Ночь с ним

      Этот взгляд, полный укора. Леди Элизабет стоит, босоногая, обняв себя поперёк одной рукой, вцепившись пальцами в другую и смотрит, смотрит. Даже Себастьяну, усердно изображающему из себя держатель для трости, немного неловко.       Сиэлю, кажется, абсолютно все равно.       Малолетний франт крутится у зеркала, всë пытаясь понять, подходит цилиндр к его костюму или нет. Для вида. Себастьян знает: Сиэль неглупый и сам всë прекрасно понимает. Цилиндр здесь совсем не к месту.       Честно говоря, Себастьян думает, что это перебор. Сиэль и без того не выказывает особой любви к жене (ладно, этой любви попросту нет), а сейчас просто кричит об этом, потому что       он идёт гулять без неё.       Себастьян хорошо знает, что у людей принято супружеским парам появляться на публике вместе, однако Сиэль этим неписанным правилом пренебрегает, поэтому они пойдут смотреть «Дома вдовцов», а потом поужинают в ресторане.       Они — Сиэль и Себастьян.       Себастьян, конечно, нисколько не против, ему нравится проводить время с Сиэлем, но всë же он беспокоится о его репутации. Вы понимаете.       — Когда ты вернёшься? скажи хотя бы примерно, — просит леди Элизабет. Её некогда звонкий голос теперь звучит спокойнее, суше, холоднее. Живости мало. Она скучает здесь, чахнет, и Себастьян это знает.       С одной стороны, её даже жаль — жалко же неразумное существо, бьющееся головой о стекло, которое даже не видит! С другой — Себастьян её не понимает и она его раздражает. Сотни лет он наблюдал, как человеческие самки в её положении плели интриги, точили когти, находили утешение в деньгах, власти или объятиях любовников. Они боролись. Эта — сидит на месте, увядая, словно ждёт, что произойдёт какое-то чудо: появится принц на белом коне или Иисус вновь придёт на эту грешную бренную землю.       Её пассивность оскорбительна для его утончённой демонической натуры.       — М-м, не знаю, — Сиэль снимает цилиндр, передаёт его Себастьяну и аккуратно пальчиками поправляет повязку на глазу. — Зависит от того, насколько успешными будут переговорами.       Сиэль ужасающий лжец. Пока леди Элизабет думает, что он заключает сделку с какой-нибудь компанией, и надеется на его успех, её муженёк развлекается со своим дворецким.       Умора.       Леди Элизабет опускает глаза, свой скучный, овечий взгляд. Сиэль кокетливо улыбается своему отражению — но это действие на долю секунды. Исключительно для подпитки своего самодовольства, которым он так и лучится.       Наверняка думает, что сегодня он выглядит чудесно, и Себастьян в этом вопросе с ним полностью согласен. На Сиэле — элегантный чёрный смокинг, белая, хрустящая крахмалом рубашка на жемчужных пуговицах, жилет, тщательно отутюженные Себастьяном брюки и начищенные до блеска туфли. Пепельно-синие волосы взъерошены в нечто несколько авангардное — Себастьян постарался (он видел такую причёску в одном из журналов в ателье Хопкинс, пока мисс Нина издевалась… точнее, снимала с Сиэля мерки; он не очень жалует эти чрезвычайно смелые нововведения, но подумал, что Сиэлю бы понравилось — не прогадал).       Его губы нежно-красные. Всего десять минут назад Себастьян лично держал его подбородок меж пальцев, водил помадой по мягкой, грешной плоти, а Сиэль сидел с доверчиво закрытыми глазами, подставляя ему лицо. Сиэль смотрит на него из-под сени длинных пушистых ресниц. Себастьян вспоминает поцелуи на своей шее.       Сиэль улыбается ему. Он стоит к леди Элизабет спиной, и она ничего не видит.       Впрочем, ей не нужно это видеть. Это знание бесполезно и принесёт ей ничего хорошего.       — Не жди меня, Элизабет, — бросает Сиэль через плечо, и его голос такой певучий, такой сладкий и лёгкий. Себастьян чувствует: Сиэль очень рад, что они идут гулять. — Как только захочешь спать, сразу ложись.       — Угу…       Сиэль накидывает на плечи своё серое пальто с тëмно-красными и тёмно-зелёными прожилками, образующими клеточки, с меховой отделкой. Себастьян хочет его отругать, потому что на улице девятое декабря, минус пять градусов, холодно, а Сиэль собирается идти в пальто на распашку, даже не засунув руки в рукава, но передумывает. Сиэль слишком мило улыбается.       …От переохлаждения его свалят простуда и обострившаяся на этой почве астма. Себастьян будет его выхаживать: класть грелку в ноги, температуру мерять, менять компрессы на лоб, растирать эвкалиптовым маслом грудь, поить его куриным бульоном с ложки, слушать его бессвязный лихорадочный бред. А ещё ему будет позволительно лежать рядом с ним на кровати на правах бедного и уставшего дворецкого, который суетится день и ночь.       Вполне приятно, за исключением того, что Сиэль будет болен, но примерно через неделю он опять встанет на ноги.       Карета ждёт у подъезда. Себастьян первым делом запускает внутрь Сиэля, потом садится сам, стучит костяшками пальцев дважды по крыше изнутри. Кучер трогает.       Сиэль тут же склоняет голову ему на плечо. Длинные ресницы в туши лежат на бледных щеках. Себастьян молча смотрит на него.       Он так и лучится счастьем. Беззаботная улыбка таится в уголках его губ, где ещё прячется поцелуй, который даже Себастьян не всегда может легко поймать.       — Я уже начал думать, что она меня не выпустит, — Сиэль бормочет, и его голос отдаётся лёгким гулом сквозь Себастьяна. Резонанс. — Ну, знаешь, эти женские штучки. Закатит истерику, попытается надавить на жалость и всë такое.       Раньше леди Элизабет это практиковала. Потом то ли поумнела, то ли поняла, что на Сиэля не действуют эти картинные умилительные слëзы, и перестала.       Себастьян хмыкает.       — Ты бы все равно нашёл способ сбежать.       Точнее, Сиэль бы свалил эту задачу на Себастьяна и сидел красивый.       — Ха-ха, да…       Себастьян кладёт руку на ляжку Сиэля и чуть сжимает её. Мягко. Сиэль худенький, но некоторые части его тела мягкие, не твёрдые и костлявые. Пресловутые ляжки, к примеру, животик, грудка.       — Не приставай, — Сиэль слабо отмахивается, но все равно улыбается. Себастьян, вдохновлённый реакцией, чмокает его в скулу и проводит языком до самой глазницы, оставляя мокрую дорожку. Сиэль коротко и недовольно мычит. — Я серьёзно, перестань.       — Почему?       Однажды они занимались любовью в карете, и это было потрясающе. Сиэль был так возбуждён и одновременно встревожен, что кучер услышит какие-нибудь не благочестивые звуки (маловероятно, поскольку Сиэль стонет очень тихо независимо от того, в спальне они или где-то ещё). Себастьян бы хотел повторить.       — Пока не хочется.       — М-м…       Не хочется ему, видите ли. Себастьян шлëпает его по ляжке раскрытой ладонью — не больно, но достаточно звонко, и Сиэль пинает его в голень острым носком туфли.       Себастьян понимает намёк и убирает руку.       Сиэль зевает в ладонь. Они ещё даже в театр не доехали, а он уже устал.       — Знаешь, тебе бы тоже не мешало принарядиться, — бормочет.       — Это намёк?       — В какой-то мере.       Фрак дворецкого сменяется на фрак, похожий на тот, который на Сиэле. Как удобно быть демоном. Сиэль довольно хихикает, и у Себастьяна есть ощущение, что Сиэль просто хотел временно навесить на него клеймо шута.       Хотя ладно, Себастьян сам охотно развлекает своего господина.       Шуршание. Тихий смех. Хрупкие руки Сиэля нежно обвиваются вокруг его шеи. Мягкие губы Сиэля нежно жмутся к его губам.       Умный мужчина не пользуется помадой. Умный мужчина находит женщину, которая ею пользуется, и целует её при каждом удобном случае. Сиэль не женщина, но Себастьян считает эту мысль неизвестного ему авторства верной.       — Хочу тебя укусить.       — Ты животное.       Сиэль шлëпает Себастьяна по плечу. Что ж, он прав, прав как всегда, но что Себастьян может поделать, если соблазн так велик? Эта хрупкая шейка, похожая на фарфоровую вазу; Себастьян не может её ломать, ни в коем случае, но может кусать — и ему отказывают в этом удовольствии.       Обидно.       Вместо этого он просто целует его под ухом, пока его руки спускаются вниз, и он дëргает зад Сиэля на себя. Придвигает поближе. Сиэль томно вздыхает и шаловливо ëрзает бёдрами.       Ненасытный, порочный мальчишка. Себастьян нежно тянет зубами мочку его уха, играется с его серьгой языком. Металл приятно холодит рот.       Это белое золото. У Сиэля много таких украшений — из белого золота. Сейчас в его ушах очаровательные серёжки в виде четырёхконечных звёзд.       Карета внезапно останавливается, и Сиэль, который в этот момент, кажется, хотел поцеловать Себастьяна, пищит котёнком, когда его внезапно откидывает назад. Себастьян ловит его, крепко, хищно вцепившись руками в его спину. Мало ли. Люди — создания хрупкие, они должны беречь свой позвоночник.       Сиэль смущённо улыбается и бормочет:       — Спасибо.       Себастьян ласково фыркает и чмокает его в нос. Ноги Сиэля уютно и тяжело лежат на его плечах.       Сиэль нежно целует его в щеку, и Себастьян аккуратно вытирает нежно-красный след носовым платком, потому что мужчине неприлично показываться публике с отпечатком губ на лице.       Сиэль дуется.       — Мог бы и оставить.       — Тогда все единогласно заявят, что твой дворецкий — бесстыдник.       Это с вероятностью почти сто процентов. Дворецкий должен быть верен своему хозяину и не имеет права не то что завести роман с какой-нибудь девицей, даже жениться без позволения не может.       Сиэль, конечно, знает, что Себастьян от него ни на шаг не отойдёт. Демоны существа преданные, любопытные. Чем длиннее контракт, тем сильнее желание остаться подольше.       (честно говоря, Себастьян бы хотел, чтобы Сиэль перестал искать убийц своих родителей; Сиэль, кажется, тоже: сейчас расследование течёт вяло, медленно, и редко когда они работают по-настоящему, лишь создают видимость, увиливают от условий)       Из кареты выходят таинственный, никому неизвестный господин и граф Фантомхайв с ним под руку.       Это просто смешно. Себастьян часто ловит себя на мысли, что люди довольно глупые. Если сменить причёску и одежду, они почему-то начинают думать, что перед ними другой человек.       Например, леди Браун.       Несносная кокетка, завсегдатай любых балов и суаре, всë ещё сидящая в девицах — ей уже двадцать четыре, а она никак не выйдет замуж.       Леди Браун, несмотря на свою фамилию одетая в шёлковое клюквенное платье, крепко вцепляется в свободную руку Сиэля и глядит на него жадным и любопытным взглядом.       Себастьян видит, как на долю секунды лицо Сиэля перекашивает гримаса отвращения, и его собственные пальцы рефлекторно сжимаются в кулак.       Кто, как не Себастьян, знает, что Сиэль терпеть не может, когда к нему подходят справа, а ещё больше не любит, когда его резко хватают и нет никаких невербальных оповещений о физическом контакте? Себастьяна он ещё готов потерпеть, а остальных — нет.       Леди Браун здоровается с ним сладкоголосым соловьëм, но не так, как в своё время леди Элизабет. У Себастьяна давно сложилось мнение, что женщины в большинстве случаев только после замужества теряют эту дурацкую манию говорить в нежно-певучей манере.       Она спрашивает, что это за таинственный господин, который его сопровождает. Сиэль нервно косится на Себастьяна и затем       начинает вдохновенно врать.       Себастьян мгновенно превращается в некоего Джеймса Блэквуда из Шотландии, который его новый деловой партнёр, а не его дворецкий. Они просто решили узнать немного получше, ха-ха! И знаете, леди Браун, искусство так сближает. Вдобавок это премьера, и Сиэлю бы очень хотелось, чтобы его дорогой друг из далёкого края вереска и виски узрел английский театр.       Внезапно леди Браун кокетливо прикусывает пухлую нижнюю губу и пытается прильнуть к плечу Себастьяна, как это часто делает Сиэль.       Себастьян невозмутимо улыбается.       — Извините, я женат, — и указывает на свою левую руку в белой велюровой перчатке.       Сиэль смотрит на него, и его глаза раскрыты чуть шире обычного. Хотя бы потому, что Себастьян показывает не на теоретическое расположение обручального кольца, а на печать их контракта.       Глаза леди Браун, блестящие и хитрые, чуть сужаются, красные губы изгибаются. Кажется, эта мадам прознала все прелести приносить в высший свет слухи, как почту. Себастьян думает, что он дурак. Сиэль молча смотрит на него, и Себастьян не уверен, что он о чëм-то думает.       — Женаты? Как жаль, — её голос тянется липкой патокой, гадкой приторной глазурью на меду, посыпанном сахарной пудрой. Всë такое сладкое, гадкое, что приводит нервы в зубах в исступление и болезненно-остро сводит челюсти. — Такой джентельмен, а уже занят…       …       Ну, в какой-то мере. Так-то Себастьян свободен, но предпочитает сидеть в ногах Сиэля (точнее, между его ног).       Леди Браун уходит. Лицо Сиэля нечитаемо.       — Что? — Себастьян чуть склоняет голову набок. Пусть он и живёт среди людей достаточно долго, считывать мысли Сиэля с его лица всë ещё довольно проблематично.       — Ты рассматриваешь его как брак? — спрашивает тихо.       Себастьян понимает, о чëм он говорит. О контракте.       Задумывается.       — Брак? Не сказал бы. Брак расторгнуть сложно, но можно, а контракт — нет. Печать, в отличие от обручального кольца, снять не получится.       Сиэль принадлежит ему, и метка на его правом, отливающем фиалкой глазу тому доказательство.       — Это не совсем ответ на мой вопрос.       Себастьян наклоняется и что-то шепчет Сиэлю на ухо, прикрыв рот рукой. Сиэль вскидывает брови.       — Постыдился бы.       — Здесь нечего стыдиться, — Себастьян усмехается. Сиэль отмахивается, смущённый, и отворачивается.       Вестибюль театра гудит потревоженным осиным гнездом. Томные дамы лениво обманывают веерами и сплетничают между собой, хихикают исподтишка. Солидные господа — от молодых усатых офицеров до престарелых аристократов с перстнями на крючковатых пальцах либо курят трубки, либо заигрывают со своими спутницами.       Те, кто замечают Сиэля, спешат поздороваться с ним. Те, кому около двадцати, заискивают или спрашивают, с кем это он пришёл. Те, кому больше пятидесяти, упрекают его в том, что почти не появляется на людях, что не есть хорошо. Себастьян слушает это с аккуратно выверенным вежливым выражением лица и думает, что было бы здорово всех убить.       Во-первых, Себастьян поест. Во-вторых, Сиэлю не придётся слушать все эти завуалированные гадости в свой адрес и нервно отшучиваться. Он же не виноват, что он не хочет общаться с теми, кто ему не нравится, верно?       Себастьян вдыхает мешанину ароматов — разнообразные духи, сигары и стиральный порошок — поглубже.       Это чудесное лёгкое возбуждение перед спектаклем — «Дома вдовцов» впервые ставится на сцене и всем любопытно. Они устраиваются в ложе повыше — не слишком близко к сцене, чтобы привлекать много внимания, но достаточно высоко, чтобы видеть всё как на ладони. Сиэль скрещивает ноги и опирается локтем на подлокотник, подперев щеку кулачком.       В полумраке рука Себастьяна лениво скользит по бедру Сиэля. Сиэль переводит взгляд на него.       — Что такое?       Себастьян полуулыбается.       — Любовь?       Сиэль поднимает указательный палец и жмёт его к губам Себастьяна. Себастьян целует его.       — Тихо.       — Да ладно тебе. Здесь такой гам, что никто ничего не слышит.       — Осторожность никогда не помешает.       Свет гаснет окончательно, и занавес поднимается. На сцену выходит актёр в чёрном фраке, и Сиэль отвлекается на спектакль. Себастьян вздыхает: его скромную персону обделили вниманием, но решает мужественно терпеть это лишение. Хотя бы потому, что Сиэль любит искусство: это существо не может жить без эстетически привлекательных для него сочетаний букв, звуков или цветов. Точнее, без книг, музыки и картин.       Сиэль смотрит на сцену, пока Себастьян смотрит на Сиэля. Его нежно-красные губы маняще приоткрыты, глаза блестят, и он смотрит так жадно, так увлечённо.       Себастьяну тоскливо и скучно. Пьеса, на его взгляд, странновата. Роман между главным героем и дочерью бизнесмена течёт так быстро, что они женятся в конце первого акта, хотя обычно людям нравится, когда свадьба в конце произведения, после того, как любовники настрадаются и пройдут «испытание любовью».       В антракте они идут в буфет.       Сиэль долго и придирчиво выбирает что бы ему съесть. Себастьян лениво наблюдает за ним, скучающе поглядывает на пирожные за витринами — далёкое завитринье, полное вальяжных сладких развалин и изящный дворцов из бисквита и крема.       Журчит крошечный искусственный фонтанчик.       — Что-то мне ничего не нравится, — Сиэль бормочет. — Какое-то всë некрасивое и выглядит невкусно.       — А мои пирожные? — Себастьян дразняще спрашивает.       — А твои пирожные я готов есть каждый день. Хотя я и так ем их каждый день… Неважно. Ты что-нибудь хочешь?       — Нет.       — Тогда пойдём.       Они возвращаются в ложу. Себастьян приобнимает его за талию. Сиэль чуть улыбается и прикрывает глаза.       — Люблю так сидеть.       — Почему?       — Уютно.       Себастьян каждый раз это спрашивает и всегда получает одинаковый ответ. Сиэлю уютно осенними вечерами у камина с книгой в руках и под клетчатым пледом и с Себастьяном под боком; уютно зимними ночами читать газету под мерное щëлканье спиц; уютно в саду в беседке, когда они сидят бок о бок среди тяжёлых розовых кустов; уютно, когда он может закинуть свои усталые, худые ноги на колени Себастьяна; уютно, когда он может положить голову ему на плечо; уютно, когда они сидят в лодке, и Себастьян гребёт, а Сиэль сидит, опустив руку в воду и лениво болтая ею; уютно, когда он, простуженный, измученный и оттого капризный, зарывается носом в его плечо, и дыхание его горячее и прерывистое, и лоб разгоряченный, и он пытается найти в чужом теле хоть каплю благодатной прохлады; уютно, когда они завтракают: Сиэль ест, а Себастьян сидит и смотрит, подперев подбородок ладонью, ибо ему нравится смотреть, как Сиэль кусает, жуëт, глотает; уютно, когда они лежат в постели, взмокшие, усталые и довольные, и таких моментов много, много, все разом не упомнить.       Люди собираются в зале, рассаживаются по креслам, обитым бархатом. С минуты на минуту начнётся второй акт, и Себастьян отпускает талию Сиэля, ибо его рука должна находиться при нём и в более приличных местах.       После спектакля, который длится часа два, они идут ужинать. Точнее, ужинать будет Сиэль, а Себастьян — смотреть, как он ест. Для него, Себастьяна, еда человеческая совсем безвкусная. Не знает он ни прелести соли, ни ужаса перца. Сахар…       Они выбирают столик поуединеннее — подальше от любопытных длинных носов и хитрых взглядов. Официант, усатый француз, приносит меню. Сиэль берёт в руки один экземпляр.       — Что-нибудь хочешь?       Обычный вопрос. Честно говоря, Себастьян упустил тот момент, когда Сиэль стал интересоваться его мнением. Года два-три назад, наверное. Это начало происходить так быстро и незаметно.       — Не знаю, — Себастьян неопределённо качает головой, разглядывая белую скатерть. Чистая. — Мне кажется, это будет пустой тратой денег.       — Ну почему сразу пустая трата? — Сиэль хмурится, вскидывает взгляд, и Себастьян погружается.       У Сиэля глаза (глаз по сути, потому что второй у него лиловый, нечеловеческий) глубокие, синие-синие и такие холодные. Арктическое море. Десятки километров над землёй. Вечная мерзлота далёкой Сибири.       Где-то подо льдом бьётся тёплый ручеёк талой воды.       Крупный аквамарин в несколько десятков карат — Себастьян думает, что на годовщину можно подарить Сиэлю какую-нибудь безделушку с аквамарином, пополнить его огромную шкатулку, и без того забитую разносортными цепочками, парами серёг и кольцами — и сапфиры, и жемчуг, и белое золото — ещё одним украшением. Сиэль как сорока, любит всë блестящее.       — Бас? Ты меня слышишь?       Наваждение. Себастьян моргает.       — Что?       Сиэль несколько раздражённо вздыхает. Он всегда бесится, когда ему не отвечают со второго раза и, похоже, Себастьян не услышал его больше четырёх. Себастьян пытается сосредоточиться на том, что он говорит.       — Я спрашиваю, почему ты думаешь, что это пустая трата денег.       — Хотя бы потому, что вкуса и сытости я не почувствую. Бессмысленная покупка.       Себастьяну бы душ или сырого мяса в крови, а не вот эти изысканные салаты и изощрённые способы приготовления омаров и мидий.       — Обижаешь, Бас, — Сиэль ворчит, снова утыкаясь в меню.       — Мне очень жаль.       — Тебе вообще не жаль.       Так-то да. Это всего лишь часть их игривой перепалки. Себастьян задиристо ведёт носком туфли по лодыжке Сиэля и залазит под штанину, подцепив её краешком. Сиэль чуть улыбается.       — У них появились тарталетки с голубикой.       Здорово, говорит Себастьян. Но, знаешь, я тебе тоже могу их напечь и совершенно бесплатно. Сиэль хихикает и отвечает, что Себастьян воспринимает все его комментарии о еде слишком близко к сердцу.       — Когда ты начинаешь нахваливать какое-то блюдо, приготовленное вне дома и не мной, мне начинает казаться, что тебе моя стряпня больше не нравится.       — Бас, она мне не может перестать нравится, правда.       — Не верю, — Себастьян притворно дуется и отворачивается. Сиэль тянется через стол и нежно касается его руки.       — Бас…       — Не цените вы меня, мой маленький лорд.       Сиэль уже давно не маленький, но давайте опустим этот факт.       — Бас, не превращайся в Элизабет после месяца нашего брака. Ценю. Больше всех на свете.       — Вот это действительно обидно. Ты мог придумать другое сравнение.       Первый месяц их — Сиэля и леди Элизабет — супружеской жизни был ужасен. После первой брачной ночи Сиэль таинственным образом исчез из их спальни. Леди Элизабет, естественно, закатила истерику, мол, Сиэль её не любит и вообще она ему не нужна — и так было несколько раз по малейшему поводу. Себастьяну приходилось лично пичкать её успокоительным, хотя ему это делать совершенно не хотелось. Во-первых, ему было забавно за ней наблюдать: глупая девочка не знает, что даже на их свадьбе её чудесный муж смотрел не на неё, а на кое-кого другого и ему остаётся верен до сих и бегает по ночам в комнату. Во-вторых, ему просто не хотелось к ней подходить, потому что эта дура, простите за выражение, валялась на полу, молотила кулаками и ногами по ковру, взрывая ворс носом и пачкая его соплями, и ужасно выла. Неприятно.       — Извини.       — За что именно извиняешься?       — За сравнение. Действительно неудачное, — Сиэль морщится. — Ты-то не рыдаешь на пустом месте. Я тебя, кажется, плачущим ни разу не видел.       — И не надо. Зрелище не из приятных.       К ним возвращается официант. Сиэль заказывает блюдо тарталеток с голубикой, две чашки чая Эрл Грей, тарелку с сырами и бутылку вина. Официант немного туго понимает по-английски и часто переспрашивает. Сиэль вздыхает и начинает объясняться на французском. Официант впечатлён его свободным владением языком, но, кажется, всë понимает.       — Это не ужин, — резонно замечает Себастьян, когда официант уходит, — это десерт и закуска.       — Правильно.       Видимо, Сиэль неправильно истолковал его высказывание. Себастьян объясняет: Сиэль должен съесть что-то сытное, богатое жирами и белками, а не сахаром.       Сиэль отмахивается.       — Дома поем. Ты же хочешь, чтобы ел то, что ты приготовил. Тем более, в сыре белков достаточно.       Хитрая подковырка. Себастьян щиплет Сиэля за бедро.       — Не оборачивай мои слова против меня.       — Сам виноват.       Сиэль его беззастенчиво дразнит, играет. Его губы выглядят так соблазнительно, но если Себастьян на него набросится, то он повалит стол и чистую скатерть на мраморную плитку (которая, кстати, не выглядит очень чистой) и всë перепачкает, а такое делать в общественных местах нельзя.       Себастьян одëргивает себя. Обычно он первым делом думает о репутации Сиэля, а не о беспорядке, который он в теории может устроить.       Официант приносит бутылку красного сладкого вина, откупоривает её и уже собирается разлить его по бокалам, но Себастьян его останавливает:       — Не стоит, мы сами.       Официант послушно оставляет бутылку. Сиэль довольно улыбается. Себастьян самолично наливает: себе чуть больше половины, Сиэлю — чуть меньше. Алкоголь вреден человеческим детям.       Они чокаются. Мягкий звон хрусталя.       Тоста не будет. Пить вроде как не за что.       Приносят сырную нарезку. Малолетний эстет в лице Сиэля закидывает ногу на ногу, закусывает сыром, который держит меж пальчиков, цедит вино мелкими глотками. Себастьян берёт кусочек сыра — судя по запаху, дорблю, — и суëт его в рот. Невкусно. Точнее, безвкусно, хотя для Себастьяна эти понятия эквиваленты.       — Вино хорошее?       — Неплохое. Но я бы второй раз его пить не стал.       Себастьян делает глоток из своего бокала.       Вино пьётся легко, как вода. Несравнимо с терпким и ярким демоническим алкоголем, который обжигает рот и воспламеняет глотку.       Себастьяну немного скучно и нечего делать, и он выкладывает кусочки сыра — рокфор, дорблю и горгонзола — без особой творческой мысли. Получается улыбающееся лицо.       Сиэль глупо хихикает.       — Как мило.       Себастьян улыбается.       — Я знаю кое-кого милее.       — Ты о чëм?       Себастьян загадочно молчит. Сиэль о чëм-то догадывается.       — А-а, я понял. Очень завуалированный комплимент, должен признать.       Возможно, это сарказм, но Себастьян все равно самодовольно хмыкает.       Сыр постепенно исчезает с тарелки. С основном его ест Сиэль, конечно (который, кстати говоря, больше к вину не притронулся). Себастьян помогает только в конце, когда Сиэлю надоедает глотать острые куски и запивать их сладким холодным вином.       Потом приносят десерт и чай. Сиэль, который недавно жаловался, что он объелся и не сможет есть пирожные, тут же оживляется и всего в три укуса съедает тарталетку.       Сладко пахнет заварным кремом. Голубые ягоды лежат, утопленные в нём. Звякают ложки и вилки о фарфоровые тарелки, посетители приходят и уходят. Стены гудят.       За окном темным-темно. Себастьян, помешивая свой чай (неплохо заварен, однако!), думает, как они будут добираться до дома.       Сиэль зачерпывает немного крема вместе с голубикой и кусочком песочного теста и нежно тычет десертной ложечкой в губы Себастьяна.       — Открой рот?       Себастьян фырчит, но съедает предложенное угощение, тщательно облизывает ложку вëртким языком. Сиэль внимательно наблюдает за ним блестящими глазами.       Себастьян не чувствует, сколько здесь сладости — будь то сахароза или природный, фруктовый сахар, но некоторые выводы сделать может: тесто к зубам не липнет, хорошо пропеклось; крем достаточно густой; ягоды свежие. Он озвучивает это. Сиэль вздыхает и качает головой. Улыбается.       На них бросают странные взгляды, но Сиэля это совсем не волнует. Кажется, с возрастом он становится только бесстыжее, безрассуднее, равнодушнее. Скоро они будут целоваться посреди людной улицы на глазах у всех. Сиэль — цепляться за его плечи или обхватывать ладонями лицо.       Было бы чудесно — стоять в толпе, держась за руки, а не только тогда, когда никто на них не смотрит. Заявить о себе.       Разве это не прекрасно?       Себастьян бы охотно жил в этом времени — когда будет не нужно соблюдать эти приличия. Когда это станет нормой.       Возможно, Себастьян доживёт до этого времени. Возможно, Сиэль не доживёт до этого времени.       Рука Сиэля, маленькая бледная ручка с аккуратными миндалевидными ногтями, длинными хрупкими пальцами, ласково касается его руки. На безымянном пальце нет кольца. Интересно, когда Сиэль успел его снять?       — Знаешь…       — Да?       Сиэль молчит. Себастьян смотрит на него.       — Что такое? — осторожно подталкивает.       Сиэль молчит. Вздыхает.       — Я устал. Пойдём домой.       Себастьян расплачивается (деньгами Сиэля), и они уходят. Тарталетки забирают с собой. Пока они ждут, когда запрягут лошадей, Сиэль ворчит под нос и ëжится. Себастьян заставил его застегнуть пальто.       Себастьян осторожно дотрагивается до его носа. Сиэль морщится. Устал, бедняга, теперь капризничает, как малое дитя.       — Перестань.       — Ты не замёрз?       — Ногам холодно.       Себастьян так-то говорил ему, что на улице не лето, и предлагал обуть сапожки или полуботинки, но Сиэль сделал по-своему. Как обычно.       Карета наконец подана. Себастьян пропускает Сиэля вперед, и тот, сгорбившись от холода и усталости, почти падает на сиденье. Дверца захлопывается. Внутри пахнет кожей, старым деревом и духами Сиэля — нечто фруктово-цветочное.       Себастьян стучит по крыше, и экипаж с глухим стуком колес трогается в путь.       Сиэль зевает в ладонь и закидывает ноги на колени Себастьяна. Себастьян осторожно гладит его тонкокостые голени. Наверное, он Сиэля понесёт в дом на руках, если он откажется идти сам.       — Хочу домой, — Сиэль бормочет. — Тёплую ванну и тёплую постельку.       — Это можно устроить, — Себастьян усмехается.       Ванную он наберёт, без проблем. Постелька… Ну, если леди Элизабет уже легла спать и заснула, то Сиэль может сразу перекочевывать в комнату Себастьяна на своё законное место (левая половина кровати от выхода). Себастьян его переоденет, и Сиэль преспокойно завалится спать.       Почему-то ему нравится именно кровать Себастьяна, хотя матрас там пожестче и подешевле. Может, потому что там тепло?       — Ещё пожелания есть?       — М-м, пока всë. Мне больше ничего не хочется… Что это ты делаешь, а?              — О чëм ты? — невинно спрашивает Себастьян.       Тем временем чья-то нахальная ладонь ненавязчиво пробирается под штанину Сиэля.       Сиэль отвешивает ему ласковый, любовный подзатыльник и на секунду путает пальцы в волосах. Себастьян довольно мурлычет.       Есть ощущение, что их мирное возвращение домой постепенно превращается в сеанс петтинга, потому что Сиэль целует его под ухом, приподнявшись и оперевшись ладонью на его бедро, а Себастьян сжимает его грудь.       — Не притворяйся болваном, — Сиэль бормочет ему на ухо, — я же знаю, что ты умный,       — В твоём присутствии я, прошу прощения за выражение, тупею.       Это правда. Мозг плавится, мозг отключается, уровень в более двухсот IQ падает до пяти с половиной. Хочется облизать Сиэля с ног до головы, кусать его тонкую шейку, хватать, мять, пощипывать, шлëпать (нежно), фыркать в ушки (да будет всем известно: Сиэля очень заводят потоки тёплого воздуха, проникающие в ушные раковины), а ещё из-за раздражителя в лице одного человека в фазу обострения приходит страшная неизлечимая болезнь, и имя ей — хронический стояк.       В понятиях людей, неугомонное сексуальное влечение — это вполне нормально по отношению к партнёру, вдобавок у демонов и без того высокое либидо, так что Себастьян сорвал джекпот.       Себастьян смотрит на Сиэля. Сиэль смотрит на Себастьяна.       Себастьян — с вожделением. Сиэль — с недоумением.       — Бас, ты серьёзно?       — Да.       Сиэль не может видеть физиологические проявления, но прекрасно замечает возбужденно вытянувшиеся, чёрные зрачки. Узкие щели. Чëртики, обычно пребывающие в состоянии веселья и игривости, скачущие и размахивающие короткими лапками, встают в ровные ряды, как солдаты, и уставляются на Сиэля.       Радужка красная. Сиэль осторожно кладёт руку ему на щеку, и Себастьян ласково прикусывает его большой пальчик. Клыки тоже стали длиннее. Сиэль вздыхает.       — Порой я забываю, извини.              Извинение не принято, Себастьян ворчит. Сиэль слегка приподнимается и спустя несколько секунд удобно устраивается в меж ног Себастьяна. Выглядывает из-под длинных ресниц.       — Расстегивай пальто, — говорит властно. Себастьян медленно моргает.       — Может, не стоит? Места мало и тебя могут услышать.       Сиэль качает головой.       — Всë в порядке. Расстегивай пальто, дорогой.       Себастьян ещё пару секунд колеблется и думает. Вздыхает. Позволяет Сиэлю делать так, как он придумал, потому что расстегивает пояс своего чёрного пальто и пуговицы. Сиэль сжимает в руке стоящее естество, пока что спрятанное в брюках.       — Твёрдый, — бормочет, возясь с ширинкой и пуговицей.       Сиэль высвобождает вполне внушительное достоинство, выдыхает. Размер впечатляет его каждый раз. Он мягко размазывает белёсый предэякулят по головке подушечкой пальца.       — Течёт…       Себастьян откидывается назад. Карета покачивается в ровном ритме. Сиэль склоняется над твёрдой, налитой кровью плоти, обдаëт её тёплым дыханием, целует кончик нежно-красными губами. Развратник — сначала берёт нежно, почти робко, а потом увереннее, обволакивая теплом и влагой, дышит шумно, наседает усердно. Себастьян запускает руку в его волосы, слегка надавливает, подстëгивает. Сиэль недовольно мычит, и это отдаётся вибрацией по телу Себастьяна. Резонанс.       Потоки слюны стекают вниз. Себастьян негромко полустонет, полурычит.       Сиэль отстраняется, вытирая губы тыльной стороной ладони, и смотрит вверх с лукавой улыбкой.       — Доволен? — бормочет Сиэль, садясь обратно на своё место и отряхивая коленки. Себастьян кивает, слегка дрожащими пальцами пытаясь обратно застегнуть брюки. Сиэль смеётся. — Давай я.       — Не надо, я сам.       Себастьян думает, что этот вечер удался.       Карета останавливается, и они выходят: сначала Себастьян, потом Сиэль. Его каблуки звонко стучат по плитке в саду. Розовые кусты, припорошенные снегом, тяжело склонили ветви. Темно. Свет нигде не горит.       Похоже, леди Элизабет спит. И хорошо.       Они проходят в дом в тишине и темноте. Сиэль по-хозяйски идёт в спальню Себастьяна.       Сиэль садится на край постели и стаскивает туфли. Себастьян уходит в смежную ванную комнату, набирает ванну, потом помогает Сиэлю раздеться: расстёгивает жилет, стягивает рубашку. Сиэль стоит, позволяя себя обхаживать. Лентяй. Через несколько дней у него восемнадцатый день рождения, а он до сих пор не раздевается и не моется сам.       Что ж, это вина Себастьяна — он избаловал мальчишку.       Ванна готова. Сиэль погружается в воду, закрывает глаза. Себастьян закатывает рукава и начинает мыть его волосы — медленно, втирая шампунь в корни, массируя голову. Сиэль бормочет что-то нечленораздельное, вытягиваясь всем телом.       Себастьян, существо неугомонное, начинает массировать его шею, с хрустом выправлять усталые позвонки, надавливать всей ладонью, нежно поглаживать. Сиэль довольно постанывает и играется с пенным сугробом: запускает в него пальцы, перекатывает с руки в руку, раздувает белые комья. Дурачится.       Вся вода в перистых облаках. Рассветное небо — в воде отражается желтоватый потолок с белой лепниной. Себастьян обтирает Сиэля мочалкой.       Сиэль тоже весь в облаках, и это такая ирония, ведь «сиэль» означает «небо».       Себастьян смывает пену тёплой водой, и Сиэль изящно подаёт ручку. Себастьян, слуга покорный и понимающий каприз с первого взгляда, помогает ему выбраться и кутает в махровое полотенце.       Потом ежевечерний туалет: стирается чёрная тушь, стирается нежно-красная помада. К чему косметика, если лицо Сиэля от природы красивое? Ресницы длинные, тёмные и пушистые и без туши. Губы бескровные, но для Себастьяна это чуть ли не пик эстетики после его худобы и изящной игрушечности.       Сиэль похож на куколку, а его особняк — на кукольный домик, но не разрезанный напополам, где видно всë происходящее как на ладони. Этот домик наглухо закрытый; нельзя подглядеть.       Себастьян натягивает на него длинную ночную сорочку. Себастьян накидывает на его плечи шёлковый халат. Себастьян вытирает до почти сухого состояния и причесывает его пепельно-синие волосы.       Вообще Сиэлю халат не нужен, потому что его все равно никто в неприглядном виде не увидит. В комнату Себастьяна никто заходить не станет, и Сиэль это знает, но настаивает на этих бесполезных вещах. Странные они, эти люди…       Сиэль вальяжно разваливается на кровати, раскинув руки. Себастьян снимает пиджак и вешает его на спинку стула, стоящего у письменного стола. Когда он подходит, Сиэль переползает на левую половину, свою.       Во-первых, она близко к стене, и Сиэля это привлекает. Во-вторых, его за Себастьяном не видно.       Себастьян задувает беспокойное, дрожащее пламя свечей и ложится рядом. Тишина. Сиэль вжимается в его грудь, вытягивается вдоль его тела.       Это любимые часы Себастьяна — когда Сиэль спит, безмятежный и умиротворëнный.       — Спокойной ночи, — Сиэль мямлит сонно.       — Спокойной ночи.       Себастьян оглаживает его спину вдоль хребта, зарывается носом в его волосы. Дыхание Сиэля тихо свистит. В доме тихо, на улице тоже. Никто не крадётся с пистолетом или ножом за пазухой, чтобы совершить не самую приятную работу за приличное вознаграждение. За одну его голову возьмут, наверное, несколько сотен тысяч фунтов, если не больше.       Сиэль спит мирно, и его ни в коей степени не беспокоит, что за ним могут прийти, что его могут убить. Раньше он под подушкой держал револьвер. Теперь в постели с ним лежит существо из глубин Ада, которое давно (неделю) не ело свежего мяса и вполне не прочь поживиться нерадивыми наёмниками.       Сиэль переворачивается на другой бок. Себастьян целует его в затылок.       Начинается дождь. Небо рыдает холодными, лезвиеподобными слезами. Снег тает.       Сиэль вздыхает во сне. Себастьян прикрывает глаза.

11.11.25 — 23.11.25