Take ecstasy with me

«You used to slide down the carpeted stairs Or down the banister You stuttered like a kaleidoscope 'Cause you knew too many words You used to make gingerbread houses We used to have taffy pulls...

Take ecstasy With me, baby Take ecstasy With me

You had a black snowmobile We drove out under the northern lights A vodka bottle gave you those raccoon eyes We got beat up just for holding hands...»

The Magnetic Fields - «Take Ecstasy With Me»

***

Спину лейтенанта Ревашольской Гражданской Милиции, Жана-Герона Викмара, испещряют мелкие впадинки шрамов, кратеры оспин, редкие воспаления; царапины с шершавыми сухими корочками, так странно ощущающиеся под пальцами; многочисленные родинки, из которых, соедини ты их линией, получатся самые настоящие созвездия. Тут и там — лиловые и уже желтеющие синяки, и, подхвати твоя концептуализация сию космическую метафору, они напомнят тебе целые галактики, а если его развернуть к себе, вдавливая за плечи в кровать, чтоб не норовил опять отвернуться, можно будет увидеть и чёрные дыры — вон они, там, за радужками-скоплениями Серости, притаились в его расширившихся, обезумевших зрачках… Он смотрит на тебя испуганно, будто в дуло орудия. Одновременно с этим — требовательно и жадно, словно тайно желает, чтобы чёрные дыры в его зрачках затянули твою душу прямиком в его черепную коробку и никогда больше не выпускали. Никогда, Гарри. Он бы не отрывался от тебя никогда, никогда, никогда. Жан цепляется за твою руку, и его неровные острые ногти сминают кожу так, что ты почти слышишь, как она надрывается, и отчего-то это отнюдь не приятное и весьма болезненное проявление столь же болезненной привязанности будит в тебе такие нежные, удушающие, почти как аромат цветения абрикосового дерева, чувства. Сателлит сцепляет ноги на твоей пояснице, давит ботинком куда-то в позвонок. Ещё и ударяет ногой в ребро, видимо, чтобы ты, наконец, прекратил витать в облаках, и ты смеёшься и морщишься, и уголок твоей губы дёргается, как это бывает порой, когда вот-вот заплачешь. От раздражения у Викмара ходят желваки, а на лбу выступают капельки пота. Он всегда боится, что ты уйдёшь, потому что ты часто уходишь. Подлинный космос, с какой стороны не глянь. Тебе так это нравится. — Меня пиздец как пугает эта дурь, та, что ты мне дал. Если ты меня так оставишь, я тебя возненавижу, — хрипит Жан, и рука его тянет в разные стороны узел твоего галстука, изо всех сил пытаясь ослабить эту удавку, которая бесит его одним только своим видом, — Только попробуй, сука, опять съебаться куда-то среди ночи. Я тебя не прощу. Совместными усилиями, в четыре дрожащие и периодически бьющие друг по другу руки, — от чего ваши действия похожи скорее на драку, нежели на попытку помочь друг другу с одеждой —, вы всё-таки снимаете с тебя галстук и рубашку. Ты тычешься ему в шею, втягивая носом запахи: одеколона, табака, немного пота, отдающего мускусом. Ты лижешь её, эту красивую, изящную, горячую шею, дышишь в неё жарко, целуешь с остервенением, едва ли не вгрызаешься в ключицу, за что жановы зазубрины-ногти тут же полосуют твою спину. — Да хорош молчать, блять, псина ты здоровенная. Ты слышал, что я говорю? Урою нахер, — рычит сателлит-офицер, но рука его, та, что не царапает твой чувствительный бок, вжимает тебя в эту истерзанную ключицу сильнее, как бы говоря: «Ну, мол, надкусил — теперь доедай, не пропадать же добру». От этой нелепой мысли тебе становится внезапно как-то очень уж весело, и ты смеёшься ему в плечо, бодая его носом почти любовно, а гогочущий рот твой перемазан в собственной слюне и немного, совсем немного, в его крови. Пока голоса в голове обсуждают, что ваши брачные игры и правда бывают порой подобны акту взаимного каннибализма, Викмар недовольно выругивается и отползает к спинке кровати. Кажется, ты вот-вот вновь доведёшь его до истерии. Который раз на дню? — Гарри, ёбаный тебя в рот, Дюбуа. Тебя что, уже накрыло? Раньше меня? Ты обещал, что будет плавно, но у меня пальцы коченеют, сердце стучит, и я не понимаю… Я не… Сателлит-офицер трогательно всхлипывает. Ему правда очень страшно. В отличии от некоторых, Жан не наркоман и даже не любитель. Если он что-то и пробовал в этой жизни, то только с тобой. Всегда с тобой. Ты должен был стать ему наставником. Старше, выше по званию, с природным чутьём прирождённого детектива. Ты мог бы сделать его счастливым, если бы захотел. Но ты не можешь. Не хочешь. Ведь Дора ушла, Дора ушла, Дора ушла. Что было в промежутке между «Дора ушла» и «мы трахаемся в квартире, насквозь пропитанной запахами спирта и никотина, на грязных измятых простынях, как дикие животные»? Сложно сказать, но где-то там, как раз в этом самом промежутке, сателлит-офицер Викмар начал с тобой выпивать. И по одиночке — тоже всенепременно выпивать, только не с таким энтузиазмом, как делаешь это ты. В этой же временной воронке он попробовал спиды, марихуану и пирролидон. Он ходит к психотерапевту, и иногда ему удаётся вырваться из-под гнёта твоего тлетворного влияния на месяц-другой, с маниакальной прытью удариться в спорт, снова сделаться сонным и каким-то потусторонним на своих антидепрессантах. Потом ты ловишь его под руку, когда вы идёте с работы, и гладишь краснеющие костяшки пальцев, и говоришь ему что-нибудь красивое, прямо на ухо, и Жан краснеет, как девчонка, и семя безумия снова кочует от тебя — к нему, воздушно-капельным путём, через слюну и прочие телесные жидкости… Каждый раз вы оба жалеете об этом и ненавидите себя (будучи не в силах, однако, истинно ненавидеть друг друга), но хотите повторения данного кордебалета неистово и нещадно. В такие моменты Викмар напрочь забывает про таблетки и зал, и жалуется на боль в пояснице, и до самой верхней пуговицы застёгивает рубашку, больше не задирает рукавов, становится комком из в секунду вспыхивающего раздражения… А потом всё повторяется сызнова. Прямо как сейчас.

***

Около получаса назад ты проявил чудеса дипломатического искусства и уговорил его вместе принять экстази, а потом достал из кармана зиплок и высыпал в ладонь две крошечные голубые звёздочки, точно вырванные из неба над Ревашолем и спрессованные в химическую пыль. Одна для тебя. Одна для него. Свою ты сразу же проглотил, а потом сел перед ним на колени, как будто собираясь делать предложение. Жан недоверчиво смотрел на тебя сверху вниз, его губы дрожали, отстукивала мгновения до пришествия распаляющейся в груди тревоги жилка на виске. — Открой рот, сателлит-офицер, — шептал ты, и голос твой звучал так мягко и обволакивающе, что даже Электрохимия в голове удивлённо присвистнул: «Ты что, всё это время умел говорить вот так»? — Если ты напиздел, что это действительно того стоит… Викмар судорожно выдохнул, стискивая пальцами угол кровати, и отвернулся. Где-то там, в его подсознании, очередная битва. Секунда, две, три, может, всего их было пятнадцать, и он снова её проиграл. Тебе. И, конечно, опасливо медленно открыл рот. Победители всегда правы. Разворуй его города, изнасилуй его женщин. Да что уж там, женщин. Выпотроши его нутро, изувечь его душу, напои его ядом. Задержав дыхание, ты опустил таблетку прямо на его влажный, подрагивающий язык — аккуратно, почти благоговейно, словно это причастие. Твои пальцы коснулись его нижней губы, — ты чувствуешь, какая она горячая, точно внутри у него уже заходится пожар. — Не бойся, — ты снова проговорил это так ласково и приторно-сладко, что глаза его сразу сделались стеклянными, и мужчина, видно, смирился со своей участью, — Всё будет хорошо. Это очень приятно. В тот момент ты потянулся к нему, запуская пальцы в короткие волоски на затылке, и поцеловал так, будто это было в последний раз. Ты толкал горькую таблетку языком в его рот, глубже, глубже, пока она не растворилась окончательно в вашей перемешавшейся слюне. Вкус — отдающий металлом, как кровь. Или как дуло пистолета, если знать его вкус. Ты знаешь.

***

После этого вы одичало барахтались в кровати, целуя и кусая друг друга, некоторое время. Жан весь извёлся, ожидая, когда экстази подействует, и ты не торопил события, не желая испортить такой момент своим нетерпением. Твой сателлит, однако, куда менее романтик, чем ты (Боже, и это ты называешь романтикой? Тереться друг о друга и болтать ни о чём под наркотой?), и разбавлять ваше потрясающее времяпровождение разговорами ему, мягко говоря, не хотелось. В какой момент вы перестали говорить о чём-то помимо работы и ёбли? Раньше ты делился с этим человеком решительно всем, знал о нём абсолютно всё, и память у вас тоже была одна на двоих, совместная: вы вместе смотрели одни и те же психоделические сны, вместе страдали мигренью, вместе тосковали об утратах. Чем хуже становилось лейтенанту Викмару, тем меньше он говорил, и ещё меньше, должно быть, желал выслушивать твоё нытьё. «Всё одно да потому, Гарри», — ощетинивался он, стоило тебе упомянуть её имя, издать гортанью хоть один звук, смутно напоминающий «Д», — «не отвлекайся и заткнись, просто заткнись, заткнись». Может, вы просто настолько близки, что вам уже не требуются слова? Ты не знаешь, что об этом предположении подумал бы твой сателлит. Ты не ведаешь, почему он способен говорить и даже жаловаться тебе на физические проявления своей депрессии, но напрочь перестал упоминать всё, относящееся к содержимому его головы. Что у него там? Почему-то тебе кажется, что внутри жановой черепной коробки — густая, затхлая чернота, и много-много лестниц… Ты уж было начал погружаться во все эти тревожные размышления, и среди них нащупал вдруг какую-то мысль, очень важную, очень страшную, до хтонического ужасающую мысль, но твоя эмпатия разыграла сегодня совершенно провальную партию, и вот ты уже сосредотачиваешь внимание на россыпи родинок на его плече, на часто вздымающейся мускулистой груди… Да, вы лишь слишком хорошо понимаете друг друга, вы выше этого идиотского словесного общения. Ты и твой сателлит-офицер — телепаты, понимаете друг друга без лишней болтовни. Определённо. Зачем ему скрывать что-то от своего лучшего и единственного товарища? Он бы не стал. С ним всё зашибись, потому что у него есть ты, да ведь? Экстази начинает проявлять себя через двадцать-сорок минут после приёма. Кажется, за это время Викмар успел тысячу раз передумать, и теперь ему хочется тебя изувечить. — Меня кроет, Гарри. Гарри? Ты и сам это чувствуешь. Свет маленькой лампы, стоящей на прикроватной тумбе, сделался ярче. Челюсть сжимается непроизвольно, покалывает кончики пальцев, мурашки снуют сверху вниз — от загривка и к пояснице. Звуки кажутся объёмными, будто бы ты впитываешь их всем телом. Будто бы гул собственной крови в ушах пропускает их, подобно фильтру, делая их чище, лучше, приятнее. Встревоженный голос твоего сателлита — сладкая какофония гласных и согласных, срывающаяся с его дрожащих губ. Жана уже не слушается язык. — Г-г-г-гарри… — вот, что выходит из его рта. Ну же, давай. Успокой его. Увлеки. Как всегда. В конце концов, ему всегда нравится то, что между вами происходит, даже если от последствий он отходит неделями, если не месяцами. Примерно на сороковой минуте попавший в кровь MDMA запускает процесс массивного выброса серотонина, дофамина и норадреналина. Ты вновь целуешь его, и он, уже заждавшийся, отвечает жадно, будто и впрямь надеясь получить твою душу, высосав её через рот, вместе с углекислым газом из твоих лёгких. Ты чувствуешь горечь на его нёбе, на дёснах, на зубах. Слюна течёт у тебя по подбородку — густая и липкая, путается в бороде. Наверное, здоровый человек смотрел бы на вас с отвращением, но тебе кажется, что прямо сейчас вы продуцируете искусство. Неизвестно, согласился бы с этим лейтенант Викмар, но брезгливости к сложившейся ситуации он отнюдь не питает. Уж это ты знаешь наверняка. Ты вдавливаешь его в матрас, коленом раздвигаешь бёдра. Его кожа пламенеет. Ты ощущаешь это даже через ткань брюк — этот жар, который так хочется объять всем телом. Пальцы твои скользят по его рёбрам, и каждое прикосновение — как удар тока. Кожа под ладонями будто покрыта тончайшей плёнкой электричества. Ты чувствуешь каждую пору, каждую волосинку, каждую каплю пота, что выступает и сразу впитывается в твои ладони. Тебе это нравится. Тебе так это нравится. Ты заворожённо всматриваешься в его серые глаза, и тебе кажется, будто это полная луна и её отражение в воде. Вы допрыгнули до самой луны, лейтенант-ефрейтор. Может, попробовать её на вкус? Какую из: левую или правую? Ты целуешь Жана в уголок глаза, сцеловывая солёные слёзы. Он нервно смеётся, и ты жмёшься к нему, ближе, ближе, как можно ближе. — Ощущения обостряются. Скоро станет очень хорошо. Ты чувствуешь? Твои пальцы беспорядочно гладят его тело везде, куда только можно дотянуться. Ты пытаешься расстегнуть на нём ремень. Стоило сделать это несколько раньше, до того, как вас повело, но ты и так справляешься. Викмар выгибается дугой, когда ты, сладив с этими злоебучими брюками наконец, обхватываешь его эрекцию через ткань боксёров. У него шокированный, бесноватый, рассеянный взгляд. Он ничего не отвечает: только стонет, притянув тебя к своей шее. — Значит, чувствуешь… Волна поднимается выше, выше, выше. И вот она обволакивает тебя. Твой слух отчётливо улавливает шум волн. Впереди, лейтенант-ефрейтор, вас ожидает цунами. Всё становится таким приятным на ощупь. Удивительно мягким и бархатным кажется обыкновенное хлопковое бельё, которого ты касаешься, и какое-то абсолютно немыслимое возбуждение ты испытываешь от осознания того факта, что Жан сейчас твёрдый, как камень, а плоть его пульсирует, когда он требовательно толкается в твою руку и что-то остервенело мычит, будучи не в состоянии себя контролировать. Дело не только в экстази. Он всегда так быстро возбуждается, стоит вам очутиться в одной кровати. Твою самооценку это возводит на незримый за перистыми облаками пьедестал. Ты оставляешь на его мертвенно-бледной коже тысячи новых галактик, сминая её губами и посасывая, — ты знаешь, как делать это так, чтобы россыпь гематом алела долгие недели, и, с учётом постоянного авитаминоза и медленного метаболизма истерзанного жизнью лейтенанта Викмара, даже месяцы. Когда ты успел раздеть его догола? А когда — себя? Порой в твоей памяти образуются проплешины, будто бы она — древнее, всеми забытое пальто, что поклевала кровожадная моль. Поймав себя на очередном таком провале, ты надеешься, что однажды напрочь забудешь всё. И себя. Особенно себя. Интересно, если продолжать марафон психотропных веществ, не сбавляя ходу, это реализуемо? Ты подумаешь об этом потом, на отходняках. В эту секунду ты его любишь, любишь, любишь, и ничего более не имеет значения. Ты любишь этого человека бесконечно, и твоё сердце, с трудом гоняющее кровь по холестерином изъеденным сосудам, от этого болит, чуть ли не лопается. Сейчас ты любишь весь мир, ты обнял бы его своими могучими руками целиком. Ты согласен подарить немного любви даже себе, потому что во рту у тебя сделалось сухо и жарко, потому что пальцы дрожат, потому что время сжимается и растягивается, и где-то там, за твоей спиной, стоят улыбающиеся ангелы. Они говорят, что ты всё делаешь правильно, единственно верно. Человек — властное существо, проявляющее любовь через потребность кем-нибудь овладеть. Овладей же. Жан стонет тебе в рот — звук влажный, рваный, будто его душат. Ты не знаешь, где кончается твой вдох и начинается его выдох. Его руки вцепляются в твои волосы и оттягивают, едва не выдирая клоки. Ты подготавливаешь его не слишком-то аккуратно, и смазки, наверное, было мало; он ничего не скажет, потому что сателлит-офицеру неведом инстинкт самосохранения, когда ты так дышишь ему на ухо, но он кусает тебя за плечо и царапает с особым усердием; боль чудовищная, и тебе хочется взвыть. Может, ты и правда завываешь, как раненое животное, но невозможно сказать это наверняка: настоящие звуки и слуховые галлюцинации смешиваются. Расплывчатые очертания реальности делают её куда проще, куда интересней, — именно за это ты так сильно любишь джанк. Тебя в некоторой степени умиляет присутствие твоих голосов, что нашёптывают тебе в уши разнокалиберный ласковый бред в адрес лейтенанта Викмара. Им тоже очень нравится трахаться с сателлит-офицером. Как приятно, когда их заглушает гул собственного сердца, когда их затмевают его стоны… Ты отрываешься на секунду — лишь чтобы вдохнуть. Его губы — распухшие, красные, блестящие от слюны и крови (кажется, это ваше совместное хобби, изрывать друг друга в клочья в перерывах между опознаваниями никому не нужных трупов). Глаза — два чёрных колодца. Лунное затмение. — Давай, подонок, — хрипит он, и голос лейтенанта дрожит, как струна, по которой ударили молотком, — Быстрее уже… Ты снова переворачиваешь Жана на живот, и он безмолвно облокачивается на спинку кровати. Костяшки его пальцев белеют от напряжения. Каждый шрам — это крест. Каждая родинка — это звезда. Ты целуешь их все, по порядку, и твоё очередное промедление злит его, а ведь тебе так нравится полюбоваться его крепкой, поджарой фигурой. Да и куда вам спешить? Зачем? Минуты всё равно притворились часами, и понятие времени исчезло в небытии. А потом сателлит-офицер подаёт было голос, но тут же застывает, не дыша... …потому что ты прикусываешь мочку его уха и входишь одним движением — медленно, до упора. Твоя громоздкая горячая рука с силой сжимает его бок, пальцем ты любовно наглаживаешь выступающую тазовую кость. Тебя безумно заводит этот колючий изгиб. Он утробно рычит, давит звук плотно сжатыми губами, и практически сразу подаётся бёдрами назад, насаживаясь на тебя глубже. Дело не в том, что ему не больно, нет. Скорее в том, что Жан сознательно выбирает её, эту боль, чтобы почувствовать хоть что-то, насытиться хоть чем-то, слиться с тобой в единое целое хотя бы в сплочённости вашего страдания. Ты тоже мазохист, но даже тебе, больному ублюдку, неведомо, как его тело выдерживает все эти перегрузки: отсутствие сна, хроническая бессонница и явное недоедание, смешение психотропов с алкоголем и ваш воистину чудовищный секс. И ты сам. Конечно же, ещё в этом списке присутствуешь ты сам. Викмар шипит, и, дотянувшись до твоей руки, требовательно тянет, поэтому ты начинаешь двигаться. Медленно. Потом быстрее. Перед твоими глазами плещутся фракталы и разноцветные пятна, такие красивые, что ты не в силах даже на мгновение закрыть глаза, не желая упускать это великолепие красок. Каждый толчок — это новый виток спирали, новая причудливая вязь, возникшая в воздухе. Ты видишь, как его прекрасная спина покрывается потом, как блестящие капли стекают вдоль позвоночника. В упоении ты вдыхаешь запах его кожи и слизываешь их, эти солёные капли; в какой-то момент тебе кажется, что кожа сателлит-офицера становится прозрачной, что под ней плещется причудливый мерцающий свет. Ты наклоняешься, прижимаешься грудью к его спине, и шепчешь прямо в покрасневшее жаново ухо: — Я люблю тебя. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя. — Я люблю… Позже ты не вспомнишь, сколько раз ты повторил это. На самом деле, ты даже не знаешь, что ты пытаешься вложить в эти слова, но сейчас тебе кажется, словно от сателлит-офицера исходит звон, и ты зачарованно впитываешь этот звон, впитываешь его звон всем телом. Он ничего не говорит, только хрипит, шумно и яростно дышит, сжимает руки в кулаки… До того, что именно ты там вышёптываешь ему в ухо, водя языком по ушной раковине, лейтенанту Викмару сейчас и вовсе дела нет: он тоже, наверное, видит перед глазами одни лишь умилительные разноцветные пятна, а слышит вместо твоих слов стук собственного сердца, шлепки тела о тело и светомузыку… Когда вы оба уже на пределе, ты опускаешь руку ему на член. Кожа на головке — тоньше бумаги, ярко-розовая, блестящая от предэякулята. На очередном толчке ты проводишь большим пальцем по уздечке, и Жан вздрагивает так, будто ты вонзил ему нож в позвоночник. Он кончает первым, с глухим сдавленным стоном. Сперма выстреливает тебе в ладонь, горячая и густая. Ты следуешь за ним, и у тебя перед глазами вспыхивают фейерверки, а в ушах стоит гулкий стук собственного сердца и неясный, всепоглощающий шум, словно где-то далеко отстукивает гонг. Ты изливаешься глубоко внутри него. И повторяешь, еле дыша: — Я люблю тебя. Какая-то часть тебя желала бы, чтобы он тоже это произнёс. Тебе очень нравится, когда тебя любят. Но ты ни за что не станешь этого требовать, не решишься, не сможешь. Ты можешь только молча желать, ибо ты знаешь, как и чем заканчиваются подобного рода мольбы. Вы валитесь рядом, и ты сжимаешь его в объятьях. Он мелко дрожит, взирая на тебя невидящими глазами. Тебя потряхивает не меньше. Времени всё ещё не существует. Есть только вы, вы двоё. Ленная, сладкая истома обволакивает твоё тело, и мыслительные процессы замирают в голове, становятся вялотекущими и незначительными. Мышцы чуть пульсируют, и веки сами собой норовят закрыться. Безмолвие голосов, лёгкость, наступающая после разрядки, и горячее тело рядом — это очень, очень приятно… Надо почаще приносить ему экстази. Твоему напарнику такое идёт, в некоем извращённом смысле. Тебе хочется, чтобы он разделял с тобой эту лёгкость и восторг психоделической фантасмагории, приходящей с наркотиками. Ему полезно сбросить лишнее напряжение. Вы лежите так долго, бесконечно долго. Ты успеваешь успокоиться, отдышаться и немного прийти в себя, но Жану, кажется, нужно больше времени, чтобы оправиться. Изнутри твою голову начинает подтачивать чувство вины за всё произошедшее, и ты особенно нежно ведешь рукой по его волосам, с подлинной лаской целуешь его куда-то в лоб, надеясь, что ему тоже, как и тебе, было хорошо (насколько вам двоим может быть хорошо в принципе). Викмар совсем обмякает, уткнувшись лицом тебе в грудь, и ты даже подумываешь, что он, может быть, наконец-то поспит. Потом Жан отстраняется и садится на кровати, посмотрев на тебя своим странным, тем самым потусторонним взглядом мертвенно-серых глаз. И улыбается, как улыбаются висельники, кривоватой ухмылкой на бок. Внутри тебя всё холодеет в одно мгновение. Тихим, хриплым голосом, лейтенант наконец запоздало отвечает на вереницы твоих признаний, прозвучавшие ещё давным-давно. — Нет, Гарри. Нет. Вы молча смотрите друг на друга, и ты не можешь вдохнуть. — Пойду покурю, — Неожиданно дополняет он, вставая с кровати. Жан натягивает на себя домашние брюки и выходит на балкон. Ты смотришь, как в темноте мерцает огонёк его сигареты, и просто не можешь туда не смотреть. Он давно отвернулся от тебя, но кожей ты всё ещё ощущаешь его взгляд, и жёсткие волоски на твоих руках встают дыбом, а в горле формируется ком. Может быть, это всё происходит не наяву? Может быть, ты всё ещё где-то там, в наркотическом бреду, совсем один. Тебе так одиноко, словно бы ты и правда один. Может быть, это не твой сателлит-офицер, а его доппельгангер? Ты постепенно трезвеешь, и тебя снова распирает от сотни болезненных размышлений. Они всегда приходят, когда ты трезв. В эту секунду ты чудовищно трезв. Лейтенант Викмар тушит сигарету о костяшки пальцев, с усилием сминая бычок о свою руку, что он вытянул перед собой с каким-то хрупким изяществом, и его силуэт окончательно смешивается с ночной тьмой. Ты не знаешь этого человека, стоящего на балконе. Закатное небо за его спиной — лиловое и немного желтеющее по краям.