Боль

Она застыла на пороге. В неуверенной руке - бутылка вина, в темных глазах - холодный космос. Она села на первую же подходящую поверхность - и заплакала. Поверхностью оказалась хрустнувшая под ней коробка из под какой-то брендовой вещицы. Очередной. Ненужной. Захламляющей пространство. Но она это не видела из-под густых сценически накладных ресниц. И потому повалилась на землю. - Мне больно, больно. Мне чудовищно больно. Лайт бы просто прошел мимо, посколько так говорила ему его природное чувство сострадания. Слабый должен умереть - вот то сострадание, благодаря которому живы плоды эволюции. Но здравый смысл указал ему остановиться прямо у Мисиных ног, не перешагнув их. Они были в чулках, черных, вульгарных. Какие обожают телевизионные продюсеры, и ненавидит он - Ягами Лайт. Хорошо, хоть Миса сама за них платит. Как и за эту квартиру. Ведь пускай он и детектив, пускай он безымянный великий герой по поимке Киры, но зарабатывает меньше чем телезвезда. Почти в десять раз. - Возьми мою руку, дорогая. Я помогу. И он помогает, не согнув спину, протянув ей вниз холодные пальцы. Как будто Миса сама должна сделать всю работу за них двоих. Киру первого и второго. - Мой, - она смотрит доверчиво как дитя на бога, снизу вверх. - Лайт… Он усаживает ее на диван движением, полным принятия, охватывая ее за нежные белые бедра. Лайт иногда задумывается, кто успевал побывать в Мисе до него (ведь подобный путь взлета неизбежен для айдола ее лет), но не может понять, что он при этом чувствует. Это точно не боль. Боль он чувствовал в жизни всего раз. Когда понимал, что глупее Того, кого уже с ними уже не было. Но и даже Лоулиет вызывал в нем не более чем брезгливость. Сахарный запах легкого пота и застиранного небрежно вчерашним днем кашемира. Запах гения, денег, и неумения наслаждаться ни первым, ни вторым из перечисленного. Эл - очеловеченный лотерейный билет, выбросивший сам себя на помойку. - Лайт. - Глупый голос Аманэ Мисы возвращает к реальности. Она пахнет одними дорогими духами, перекрывающими другие. И все женские, броские, розовая сладкая вата. - Ты был с ней сегодня? Это она о Киеми Такаде. И о том, что Лайт с ней бывает стабильно каждую вторую субботу месяца, с тех пор как она - Киеми - объявила себя голосом Киры. - Конечно, нет, глупая. - Последнее слово Лайт смакует, остальными - орудует бегло, легко. - Разве тот, кто обещает людям мир без греха, способен на подобное? Обманывать одну женщину, разбить сердце - другой. Не любить никакую из них. Не любить никого. Именно богу таким и позволено быть, дабы никак не обрести человечность. Думает Лайт, и хотел бы засмеяться про себя о человеческой глупости, но ему не смешно. Или испугаться до боли в легких, что Мисе однажды закономерно осточертеет все, даже сладкая безликая идея о мире, где все будет дешевле и проще чем в утопии социалистического рая. Но Лайту не больно почему-то, и чудовищно пусто внутри. - Нет, - мотает головой Миса, и принимает из холодных ладоней Лайта идеально приготовленный чай в ее любимой кружке, - бог не способен обманывать. Бог - есть справедливость. Лайт улыбается. - Вот и хорошо. А завтра настанет новый день, что приблизит нас к миру, в котором ты позабудешь сомневаться. Сами небеса будут гореть по-другому искрящимся солнцем. Ярче чем мои и твои глаза. Сильнее веры - в легкой душе ребенка. Надо лишь немножечко, самую малость, несколько лет и сотню стратегически важных смертей - потерпеть. Подождать. Пожертвовать. И Миса глотает свой чай, радостно обжигая горло, минуту назад готовое выплеснуть тысячу и одно подозрение, не доказанное ни одним живым фактом. * Эта встреча не сулила ничего хорошего. Миками Теру бывал в баре всего несколько раз в позднем студенчестве, и пару вечеров - в стремительном и бурном течении ранней карьеры. И всякий раз это было так, что вспоминать было едва ни физически больно. Хуже чем разбитая переносица местным верзилой, и отвратительнее чем оставленный дома кошелек с деньгами. Хуже чем подхваченный в никогда не бывавшей с ним беспутной ночи, сочащийся постыдной слизью половой вирус. Нет. Миками Теру всегда оставлял бары - ни с чем. И отчего-то это было больнее всего. И на этот раз рядом с ним напряженно сидела Киеми Такада. И в ее позе он не видел ничего кроме долга перед богом их, Кирой. Но и им, Миками, благо, руководило то же самое, благородное чувство, помимо навязчиво зудящей боли, в неопределенном в его теле месте. Но и ее он решил прагматично списать на усталость. Он заказал им с Такадой пару бокалов “Кристалл” - самого дорого в этом месте шампанского. Наверное, просто потому, что мог позволить. Просто так, на всякий случай, и потому что таких случаев в его жизни было слишком, слишком мало. В одиночестве же он не пил никогда. Потому что так делают преступники, которых он ненавидел больше чем отца, которого почти не помнил. А еще потому - что одному пить попросту больно. - Такада-сан, расскажите мне о боге. Пока я не услышу, какой он, я не смогу доверять тому, что вы его голос. Не смогу поверить наверняка. Такада усмехнулась, почему-то с горечью. - Ты хочешь знать, какой твой бог - человек? - Да, - голос Теру дрогнул, предавая себя. - Вы изрекли это лучше, чем я бы когда-то посмел. И все же пока они не пересекли границу старого мира, и не ступили ногой на земли безгрешия, Такаде захочется напомнить Миками о старых порочных правилах мира, где живут грешники. Правда за правду. И выгода - ось мира, которым они пока что, к сожалению, дышат. - Но перед тем как отвечу я, Миками, мне надо кое-что знать… Он напрягся, вытянув спину, которую к сожалению, уже посмел расслабить в костюме, вовсе для этого не подходящем. Костюме для суда. Удачного суда. Сегодня, ему, Миками, к примеру, удалось отправить человека на смертную казнь. Хороший, плодотворный день. - Я не разглашаю делали ни одного из следствий, к которым сопричастен, даже для голоса Киры я не сделаю исключения. Такада хотела было допустить над ним жестокую шутку - красивой женщины - над неудачником. Но смолчала. Ведь сейчас - тетрадь у него. Думать об этом больно, но ведь все решения Лайта режут по живым местам. На то он и бог. - Что вы, Миками-сан, не думайте так обо мне. Мне всего-лишь хотелось знать, каким может быть новый мир, в вашем уме. Уме того, кто его создает. Что будет с добром, если зло вырежут под самый глубокий корень? Ведь если... с Мисой Лайт разойдется, неужели, в противовес Такаде не останется ничего. Такаде уже хорошо, основательно за двадцать. Она знает, что Так не бывает. Мира без черного. Объектов, что не отбрасывают тень. Наверное, она просто пьяна и уже хочет попросить свои слова обратно. Но Миками внезапно отвечает ей, каким будет новый мир. На правах одного из творцов. - В новом мире не будет боли. Но у Миками горло першит от вранья, как всегда в детстве. На самом деле - он понятия не имеет. Но если представить в уме все самое масштабное зло, объединить все самые страшные его проявления в мыслях, и попытаться представить их гипотетическую противоположность - то перед Миками возникает слепяще белое, густое пятно, напоминающий страх потери тетради, воспоминания о первой девочке, что отвергла в выпуском классе, и звенящий ужас от принятия мысли, что половина оставшейся жизни была продана богу смерти за дар его глаз, И все это ради - идеи добра. Несокрушимого царства прекрасного Кира. Мира без боли. Миками выпивает шампанское словно воду, бодро, как один из своих ненавистных маргинальных преступников. И боль слегка отступает.