёнджина тонкую, давно ставшую хрупкой пластину. В это мгновение он впервые посмотрел на Чана по-другому. Не как на раздражающее отражение чужого темперамента. Не как на неуместный свет в мёртвом мире. А как на личность, которая стойко несёт собственную тишину. — Так что… — он легко пожал плечами. — Интересоваться мне, пожалуй, не кем. Внутри поднялось странное, тягучее чувство — жалость? тепло? желание сказать что-то человеческое? Чан вдруг посмотрел на него чуть внимательнее, вновь включил свою добродетельную улыбку и добавил: — Но то, что ты здесь… это уже не совсем одиночество. И… — он на мгновение отвёл взгляд. — Не знаю. Я как-то легче дышу, когда рядом кто-то есть. Эти слова повисли между ними, как что-то слишком личное. Воздух стал плотнее. Пустой город — ближе. И Хёнджин… впервые улыбнулся ему в ответ. С этого дня они двигались по городу, оставаясь в таком же беспокойстве задеть хрупкую тишину, которая держала весь этот опустевший мир на тонких нитях, но теперь вдвоём. Хёнджин продолжал с утра до вечера идти впереди, сосредоточенно, будто ещё можно было найти логическое объяснение. Но чем больше мест они проходили, тем чаще его взгляд задерживался на Чане. Иногда случайно, иногда украдкой, иногда вовсе без объяснения — просто, чтобы убедиться, что тот всё ещё здесь, рядом. Красивый. Кристофер Бан Чан, который без устали напевал себе под нос песню, которую Хёнджин успел выучить наизусть, и правда с каждой секундой казался ему всё очаровательнее. Oh, girl I’m gonna miss you Givin' all the love I feel for you Couldn't make you change your point of view You're leavin' Now I'm sittin' here, wastin' my time I just don't know what I should do Его почти волшебная способность воспринимать пустоту с какой-то странной благодарной внимательностью поражала Хёнджина. Чан трогал стекло витрин, нюхал бутоны кустовых роз, прислушивался к эху собственного голоса в пустых коридорах разных зданий. Мир выцвел, но Кристофер Бан Чан обращался с ним так, словно всё ещё видел невидимые оттенки. — Такое чувство, что я попал в сон, — сказал он однажды. — Странный, долгий, тёплый местами. И ты в этом сне — как единственный человек, который не растворяется. — Сны не бывают тёплыми, — пробормотал Хёнджин, не поднимая взгляда. — Бывают. Если есть с кем в них болтать. Хёнджин сделал вид, что не расслышал. Этот странный парень всё слишком романтизирует. На окраине города они вышли к бассейну. Вода в нём оказалась чистой. Удивительно чистой, будто сама реальность заботилась о том, чтобы им было где расслабиться, хотя бы на мгновение. Чан остановился на краю дорожки и вдохнул глубоко, почти с удовольствием. — Вот это… рай. — Это просто бассейн, — автоматически ответил Хёнджин. — Для тебя — просто. Для меня — место, где можно почувствовать себя живым. Он разулся первым, осторожно ступил босыми ногами по прохладной плитке. Хёнджин смотрел на него, понимая, что сам бы никогда не позволил себе подобной расслабленности. Но Чан действовал с привычным и абсолютно естественным доверием к миру. — Ты умеешь плавать? — обернулся он. — Нет. — Тогда сегодня самое время. — Не думаю, что… — он начал, но Чан уже шагнул к нему ближе. От неожиданной близости внутри Хёнджина что-то негромко дрогнуло. Чан протянул ему руку. Тёплую. Живую. Они никогда не касались друг друга прежде. — Давай. Я рядом. И Хёнджин, сам не понимая почему, позволил себе поддаться этому приглашению. Вода оказалась прохладной, и сперва он резко втянул воздух, чувствуя, как тело пытается взбунтоваться против новой среды. Рука Чана легла на плечо уверенно, мягко, удерживая в равновесии. — Расслабься, — сказал Чан. — Вода не хочет тебя утянуть. Она просто хочет научить держаться. Хёнджин сжал зубы, но позволил себе отпустить напряжение хотя бы на мгновение. Однако… Тяжесть в ногах не давала ими двигать. Двигать так, как показывал Чан. — Ноги будто не слушаются… — Это нормально. Со временем пройдет. Пока держись за меня. Они тронулись вперёд. Медленно, очень медленно. Чан поддерживал его под грудную клетку, направляя движение. Вода шептала вокруг них, и город за стенами бассейна растворялся. — Ты молодец, — расхохотался Чан, словно это был величайший подвиг. И Хёнджин, не давая себе отчёта, вдруг обвил его взмокшую, широкую спину обеими руками. Так тепло. Так хорошо. Позже, когда они сидели на краю, свесив ноги в воду, Чан заговорил вдруг настолько тихо, что Хёнджин повернулся к нему всем телом. — Тебе, должно быть, интересно… — он замялся. — Как это случилось. С моими. Хёнджин не ожидал, но промолчал, давая Чану пространство. Ему не было интересно. Он не задумывался об этом ни разу. Но, возможно, Чан просто хотел поделиться. Тот смотрел на свои ладони. Словно них отпечатался невидимый след той давней крови, той ночи, которая изменила всё. — Мы ехали домой. Поздно. Все смеялись, мама ругалась, что я должен был взять свитер. Знаешь, такие мелочи, которых не замечаешь, пока они… — он замолчал, проглатывая паузу. — За рулём был мальчишка. Выпускник. Он ехал слишком быстро и не видел нас. Машину занесло. И… Хёнджин сжал пальцы в кулак, чувствуя, как что-то тяжёлое опускается сжимает его хрупкую, совершенно мягкую натуру в тиски. Он не был готов к… — Боже, — прошептал он. — Ты должен… ты, должно быть, ненавидишь его. Чан покачал головой. — Зачем? Он ведь не специально. Такой же молодой парень, как я, который допустил ошибку. — Но если бы из-за кого-то погибла моя семья… — голос Хёнджина дрогнул, и он тут же сжал губы. — Я бы ненавидел. — Может быть, — мягко ответил Чан. — Может быть, вначале ты бы и правда ненавидел. Но знаешь… жить с этим тяжело. Нужно уметь прощать, Хёнджин. Иначе прошлое будет держать тебя за горло всегда. Вода под их ногами стала глубже, темнее. Волны знали больше. Знали о той боли, о которой он никогда никому не говорил. Он уставился на отражение Чана в воде: дрожащий силуэт, тёплый, живой. Из тех, кого обычно судьба не оставляет рядом надолго. И почему-то от этих мыслей внутри него поднялась неизмеримо тяжёлая дрожь. Пустой город постепенно перестал быть декорацией к их одиночеству и стал фоном для чего-то неожиданно тёплого. С каждым днём Хёнджин всё чаще ловил себя на том, что любит слушать голос Чана, различает по звуку его дыхания настроение парня, знает, как тот морщит нос, когда что-то обдумывает. Их молчания стали такими же важными, как разговоры. Стакан воды с утра, рыбалка, прогулки, совместный ужин за костром в убежище, затем сон. Изначально они спали раздельно. До шторма. Идею лечь рядом предложил Хёнджин. Поцеловал его в одну из таких ночей тоже Хёнджин. Иногда они сидели на крыше старой школы, смотрели на затянутый серым небом горизонт, и Хёнджин думал о том, почему он не ощущает здесь страха. Чан своим тихим существованием придавал этому миру форму, держал его на плаву. Почти каждую ночь Хёнджин просыпался от того, что слышал своё имя. Тихо, едва различимо. Чан утверждал, что ничего не говорил. Но взгляд у него становился непривычным. Мягким, слишком понимающим. Чужие пальцы принимались перебирать пряди его волос и убаюкивали Хенджина. Порой Чан замечал вещи раньше него: говорил, куда идти, как будто знал путь заранее. Однажды Хёнджин спросил, как он догадался, что в подвале библиотеки есть генератор. Чан лишь беззаботно бросил: — Просто почувствовал. Хёнджин задумывался о том, что мир вокруг них как-то связан именно с Чаном. Довольно часто. Будто город тянулся к нему. Будто знал его. И в очередной раз, когда они возвращались по пустой дороге, Чан задал вопрос, который вновь заставил Хёнджина опешить: — Тебе когда-нибудь казалось, что кто-то следит за тобой… но не в плохом смысле? Не преследует, а… бережёт? — Нет. В ту ночь они не вернулись в убежище. Хёнджин лежал на полу спортшколы, а Чан сидел рядом, облокотившись на стену. Между ними было то тихое, доверительное пространство, где слова становились легкой музыкой, которая лилась сама по себе. — Я не помню, какой был звук голоса моей мамы, — Хёнджин неожиданно для самого себя разоткровенничался. — Помню смысл… но не тембр. Чан пришел рядом. — Вероятно, она тоже может тебя искать прямо сейчас. Хёнджин моргнул слишком быстро. Ему так сильно хотел разреветься. Он невообразимо скучал. Чан протянул ладонь и аккуратно убрал ладонью прядь с его лба. — Споёшь мне ту песню? — шмыгая носом и аккуратно залезая в горячие объятия на холодном паркете. И услышал в ответ тихое начало припева: — I knew it from the start you would break my heart… Этот парень стал его первым шагом к любви, которой он ещё не мог дать имя. Всё рухнуло в день, когда небо стало слишком ярким. Утром город был обычным для их мира. Безвкусным, безлюдным, тихим. Но ближе к полудню воздух стал густым, мигал на краях взгляда, будто пространство… дрожало. Появился беспросветный туман. — Ты чувствуешь? — переворачивая камбалу на горячей сковороде, поинтересовался Чан. — Что именно? — зарываясь поглубже в плед, уточнил. — Мир. Он сжимается. В голосе Чана впервые было что-то отдаленно похожее на страх. И Хёнджина это невероятно напугало. — Ты говоришь так, будто знаешь, что происходит. Не обвинение, лишь констатация факта. Чан всегда так говорил. — Я не всё понимаю. Но… что-то заканчивается. И я знаю, что это связано с тобой. — Со мной? — зрачки Хёнджина забегали от одного глаза к другому в поисках ответа. — Почему? — О, кажется, я впервые слегка передержал наш обед, — снова. Снова перевод темы, попытка отвлечься. — Как ты относишься к корочке? И Хёнджин прочувствовал каждую мурашку, бегающую по спине. Не ужас — предчувствие. Он снова уходил от ответа. Чан часто так делал, но обычно… Обычно это не вызывало такой жуткой тревоги. Над городом раздался звук, точно огромная трещина прошла по куполу неба. Они выбежали на улицу синхронно. Сильный свет ударил сверху. Собственное сердцебиение звучало в такт грома. Хёнджин прикрыл глаза, а когда открыл увидел, что Чан стоит ближе, чем когда-либо, осторожно прикладывая ладонь к его груди. — Не бойся. — Чан! Что происходит? — Тише, — его глаза были спокойными. Мокрыми. Сожалеющими. — Я думал, что помогаю тебе выживать, — мягко и бархатно рассмеялся Чан, — но, кажется, всё наоборот. Ты тот, ради кого мир здесь держится. Слова рухнули на Хёнджина так тяжело, что он едва нашел силы вдохнуть. Ветер терзал кожу, мелкие пылинки забивались и в ноздри, и в глазницы. Хенджин попытался сдвинуться и пройти к дому, но тело не распознавало сигналов мозга. — Что-то не… Чан коснулся его лица удивительно теплой ладонью и прикрыл веки. — Мне пора. Свет вокруг стал ярче, рвал улицу по швам. Хёнджин схватил его за запястье. О чем он там грезил? Понять? Выбраться? Бред какой! Самое главное — не потерять его. Всё остальное — ерунда. Но отчего… Отчего же такое чувство страха? Почему Хёнджину кажется, будто… — Не уходи. Истерика, почти животный страх. — Я не ухожу, — мягко, почти в губы прошептал Чан. — Разве я могу уйти дважды? Мягкий толчок и плавный, невыносимо нежный поцелуй. Их второй поцелуй. Всего лишь второй. Сознание возвращается не светом. Звуком. Кап… кап… кап… И это пробуждает: в их убежище с Чаном всегда капало из старой трубы на втором этаже. Точно такой же ритм, тот же темп. Хёнджин делает резкий вдох, будто кто-то выдернул его из-под толщи воды. Глаза распахиваются. Белая палата. Резкий свет. Запах антисептика. И рядом — рука на его ладони. Тёплая. Знакомая. Но… не та. Мама. Он смотрит на неё слишком долго, словно пытаясь сопоставить лицо перед собой с тем, что ждал увидеть первым. И её улыбка, такая растрескавшаяся от ночей у койки, медленно гаснущая, когда она видит в его взгляде растерянность. — Хён…? — она тихонько качается вперёд. — Ты слышишь меня? Всплеск адреналина. Он вырывает руку. Не грубо — но резко, неосознанно. И вдруг… дёргается, пытаясь подняться, будто внутри него включился тревожный сигнал. Ноги простреливает нечеловеческой болью. Они скованы железным кругом, держащим спицу. Невозможно пошевелить. Когда он успел повредить их? Это из-за шторма? — Где он? — хрип, едва человеческий. — — Кто? — Мама вжимается спиной в кресло буквально на сантиметр. Она не привыкла видеть в сыне такую холодную, лихорадочную сосредоточенность. — Кто «он», милый? Хёнджин оглядывается быстрыми, сбивающимися движениями. — Ч-чан. Сглатывает, почти моргая от собственных слов, как будто не верит, что они звучат в этом мире. Он осекается. На тумбочке стакан воды. Такой же формы, как тот, из которого Чан наливал ему пить после тренировок на пляже. Такая же трещинка у края. Дежавю бьёт в грудь. Пальцы дрожат. Мама видит каждое движение, видит, как его взгляд стекленеет, словно он смотрит сквозь предметы в другое место. — Хён… — её голос становится тише. — Ты… ты знал этого парня? Он замедляется. Рука зависает в воздухе. И наконец поворачивает к ней голову. Но что-то в его глазах не её. Слишком много теней. Слишком много того, что она не понимает. Мама резко встаёт. Страх прожигает её. Сырой, материнский, когда тело понимает раньше разума: что-то сломалось. Что-то произошло с ним в той глубине, куда он уходил и откуда только что вернулся. — Хёнджин… ты кого-то видишь? — она делает шаг назад. Настолько едва заметный, что он сам этого не замечает — но она чувствует, как гулко бьётся сердце. — Ты… кого ты ищешь? Хёнджин щурится, будто пытаясь удержать ускользающий силуэт. — Мам, — хрипит, возмущается и умоляет помочь одновременно. Его взгляд скользит к дверному проёму. Такая надежда увидеть там знакомый силуэт. Плечи Чана, услышать его смешок, послушать ту песню. Но там пусто. Хёнджин сглатывает. Мама прижимает руку к груди. Она никогда не видела его таким потерянным, таким… чужим. И в её глазах появляется испуг. Настоящий, животный. Её сын четыре года стоял между двумя мирами. И один из них отчего-то продолжал его тянуть. Она подходит медленно, будто к дикому зверю, чтобы не спугнуть. — Хёнджин, — в последний раз она обращалась к нему так в классе пятом, когда он упал с велосипеда и рассек свою бровь. Он смотрит на неё… и моргает. Один раз. Второй. Пытаясь вспомнить, как правильно моргать в этом мире и засыпает. Когда спустя сутки палата наполняется тихим звоном включённого телевизора, Хёнджин почти не реагирует. Он лежит. Растерянный, тихий и отказывается пить больничный бульон, который услужливо по ложечке суёт мама. До тех пор, пока диктор не произносит нечто, за что цепляется внимание: —… спустя четыре года после страшной трагедии очнулся единственный выживший, который был за рулем… Вдох. Выдох. Пальцы немеют. — …трагедия, случившаяся на трассе четыре года назад… Хёнджин медленно поднимает голову. Экран дрожит. Или это дрожит он. — …в результате аварии погибла семья Бан: отец, мать, младшая дочь… Кровь стынет. Губы немеют. Но диктор безжалостно продолжает: — …машина, в которой ехал выживший, потеряла управление из-за разлившегося на дороге масла. За рулём другого автомобиля находился старший сын семьи, также погибший в аварии. Кристофер Бан Чан, которому едва исполнилось двадцать один… Имя падает в палату как камень в воду. — Погиб мгновенно… И мир разлетается. На экране фото Чана. Чана, который учит его держаться на воде. Чана, который говорит: «нужно уметь прощать». Чана, который улыбается так, будто светится изнутри. Чана, который ни разу… ни единого раза… не сказал ему, кто сидел за рулём того автомобиля.