Часть 7
24 ноября 2025 г., 00:08
Тушу коня споро разделали. Голову и ноги оставили на жертвенном камне, а все остальное должно было пойти на праздничный пир. Люди повеселели, разговорились, и все чаще Сигурд слышал в толпе почтительные восхваления в адрес своей матери и Уббе.
— Скоро море успокоится и Бьорн Железнобокий поведет свои дракары и кнорры на юг, — говорили люди. — Может быть, с ним пойдет и кто-то из детей королевы…
— Да, сыновья Рагнара от королевы Аслауг уже совсем взрослые юноши. Уббе уже мог бы жениться и сесть на престол отца в Каттегате.
— Или попытать счастья на пути серебра, покуда место все еще занято. Там сейчас можно стяжать себе славу.
Только сейчас Сигурд понял, что все это время, пока мать учила его премудростям ворожбы, а сам он бродил смурной, не желая ничего замечать… Все это время люди в Каттегате говорили о них и о конунге Рагнаре, не разумнее ли королеве Аслауг принять предложение Харальда Прекрасноволосого, и не будет ли конунг Хальвдан Черный — какой бы ни был, а все же живой человек — для вика лучше, чем одно лишь воспоминание о великом Рагнаре Лотброке, которое и вправду никого уже не защитит и никому не принесет богатства.
Впрочем, разговоры эти, как бы ни опасны они были, прошли и канули. Уббе Рагнарсон сегодня утвердил свое право быть наследником своего отца, и теперь скорее его вознесут на щит, чем позволят кому-то со стороны утвердиться на престоле в Каттегате.
— Как многого я не понимаю… — пробормотал Сигурд.
Вряд ли королева Аслауг лежала в постели все эти дни. Скорее она рассылала своих служанок и порученцев, чтобы вернуть себе поддержку ее людей и приготовить этот день таким, каков он стал…
— Чего же ты не понимаешь?
Сигурд вздрогнул, потому что услышал голос матери, о которой думал только что. От нее тонко пахло дорогим вином и пряностями. Он смутился и потупился.
— Я думал о том, какими дорогами нас порой ведут боги, — сказал он, чтобы только что-то сказать. — И как важно не терять присутствия духа.
— Тут ты прав. — Мать улыбнулась ему. — Я прозреваю, что твоя горячность и длинный язык принесут нашей семье немало горя, а может, и вовсе погубят тебя. Мне не дано знать, предчувствие ли говорит во мне — или, может, одни только тревоги материнского сердца. Но в одном лишь не приходится нам сомневаться: каждого человека боги ведут своей дорогой, и коли встал на нее — имей смелость идти, как бы страшно ни было.
В теплый день Сигурд поежился от материнского предсказания.
Навредить семье, а может даже погубить себя… Не слишком доброе пророчество в день Фрейи. Впрочем, то, что мать стала замечать его, совсем ведь не значило, что она его полюбила…
— Стало быть, я родился не под счастливой звездой, — сказал он, глядя, как Уббе и Хвитсерк переговариваются с воодушевленными и ехидными физиономиями. Они были сильны, молоды и здоровы и выглядели счастливыми. Сигурд, всегда в душе уверенный, что любит братьев, со стыдом обнаружил в себе зависть и злость.
— Я тоже, — усмехнулась королева Аслауг. Она что-то поняла, проследив его взгляд, и невесело усмехнулась, этот звук был похож на кашель. — Но свою дорогу я собираюсь пройти с высоко поднятой головой. Да поможет мне Фрейя.
Праздник переместился на поляну. Жертвенную конину сложили в котлы, потянуло приятными запахами костра и мяса. Люди стали собираться у отгороженного колышками ровного места — там вот-вот должны были начаться поединки. Королева Аслауг опять вышла вперед, чтобы сказать положенные слова. С ней рядом стояла богато одетая незамужняя дочка Кетеля, одного из хёвдингов отца. В этом году она выполняла роль Фрейи в обрядах, потому что в доме Рагнара не было знатной девушки подходящего возраста. Сигурд заметил, что девушка немного волнуется, но держится гордо и степенно, а еще она была такой красивой, что и правда походила на Фрейю.
Не так сильно, впрочем, как королева Аслауг.
Все же кровь в жилах не так легко перешибить ни юностью, ни свежестью красоты… Королева Аслауг была кровь от крови Сигурда, убийцы дракона, и Брюнхильд, сестры валькирий, и лишь отчасти была обычной земной женщиной. Сигурд видел, как за чертами матери проступает великая сила ее рода — отчетливее всего на кургане несколько дней назад, когда по одному ее слову живой мертвец приклонил колени и назвал ее своей госпожой. Но даже человек, никогда не видевший ее за колдовством — вряд ли бы спутал, кто здесь Фрейя, а кто только похожа на Фрейю.
Но обычай требовал, и юная красавица взмахнула можжевеловой ветвью, и начались поединки.
Первым в круг вышел конечно же Уббе. Он скинул свою красную рубаху, чтобы не запачкать, остался в нижней, некрашеной, но и так он выглядел как настоящий герой какой-нибудь саги. Толпа голосила, приветствуя и подбадривая, а Уббе то и дело воздевал к небу ритуальный деревянный меч и звал к себе в круг то одного, то другого из своих друзей-погодок. Но никто к нему не спешил — эта честь была давно и прочно предназначена только для одного человека.
И Хвитсерк не преминул явиться — да как! Растолкав зевак, он ввалился в круг, обряженный в вывернутый мехом наружу козий тулуп, с выпачканным сажей лицом и почерненными зубами. Его шесть кос рассыпались по плечам, как змеи, и кое-где в них можно было заметить торчащие птичьи перья.
— Йотун! — взвизгнула мелкая девчонка, дочка скорняка.
Люди вокруг захохотали.
— Да нет, это скорее тролль! — прогудел ее отец. Очень высокий и плечистый, с пышной, полуседой уже бородой, всего пару лет как оставивший путь набегов, тот сам малость походил на выходца из Йотунхайма.
Братья сошлись в первой сшибке. Уббе был повыше и порасчетливее, Хвитсерк — ниже, но сильнее и азартнее. Сигурд не раз видел их поединки и знал, что братья очень неудобные, хоть и привычные соперники друг для друга. Сегодня, впрочем, они больше веселились и развлекали народ. По одному лишь их виду было понятно, кто должен победить, чтобы боги не прогневались, и весна настала по-настоящему. Но Хвитсерк не собирался облегчать молодому Тору задачу, так что братья с упоением гоняли друг друга, успели и прокатиться по земле, и достать противника, но окончательно взять верх Уббе никак не мог.
— Ох и силен наш подгорный тролль! — хохотал скорняк, а его дочка, опомнившись, перестала бояться и теперь громко кричала, поддерживая Уббе.
Наконец, тот сделал выпад, почти достал противника в левый бок, а когда тот стал уворачиваться, просто поставил ему подножку и повалил на землю. Не теряя времени, Уббе приставил деревянное острие к шее Хвитсерка, и тот бросил оружие и поднял руки, признавая поражение.
Поляна взорвалась радостными криками, особенно звонко пищала дочка скорняка.
— Слава Уббе, победителю подгорных троллей! Слава Уббе! Фрейя! — раздавалось то тут, то там.
Брат с довольством принимал такое внимание. Он помог подняться Хвитсерку, но примирительно обниматься с ним не спешил — уж больно тот был грязен. Наконец, вдоволь посмешив зрителей, братья покинули отведенное для поединков место, и туда поспешила другая пара бойцов.
Бьорн и Харальд Прекрасноволосый успели накинуть на себя боевое облачение и взяли острые мечи. Прожившие вместе уже больше недели, их люди успели и поссориться, и подружиться, и вместе попировать, так что теперь все они с азартом кричали и подбадривали своих предводителей.
Опять взмахнула ритуальная ветка можжевельника, и начался бой.
Сигурд с трудом проглотил комок в горле и отвернулся, чтобы не смотреть, но и без этого, от одного только лязга железа, ему было не по себе.
Неужели Бьорн все-таки решил убить Харальда на праздничном поединке?
Он так и не смог разобраться, был ли на самом деле разговор матери, Бьорна, Флоки и Хельги в ночь после приезда Харальда в Каттегат — или это все только лишь сон… Внешне Бьорн никак не выказывал неприязни к Харальду, хоть и говорил открыто о том, что ни при каких условиях не поддержит притязания Хальвдана или самого Харальда на Каттегат, буде такие появятся. Харальд же в ответ относился к Бьорну с уважением и даже прислал ему подарки, как возможному будущему родственнику. Сигурд не знал, что там на самом деле между этими двумя, но хорошо помнил: смерть Харальда на поединке не нарушит законы гостеприимства, а значит — жизнь его сейчас на руках у богов.
Время шло, удары метал о метал перемежались с чьими-то возгласами, и в какой-то момент Сигурд просто устал бояться. Бьорн и Харальд все еще были в кругу, и их поединок разительно отличался от предыдущего: дрались не юные сыновья королевы — сражались опытные воины, не раз проводившие лета и зимы в походах и не раз убивавшие своих врагов.
Бьорн был высокий и сильный, но Харальд — быстрый и гибкий, как ласка. Никто из них пока не мог взять верх, но никто и не был готов уступить.
Они обменивались быстрыми связками ударов и расходились, а дружинники обоих, не разбирая, кто свой, а кто чужой, орали, поддерживая поединщиков. Длинные руки давали Бьорну преимущество, и он колол и рубил, стараясь достать противника в ногу или в горло, но быстрее Бьорнова меча всегда успевал Харальдов щит. Тот бил реже, иногда пятился, но выпады его были точны и молниеносны — парировать или уворачиваться у Бьорна выходило с большим напряжением сил.
Наконец, Харальд подловил Бьорна, заставив сильно податься вперед, а затем со всей силы стукнул того по шлему гардой меча.
Сигурд охнул, у него от одного вида загудела голова!
Бьорн споткнулся, припал на одно колено и рукой со щитом прикрыл голосу от следующих ударов. Но Харальд не бил, он, наоборот, отошел на несколько шагов назад и стоял, потрясая оружием. В обычном бою Бьорна уже затоптали бы или добили бы без помощи, но тут он все же смог подняться и снова броситься на Харальда, но было видно, что движения у него уже не такие ловкие, а походка шаткая.
Но прошло и минуты, как Бьорн все-таки опрокинулся на спину, а Харальд прижал к его горлу меч. Люди вокруг кричали и хлопали в ладоши. Харальд помог поверженному противнику подняться, и они обнялись. Бьорн стянул шлем, и на его физиономии расплылась довольная улыбка. Несмотря на проигрыш, он был рад.
Как только поединщики вышли за огороженную колышками площадку, нареченная Фрейя поднесла им рога с пивом. Сначала победителю, а потом Бьорну. Оба выпили, похоже, после боя их мучила жажда, и все еще обнявшись, а скорее поддерживая друг друга, пошли сквозь толпу, чтобы разоблачиться. Их провожали криками и взмахами рук.
Сигурд смотрел на это их неспешное шествие с неясной тревогой. Он отчего-то не мог порадоваться тому, что брат и Харальд Прекрасноволосый так ярко почтили богов в день Фрейи. Что-то не давало ему покоя. Может быть, то чувство, когда он не знал, замышлял ли Бьорн убийство или давно отказался он этих мыслей…
Еще мрачнее он стал, натолкнувшись на полный обожания взгляд Ивара, которым тот провожал идущих к палаткам героев. Сигурд знал: брат восхищается не Бьорном.
