Потерянный дом

*** Вечера в их хрущёвке были тихими. Почти до беззвучия, только старый холодильник посапывал, словно давно устал, а трубы в стенах иногда вздыхали, будто жаловались на чужие жизни, проходящие мимо. За окном ноябрь тёр стекло мокрым снегом, тёмные улицы дрожали от ветра, и весь мир казался бесконечно сырым. Саша сидел на подоконнике, сутулясь, прижимая к коленям тёплую кружку с дешёвым чаем. Чёрные волосы сползали на глаза, лоб чуть влажный от пара. Синий свет городских фонарей ложился на его лицо холодным оттенком, подчёркивая острые скулы и слегка уставшие глаза, такие светлые, что ночью иногда казались почти белыми. Он выглядел взрослым только со стороны. Но стоило присмотреться и он был не старше двадцати, с этим тщательным, слишком серьёзным взглядом, который бывает у тех, кому приходилось расти быстрее положенного. Илья молча вошёл в квартиру. На нём всё ещё была тонкая куртка, не по погоде. Ресницы блестели от снега, в кучерявые русые волосы тоже набились ледяные хлопья. Казалось, стоит коснуться и растает. Маленький, хрупкий, будто чуть ниже обычного роста, но глаза.. Карие, глубокие, осторожные. Он стянул обувь, прошёл на кухню и сел на табурет. Долго молчал. Саша не торопил. С этим молчанием они научились жить. — Я.. — Илья провёл рукой по волосам, — там у магазина. Я видел, как они смотрели. Снова. Саша повернулся к нему. В его взгляде не было удивления. Только лёгкая тень,которую Илья ещё не научился распознавать. — Те же? — Один из них точно. — Илья выдохнул. — Папа не сдастся. Саша поставил кружку на подоконник, спрыгнул на пол, шагнул к Илье и встал перед ним, чуть склонившись, чтобы быть на одном уровне. — Ты дома. — сказал он улыбаясь. И это звучало как клятва. Илья медленно кивнул, опустив взгляд. Дом. В старой хрущёвке, где обои отклеиваются от углов, где краны текут, где зима стучится в окно так, словно хочет пробраться в самое сердце. Дом не обозначается по месту. Дом обозначается по человеку. Илья вытянул руку и упёрся ладонью в грудь Саши. Чувствовал тепло под тканью,форму мышц, тёплое дыхание. Ермолаев обнял его осторожно, медленно, будто боялся случайно сломать. Яцкевич уткнулся в его плечо, и на мгновение весь тяжёлый мир стал хоть чуточку легче.                               *** День всегда начинался одинаково. Саша уходил на учёбу, вставал ещё до рассвета, умывался холодной водой, чтобы не тратить электричество на нагреватель. Делал два бутерброда, один себе, один Илье, оставляя второй на столе с запиской: "Не забудь поесть". И уходил. Илья просыпался позже. Иногда слишком поздно. Он не учился, не работал, не из лени. Просто у него не было документов, не было прописки, не было имени, которое теперь можно было бы назвать своим. Всё осталось там, в другой жизни. В богатой квартире, где пахло кожей мебели, где на столах стояли вазы, в которых никогда не держали настоящих цветов. Отец смотрел на него всегда так, будто Илья был проектом, который должен оправдать свои вложения. Но он не оправдал. Просто в один день взял и ушёл. В лёгкой одежде, без денег, без права на хорошее будущее. Но зато теперь он мог быть с Сашей. Саша был соседским мальчишкой. Тем, которого отец Ильи называл "не ровня", "сорняк", "не из тех". Тем, кто однажды в пятом классе подрался из-за него, когда старшие назвали Илью "девочкой" из-за кудрей и тихого голоса. Тем, кто тогда сидел рядом с ним на ступеньках школьного крыльца, держа пакет со льдом к синяку, и сказал: — Если тебя кто-то не ценит, то просто уходи. Куда угодно. Главное туда, где тебя любят и ждут. Илья это запомнил. Навсегда. Поэтому, он когда-то постучался в дверь Саши и остался.                               *** В комнате было сыро, как бывает в старых хрущёвках осенью. Стены будто втягивали холод из подъезда, и даже дешёвая плита грела лишь внутри кастрюли, но не воздух вокруг. Илья проснулся раньше Саши - это случалось редко. Обычно Ермолаев вставал первым, тихо натягивал спортивные штаны, шёл на кухню, ставил чайник и учился за столом, пока Илья ещё спал, свернувшись клубком. Но этой ночью Саша ворочался, почти не спал, а под утро наконец вырубился, поэтому Яцкевич даже боялся пошевелиться. Он лежал на боку, глядя на лицо Саши. Накачанные руки, сильная линия скул, полусомкнутые губы, такие спокойные сейчас, такие родные. Чёрные волосы растрепались по подушке, и прядь упала на лоб. Илья осторожно отодвинул её назад. Саша вздохнул, но не проснулся. Илья знал, что Саша переживал из-за денег. Из-за сессии. Из-за того, что Илья где-то там в списках "пропавших сыновей"  у богатого отца, который упёрто рыскал по всему городу, пытаясь найти его и вернуть всё "как было". Только вот "как было", Яцкевичу младшему не хотелось. Он и ушёл потому, что вся их элитная, вылизанная жизнь была красивой витриной, внутри которой нельзя было дышать. Он не жалел. Ни секунды. Саша вдруг глубоко вдохнул, открыл глаза и увидел взгляд Ильи. — Ты чего смотришь? — хрипло спросил он, голос у него по утрам всегда был чуть ниже и теплее. — Просто..  — Илья улыбнулся краешком губ. — Ты красивый. Саша фыркнул, перевернулся на спину, закинул одну руку под голову, а второй притянул Яцкевича к себе. Щекой Илья лег на его грудь, слыша ровный стук сердца. — Если б ты знал, как я тебя люблю, — пробормотал Саша, всё ещё наполовину сонный. — Знаю, — прошептал Илья. Несколько секунд они просто лежали. За окном стучал дождь, осень в этом году была злой. В подъезде опять хлопнула дверь, крикнул кто-то на первом этаже. Хрущёвка жила своей шумной, старой, потрескавшейся жизнью. Саша погладил Илью по плечу, лёгко, почти рассеянно, но в этом было что-то тёплое, домашнее. — У меня сегодня пара, — сказал он. — Групповая динамика. Нам дали задание провести мини-тренинг. — Могу помочь подготовиться, — предложил Яцкевич, хотя они оба прекрасно знали, что он делает это не ради учёбы. Ему просто хотелось чувствовать себя полезным, нужным. Хотелось хоть чем-то облегчить жизнь Саши. — Ты и так помогаешь. Ты рядом. Для меня это.. — Ермолаев замолчал, будто подбирая слово, но так и не нашёл, и просто поцеловал младшего в макушку. Илья поднял голову и посмотрел на него. На секунду их взгляды встретились, тихо, серьёзно, как будто за окном не было дождя, а в мире не было ни бедности, ни опасности, ни отцов, которые готовы разорвать землю, лишь бы вернуть непослушного сына. Саша притянул его за затылок и поцеловал мягко, чуть дольше обычного. Илья ответил, не спеша, чувствуя, как их дыхание смешивается. Кожа Саши была тёплой, пальцы сильными, губы чуть сухими после сна. Поцелуй был не страстным, а тёплым, медленным, как тихое "я с тобой", сказанное без слов. Когда они отстранились, Илья улыбнулся. — Ты должен собираться, — сказал он. — Опоздаешь же. — Ничего. Ради тебя могу опоздать миллион раз. — Нет, — покачал головой Яцкевич. — Учись. Ты же хочешь свой кабинет, кучу книг и диван, на котором сможешь выслушивать своих клиентов и говорить: "А теперь расскажите, что вас тревожит?" Саша засмеялся, коротко, но искренне. — Вообще-то, я бы хотел офис, где есть нормальное отопление. И чтобы стены не текли. — Как у нас, например, — хмыкнул Илья. — Именно. — Ермолаев сел, потянулся. Мышцы под кожей играли, и Илья почувствовал лёгкую, почти щемящую нежность. — Хватит болтать. Пойду в душ. Хочешь со мной? — Нет. Я лучше посплю ещё немного, — Илья зевнул. Саша наклонился и поцеловал его ещё раз, в уголок губ, нежно, почти незаметно, но от этого Илью прошибло теплом.                                *** Сегодня Саша вернулся позже обычного. Усталый, вялый от недосыпа. Куртка была мокрой насквозь, дождь усилился. Он поставил на стол пакет в котором было немного продуктов,такиех как: хлеб, макароны, четыре яйца. Всё самое простое, самое нужное. Илья подбежал, помогая снимать со старшего куртку. — Ты почему не взял зонт? — Потерял. — Саша усмехнулся коротко. — Ну, будет повод искать деньги, чтобы купить новый. Смех был натянутым. Илья видел. Он видел всё. — Ты снова не ел. — тихо сказал Яцкевич, глядя на Сашу так, будто это был не укор, а  внутренняя боль. Саша пожал плечами. — В столовой дорого. Они оба знали: дорого — это двадцать пять рублей. Илья сжал пальцы. Он ненавидел себя в такие моменты. За то, что не может помочь. За то, что ему нечего дать. За то, что Саша тащит всё на себе. Саша подошёл к нему, обнимая его лицо ладонями. — Эй. — прошептал он. — Ты не обязан быть опорой. Просто будь рядом и всё. Илья закрыл глаза. Две слезы тихо скатились по щекам. Саша не вытирал. Просто оставил лёгкий поцелуй на щеке.                                *** Ночью Илья проснулся от того, что Саша не спал. Тот сидел на кровати, согнувшись, уткнувшись лицом в ладони. Плечи дрожали. Илья поднялся, тихо подполз к нему, обнял сзади, прижимаясь всем телом. — Что случилось? — шепнул он едва слышно. Саша выдохнул. Глухо, сорвано. — Я не знаю, смогу ли потянуть всё это дальше. Тишина звенела. — Учёбу. Работу. Нас. — Не говори "нас". — Яцкевич сжал Сашу сильнее. — Никогда не говори так. Саша закрыл глаза. — Я просто хочу, чтобы ты жил.. Нормально. Не так. Илья положил голову ему на плечо, дыхание дрожало. — Я выбрал тебя. Значит, это и есть моё "нормально". Саша тихо всхлипнул. Впервые за долгое время. Они сидели так ещё долго. Двое против мира, двое против ветра, двое против судьбы, которая всё время пыталась забрать у них "дом". И, может быть, заберёт. Но сейчас они держались. И иногда этого достаточно.                                 *** Ноябрь тянулся бесконечно. Дни были похожи друг на друга, как тени против света,  неуловимо похожие, но всё же разные, если долго смотреть. Саша уходил на учёбу затемно, возвращался уже в глубоких сумерках. Илья оставался дома, стараясь хоть чем-то занять себя: отмывал плиту, сортировал старые вещи, штопал носки, проверял, не протекает ли снова кран. Всё это казалось смешным и одновременно бесконечно важным. Потому что дом держался не на стенах, на их усилиях. Иногда Илья встречал Сашу у подъезда и они возвращались вместе. Иногда готовил ужин, хоть продукты были всегда одинаковыми, макароны, рис, куриные сердечки, если повезет. Иногда просто сидел у окна и смотрел на улицу, будто проверяя, не возникнет ли из темноты знакомая фигура. Саша это видел. И молчал. Но молчание перетягивало воздух, заметное даже без слов. Ночами Илья просыпался и смотрел на Сашу. Тот спал тяжело, с напряжёнными бровями, будто даже во сне сражался с чем-то, или кем-то. Саша всегда держал руку на груди, как будто его сердце болело. Илья боялся спросить.                                   *** Однажды вечером Саша пришёл особенно поздно. Снег слипался в мокрую кашу под ногами, ботинки промокли насквозь. Он вошёл молча, даже не здороваясь с Яцкевичем. Сел на стул и просто смотрел в стол. Илья минуту молчал, просто тихо стоял напротив. Потом медленно подошёл и коснулся его подушечками пальцев. Ермолаев вздрогнул, будто вернулся из какого-то путешествия, которое происходило у него в голове. — Тяжело? — Усевшись рядом, Яцкевич устремил свой взволнованный взгляд на Сашу. Ермолаев ответил не сразу. Медленно выдохнул, словно воздух резал лёгкие и тихо ответил. — Преподаватель сказал, что если так и дальше будет,то я могу не сдать сессию. — С некой усталостью в словах,которую Саша пытался скрыть за улыбкой. Слишком устало звучал его голос. — Ты устал. — Устал — это слишком мягко. — Саша посмотрел ему в глаза, и в этом взгляде была усталость старика. — Мне кажется, я где-то там, на середине глубокого озера, уже не держусь на поверхности. Просто тону и жду того, пока лёгкие не заполнит вода. Яцкевич почувствовал, как внутри поднимается паника. Он хотел сказать что-то правильное. Вдохновляющее. Поддерживающее. Но слова застряли в горле. Вместо этого он встал. Открыл старый шкаф. Достал оттуда грубый серый плед, ещё от матери Саши. Подошёл и набросил его на плечи. Затем обнял сзади, прижимая к себе, словно пытаясь закрыть собой от всего мира. Ермолаев накрыл руки Ильи своими. — Илюша.. — голос сорвался. — Я так боюсь. Что я тебя не выдержу. Что я тебя потеряю. Или.. Что ты уйдёшь. — Я не уйду. — Илья прижал его сильнее. — Даже если будет нечего есть. Даже если мы будем ночевать на полу вокзала. Я уйду только с тобой. Но не от тебя. Саша выдохнул. Медленно. Словно со всей вселеннской тяжестью, что накопилась внутри него. Потом медленнл повернулся. Взял Илья за подбородок двумя пальцами. Осторожно, будто боялся, что тот разобьётся. Притянув лицо младшего ближе к своему. Их губы встретились. Кротко. Не страстно. Не резко. Медленно, словно погружаясь в воду, что выталкивает тебя на поверхность. Их поцелуй не был про страсть, скорее в нём читалась усталость, страх и попытками слиться дыханием, когда одному не хватает воздуха. Илья сжал ткань футболки, будто боялся, что этот момент слишком быстро истечёт. Саша провёл рукой по его волосам, медленно, задерживаясь на затылке. Они дышали почти в унисон, делясь тем, что у них было. Теплом и слабостью. Когда они отстранились, в комнате стало тише. Теплее. Ненадолго, но им было этого достаточно. — Давай просто посидим. — прошептал Илья. — Давай. — ответил Саша почти неслышно. И они сидели. Не говоря больше ни слова. Просто осторожно сжимая руки друг-друга.                                    *** В те дни Илья всё чаще видел возле дома машину. Черная. Не новая, но ухоженная. Стёкла затемнённые. Стояла по-разному. То у соседнего подъезда, то на углу, то чуть дальше, у магазина. Илья прекрасно понимал, что это не случайность. Саша замечал тоже. Но они не говорили об этом. Потому что сказать, значит признать. А признать, значит бояться.                                      *** Однажды вечером, когда они возвращались вдвоём, машина снова стояла у подъезда. Саша замедлил шаг. Илья почувствовал, как тот напрягся. Плечи стали твёрже, дыхание ровнее, шаги медленнее и осторожнее. Яцкевич машинально взял его за руку. Пальцы переплелись, словно пытаясь слиться в единое. Пальцы были холодными. Возле подъезда стоял человек. В дорогом пальто. Из тех, что не купишь и за год работы. Волосы коротко подстрижены, лицо знакомое до боли. Глаза, такие же карие, как у Ильи, только холодные. Как сталь. — Нашёл. — тихо сказал он. — Наконец-то. Илья замер. Ермолаев подался чуть вперёд, словно прикрывая его собой. — Илья. Мы едем домой. — отец говорил не громко. Но каждая буква звучала как удар. — Хватит этого спектакля. Илья сжал руку Саши сильнее. — Нет. — сказал тихо парень. — Ты не понимаешь. — голос стал жестче. — Этот.. — взгляд на Сашу был почти презрительным, — тащит тебя вниз. Ты можешь жить нормально. Учиться. Путешествовать. Стать "человеком". А ты выбрал.. Это. — Прекратите. — голос Ермолаева звучал серьёзно, без капли страха. — Вы не имеете права.. — Я имею полное право на своего сына — перебил того мужчина. — И я его забираю. Илья сделал шаг вперёд. — Я не вещь. — голос дрожал, но звучал громко. — Я не твой очередной проект. Я не обязан оправдывать ваши с мамой ожидания. И если быть "нормальным", значит жить как вы.. То я лучше буду здесь. Отец Ильи смотрел долго. Строго. На лице даже не трогали мускулы. Однако.. В глазах мелькнуло нечто похожее на.. Грусть? Настояющую и глухую. — Ты не понимаешь того, чему отказываешься. — сказал он наконец. — Но, возможно, поймёшь чуть позже. Он повернулся и ушёл. Спокойно, почти тихо. Сел в машину и уехал. Но в воздухе осталась некая пустота. Ермолаев медленно выдохнул. — Он ведь не остановится. — сказал парень. Илья кивнул. — Знаю.                                *** После этого, ночи стали тяжелее. Саша всё чаще просыпался от кошмаров. Иногда он хватал воздух ртом, как будто тонул в морской пучине. Иногда, просто фиксировался взглядом в темноту, неподвижный, тихий. Илья сидел рядом. Гладил его по спине. Нежно и осторожно целовал в висок. Поглаживая по волосам, шептал: — Я здесь. Я рядом, Саш.. Я никуда не уйду. *** И однажды, когда Саша проснулся в очередной раз, они не легли больше спать обратно. Они сидели на полу в кухне. На полу было холодно. Но душевное тепло их согревало. Саша смотрел на Илью, и в глазах читался вопрос: "Скажи, что всё не зря." Яцкевич наклонился. Медленно целую Сашу. Не мягко, как тогда. А намного глубже. Словно это был их последний поцелуй. Желанно. С жадностью, не от страсти,а от боязни потерять. Ермолаев прижал его к себе, охватывая талию руками, будто пытаясь удержать, словно младший хочет куда-то убежать, или же и вовсе исчезнуть. Илья проводил руками по щекам, шее, ключице. Словно запоминаю каждую деталь, выемку на теле Саши. Поцелуй будто длился вечность. Горячий. Наполненный любовью и желанием выжечь этот момент у себя на роговице глаз. Всё вокруг переставало существовать. Ничего не было важным для них сейчас, кроме друг-друга. Когда они отстранились. Саша прижал лоб, ко лбу Ильи. — Не дай мне сломаться. — прошептал Ермолаев, почти не слышно. — Если ты упадёшь, то я буду падать вместе с тобой. — ответил Яцкевич. Этого было достаточно, чтобы продержаться ещё один день.                                 *** Через пару недель начались проблемы с оплатой коммуналки. Закончился чай, сахар, деньги на проезд. Зарплата от подработки будет ещё не скоро. Придётся держаться на том, что пока осталось. А осталось у них немного. Несколько пачечек каши, приправы и бескрайнее чувство любви. С учёбы Саша начал возвращаться пешком. Час туда. Час обратно. В снег, в слякоть, в буйный и пропитанный морозной свежестью ветер. Яцкевич видел, как он возвращается, мокрый, замёрзший. Но всё-равно продолжал улыбаться. Улыбкой, которую может дарить только тот, кто знает ради кого живёт. Они больше не целовались каждый день. Иногда просто лежали рядом, греясь в тепле тел друг-друга. Иногда сидели на кухне, кто на подоконнике, кто на полу и смотрели на то, как вечера темнеют и сменяются на ночь. Но каждый раз, когда Ермолаев тянулся к Илье за поцелуем, это больше смахивало на молитву. Такую тихую, нуждающуюся и до ужаса болезненную.                                    *** В начале декабря пришло письмо. Без обратного адреса. Без имени. Внутри было всего два предложения. "Вернись. Пока не поздно." "Я не позволю ему разрушить твою жизнь." Саша нашёл письмо первым. И долго стоял, просто держа его в руках. Илья подошёл к нему. — Это не про тебя. — тихо сказал Саша. — Это про желание завладеть и сделать лучше. Илья молчал. Затем поднял взгляд. — Даже если у тебя ничего нет.. — голос парня дрожал, но на удивление звучал твёрдо. — Я всё-равно выберу тебя. Саша прикрыл глаза. — Тогда давай держаться. Просто держаться. Пока ещё можем. Яцеевич шагнул ближе, положил руки ему на лицо. — Пока мы вдвоём, мы можем всё. Ермолаев поцеловал его. И этот поцелуй был без каких-либо слов. Без обещаний. Без будущего. Только про настоящее. Слишком сильный.  Глубокий. И до отчаянния живой.                              *** Дни казалось тянулись слишком долго. Их жизнь не становилась легче. Наоборот, только добавляла больше трудностей, с которыми Ермолаев боролся улыбаясь. Ведь рядом был Илья. Саша понимал, что домом для него является Яцкевич. Что дом не изображён на картах. Дом не был в адресах, стенах, месте. Дом Ермолаева был в Илье. Он был в тёплых руках. В медленных поцелуях. В щёпотах тёмной кухни. В каждом шаге, что они делают вперёд, не сдавая назад. Дом был там, где Илья касался своими нежными руками щёк Саши. И где Саша держал его руку, словно говоря, как мантру, одну и ту же фразу: "Не отпускай.." Они и не отпускали. Не отпускали, пока ещё имели на это право. Пока мир вновь не вернёт свой шум. Пока однажды, отец вновь не заявится тёмной ночью и не попытается их разлучить.                                 *** Декабрь в их городе приходил всегда одинаково. Без мягкой зимней сказки. Только ветер. Только мокрый снег, липнущий к ресницам. Только стылый воздух, вползающий под куртки и под кожу. И снег казался не белым, а серым, как и всё вокруг. Их комната была плохо отапливаемой. Саша иногда приходил с учёбы, снимая мокрую куртку, и выдыхал облаком пара, будто стоял не на кухне, а всё ещё там, снаружи, во владениях недавно пришедшей зимы. Он сразу подходил к Илье и прижимался к нему спиной, не чтобы согреться, а чтобы убедиться, что тот всё ещё существует. Яцкевич обнимал его. Всегда. Он делал чай из последних заварок, которые нашлись в заначке у Илья. Яцкевич был заядлым любителем чая, поэтому и препрятал на "чёрный день". Он накрывал Сашу старым пледом, садился рядом на диван, который давно просел в центре. И просто сидел. Иногда они разговаривали. Но чаще всего, просто молчали. И это молчание не было пустотой. Скорее, последним тихим местом, которое они могли себе позволить. Иногда Илья оставлял поцелуй на виске Ермолаева. Тёплый, долгий. И такой нужный им. Иногда Саша касался руки парня пальцами, едва, как будто боялся, что Илья рассыплется, если надавить сильнее. И это было всё, что у них оставалось.                              *** Они чувствовали, что что-то меняется. Саша стал уставать так, будто носил на плечах бетонные плиты. Он возвращался поздно, глаза тусклые, слова медленные. Илья стал чаще смотреть в окно. Не просто так, будто чего-то ждал. Он чувствовал. Внешний мир приближался. Неумолимо. Вечером, когда Ермолав вернулся, Илья тихо сказал: — Он был здесь, снова. Саша остановился посреди комнаты, не снимая обуви. Снег медленно таял на полу. — Видел тебя? — Думаю,что да. Ермолав сел на стул. Положил руки на колени. Не сжимал их от злости, как делал этого раньше. Не поднял даже глаз. — Он не сдастся. — Я знаю. Тишина была слишком длинной, тяжёлой для них. Словно душила и сковывала всё тело в своих длинных, и прочных цепях. Саша вдруг тихо сказал: — Может.. Если бы ты ушёл к нему, тебе было бы легче. Эти слова разрезали воздух. Как острая катана, что поражала врага, не тупясь и не замедляясь. Яцкевич повернулся к нему резко, без промедления ответил: — Нет. Ермолав поднял глаза. В голубых глазах была ярко выражена усталость. Груз всего этого бренного и почти никому ненужного бытия, прибывания Саши на этой планете. — Ты заслуживаешь больше, чем эта маленькая квартира. Больше, чем постоянный страх, что могут закончиться деньги. Чем.. Я. Илья сел к нему ближе. Положил ладонь ему на щёку, всё ещё холодную от зимнего ветра. — Я выбрал это сам. — Потому что не знал, каким будет будущее. — Саша стиснул зубы. — Если мы продолжим жить так, будущего у тебя не будет. Рядом со мной, у тебя не будет ничего хорошего. — Будет. — Яцкевич наклонился ближе. Их лбы встретились. — Пока мы вместе, то всё будет хорошо. Саша закрывает глаза. Вновь короткий и медленный поцелуй. Сил не было даже на это. Поцелуй был скорее лишь формальностью, чтобы почувствовать себя живыми.                                *** Ночью Илья проснулся от накотившего волнения во сне, который внезапно переростал в кошмар. Он поднялся, босиком подошёл к окну. Во дворе стояла машина. Та же. Фары не горели. Но он чувствовал, что за ним пришли. Он стоял долго. Смотрел. Пока Саша не проснулся и не подошёл сзади. Тёплые руки легли на его плечи. Голова прижалась к затылку. — Пора? — устало спросил Ермолаев. Илья молчал. Но оба знали, что ответом будет "да".                                   *** Утро было слишком тихим. Илья готовил чай. Руки предательски дрожали. Саша сидел за столом и смотрел в одну точку. — Если он зайдёт, то, не говори ничего, ладно? — тихо сказал Саша. — Ты думаешь, он попытается забрать меня силой? Саша не ответил. Яцкевич подошёл ближе к парню. Взял его лицо в ладони. Смотрел в глаза ,со всей вселенской глубиной, долго, мучительно долго. — Мой дом - это ты, Саш. — сказал он. Ермолаев протяжено выдохнул. И наклонился. Поцелуй был почти без движения. Как будто губы просто нашли друг-друга и остановились. Саша на мгновение закрыл глаза. И сказал: — Иди рядом со мной. Что бы ни случилось. Илья взял его за руку.                                  *** Дверной звонок прозвучал не громко, но в груди у обоих всё сжалось. Саша встал первым. Открыл дверь. В коридоре стоял отец Ильи. Без ярости. Без психологических уловок. В пальто. Снег всё ещё не растаял на плечах. Серые уставшие глаза. Больные. Словно тот много дней и ночей не спал. — Поехали домой. — сказал тихо мужчина. Саша стоял между ними. Он не желал отступать. Но и бросаться вперёд с кулаками не было смысла. Илья сделал шаг вперёд. Тихое дыхание дрогнула, из-за чего Ермолаев прикусил губу. — Я дома. Яцкевич старший закрыл глаза на мгновение. — У тебя нет будущего здесь. — Если у меня есть он.. — Илья сжал руку Саши сильнее, — То у меня есть всё. Отец поднял взгляд на Сашу. Без ненависти. Во взгляде читалось волнение за сына и желание вытащить его отсюда. — Ты думаешь, ты сможешь дать ему всё? — Нет. — ответил спокойно Ермолаев. — Я просто буду рядом. Слова звучали как истина проповедника. Тихая. Которая нужна была только самому проповеднику. Яцкевич старший шагнул ближе. Протянул Илье ладонь. — Последний раз. Илья смотрел на его руку долго. И вдруг понял, что жест вовсе и не означает, что отец хочет им владеть и приказывать. Это было страхом за сына. Страхом потерять и утопить самостоятельно. Илья выдохнул. Разжал руку Саши. Ермолаев и не пытался удержать руку младшего. Это и было самым страшным. — Я.. — голос дрожал. — Я хочу остаться. Но если я останусь.. Ты разрушишь себя. Глаза Саши блестели,но волю слезам он не давал. Не сейчас. Может чуть позже он завернётся в старый плед матери. Выплеснет всё наболевшее и попытается забыть Илью. Младший коснулся его лица. Большим пальцем провёл по скуле. Скользнул к губам. — Прости. — прошептал он. Саша наклонился вперёд. И поцеловал его. Поцелуй не смахивал на передачу нежности, красоту всея мира. Лишь хрупкое касание, которое хотелось оставить на губах подольше. Илья пальцами сжал ворот серой кофты Ермолаева, притянул ближе, будто пытался прожить в этом поцелуе всю жизнь, которая у них не сложилась. Когда они отстранились, то Саша прошептал: — Я тебя люблю. Илья ответил так же тихо: — Я тоже. И шагнул вперёд. К отцу. Не потому что выбрал его. А потому что Саша не должен был умирать от того, что тянул на себе двоих. Отец положил руку ему на плечо. И они ушли. Оставляя Ермолаева одного. Саша не заметил, как простоял на пороге слишком долго. Пока не послышались голоса соседей. Пока губы не перестали быть тёплыми. Пока сердце не перестало биться слишком громко. Он закрыл дверь. Медленно. Очень медленно. И в квартире стало тихо. Не такой тишиной, которая была раньше. Теперь в ней присутствовала пустота. Слишком большая для одного человека.                                    *** Саша лег спать на их кровать. Положил руку на то место, где спал Илья. Подушка ещё пахла им. Потускневшие обои, скрип пола, слабый запах заварки и дешёвого мыла. Всё напоминало. Он плакал. Наконец-то можно выплеснуть то, что так давно терзало душу и ранило без ножа. Можно не переживать, что Илья тоже начнёт волноваться. Его ведь нет. Нет больше рядом с Сашей. Пустота заполняла его изнутри. Пустота, что раньше не была такой давящей. Ведь раньше их было двое.                                   *** Через неделю пришло письмо. Без имени. Но почерк знакомый. Внутри было всего несколько строк. "Я дома." "Но здесь нет тебя." "Я не знаю, что теперь значит жить." Саша сидел, держа письмо пальцами, которые всё ещё помнили его кожу. Почерк был аккуратным, плавным, как и сам Илья. Илья был слишком идеальным и хорошим подарком, для никчемной жизни Саши. На письмо последовал никому не нужный ответ в пустоту: — Я знаю. Он положил письмо на подоконник в кухне. И продолжил жить. Медленно. Никчёмно. Никому не нужно. С неправильно бьющимся сердцем. Но жить. Потому что любовь не всегда про то, чтобы быть рядом. Иногда она про то, чтобы не тянуть другого на дно, даже если утонуть приходится одному.                                  *** И где-то далеко, в большом доме, Илья сидел у окна, смотрел на снег и касался губ. На них всё ещё витал невидимый привкус губ Саши. Нежные касания и тихое дыхание. И этого было достаточно, чтобы сердце не перестало биться. Пока..