Нарушаешь моё — нарушу твоё
15 ноября 2025 г., 20:32
На кухне пахло бульоном, прогретым маслом и чем-то домашним, тёплым. Солнечные лучи ласково скользили по плите, попадающим под их лучи предметы и немцу, что увлечённо трудился у плиты. Он вдруг недовольно дёрнул плечом, поправляя полотенце, перекинутое через руку. Кастрюля тихо булькала, лениво поднимая на поверхность клочья пены. Третий юрко собирал ту ложкой, тихо что-то напевая, как взгляд зацепился за брошенную на столике ложку.
— Господи, ну почему он вечно всё бросает и переставляет?.. — пробурчал он себе под нос, резко выдвинув ящик, как тяжёлый вздох тут же сорвался с уст. Лежавшие там приборы были разбросаны как попало.
Глаз непроизвольно дёрнулся. Уже в который раз Союз «складывает» хоть что-либо не как положено. И так каждый раз, независимо от дела: уборка, стирка, да даже повесить чашечки на подставку. Хоть одну, но он обязательно развернёт в другую сторону, нарушая так нравящийся немцу порядок. Он не был перфекционистом до мозга костей, но порядок любил. И просил того же от Советов, который, как казалось самому нацисту, потенциально не мог не косячить.
Кое-как смолчав, он принялся аккуратно, почти педантично перебирать столовые приборы. Потом щёлкнул ящиком, проверил торчащий край полотенца, затем снова вернулся к плите. Помешал суп. Вдохнул аромат. Вкусил каплю с ложки и тут же поморщился.
— Недосоль… И опять овощи всплывают первыми, — он раздражённо откинул прядь волос. — По рецепту же, но пропорции не угадал. Попробуй пойми это их «по вкусу»!
Сзади послышались шаги. Характерные — размеренные, тяжёлые. Но не было нужды оборачиваться: он знал их так же уверенно, как собственный пульс, да и кто же ещё может явиться на кухню, явно желая отобедать? А потому, даже не взглянув, Рихдер продолжил готовку. Пока чужое дыхание не оказалось слишком близко. Недопустимо близко.
Рейх напрягся сразу — будто позвоночник вытянули струной. Воздух у кожи стал горячим, неприятным. Он едва удержался от того, чтобы отстраниться. Пальцы судорожно сжали ручку кастрюли так, что кожаные перчатки неприятно скрипнули. «Не смей приближаться, — внутри всё забурлило, закипело, как в котле. Он враз изменился в лице, словно оказался не на мирной кухне дачи, а в совсем ином мире. — Не смей касаться. Не смей… дышать мне в шею». СССР наклонился, заглядывая ему через плечо.
— М-м-м… — протянул задумчиво, с лёгкой усмешкой. — Только добавь больше мяса. Не хочу есть сплошные овощи. Как обычно.
Третий аж вздыбился.
— «Как обычно»? — голос почти вибрировал, но оставался низким, опасно ровным. — Ты серьёзно?
Он повернулся на сантиметр, лишь чтобы встать чуть боком, сохраняя минимальную дистанцию, но та всё равно была нарушена.
— Ты питаешься не-нор-маль-но, — продолжил он, едва сдерживая раздражение. — Твоё меню — это преступление против диетологии. Против организма. И вообще против кулинарии как науки!
СССР, однако, слушать не собирался. Он лишь отмахнулся, отстраняясь:
— Да-да, lectio magistri, я всё понял.
Савва повернулся к холодильнику, открыл дверцу. И, словно не слыша некогда нацистского вождя, нагло, лениво, с полным равнодушием достал банку майонеза — целую, жирную — и с глухим стуком поставил на стол. Рейх аж замер от такой наглости. «Только попробуй… — так и зависло в воздухе, когда ложка погрузилась в банку. — ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ!» И он попробовал, толстым слоем размазывая тот по куску хлеба.
Щёлк. Этим звуком в сознании у Рейха что-то хрустнуло. Как сухая ветка, на которую наступили, иль сотни кусочков разлетевшегося вдребезги стекла.
— Ты… что… делаешь? — прошипел он, будто с трудом формируя слова.
Савва пожал плечами:
— Перекусываю. Пока ты готовишь своё «здоровое питание». Не переживай, твоё не трогаю.
— Да?! Не трогаешь?! — он резко шагнул вперёд, в секунду оказавшись ближе. Встряхнул ложкой так резко, что с края едва не сорвалась капля супа. — А то, что ты заходишь в мою комнату без стука? Берёшь мои вещи?
Ложка застыла в паре сантиметров от груди коммуниста, так и грозясь оказаться тыкнутой в того.
— Что ты лезешь в кастрюлю, когда я отвернулся? Что ты вообще подходишь ко мне ближе чем на метр? А я просил тебя о личном пространстве? Я же просил, Союз, и не раз!
Коммунист весело фыркнул. Подобное представление было не впервые, да и не по менее пустому поводу.
— Ох, началось…
— Не началось, а продолжается! — рявкнул Рихдер, окончательно вспыхнув. — Хватит вести себя как… как… как домашний медведь, который считает, что если дом большой, то можно лапами всё трогать! Будто мне всё это нужно, будто это у меня проблемы со здоровьем!
СССР медленно отложил хлеб. Встал ровно. Глянул сверху вниз.
— Ты чего такой злой сегодня?
— Я? — его голос взвился. — Я злой?! Потому что ты…
Он хотел ещё раз ткнуть ложкой, но тот вдруг шагнул ближе. Настолько, что Рейху пришлось отступить инстинктивно — мышцы сами дёрнулись, будто от удара. Ложка дрогнула в руке, а в мыслях завертелось: перегнул.
— Это моя дача, мой дом, — тихо, но жёстко сказал Советы. — И я здесь хозяин. Не ты.
Воздух в кухне стал густым, тяжёлым и вязким. Рейх промолчал. Ему нечего было возразить. Он опустил руки, ложка в пальцах скрипнула, ручка протестующе выгнулась под слишком сильным хватом кожаных перчаток. Плечи у него дрожали едва заметно. Злость кипела, но под ней скрывалось другое — что-то более упрямое, более стойкое.
Он отвернулся к кастрюле, уловив, как суп снова тихо забулькал на плите. Потянулся за солью, перемешал и тихо ухмыльнулся. Незаметно, едва уловимо. «Я буду отстаивать свои границы, даже если ты прав, — Рихдер достал тарелку, налил горячую пищу и подал к столу. Союз что-то ещё говорил, улыбнулся «как обычно» и тут же принялся есть, как ни в чём не бывало. — Особенно если ты прав».
***
Дни побежали стремительно, будто кто-то прокручивал жизнь на чуть более высокой скорости. Привычный быт, совместные завтраки, обеды и ужины, бытовые мелочи — всё выглядело так же, как и прежде. По крайней мере, для Рейха. Для Союза же… всё стало куда интереснее. Рихдер подошёл к обещанию ответственно и, только позволял случай, начал всё исполнять слишком добросовестно. Порой даже чересчур. Если уж Союз так любит нарушать личное пространство, значит, придётся показать ему всю прелесть того же поведения, только зеркально. Ведь не зря же говорят, что клин клином вышибают. Крылатая фраза, которую он до сих пор считал глупой, неожиданно стала его утренним девизом. Рейх всегда был дисциплинированным человеком, но теперь дисциплина превратилась в инструмент маленькой мести. Ранние подъёмы были ему привычны, что нельзя сказать о коммунисте. Едва солнце поднималось над линией горизонта, немец уже двигался по дому бесшумными шагами — заваривал кофе, разбирал бумаги, проверял почту. Но не сегодня. В тот момент, когда Союз вдохнул глубже, чтобы перевернуться на другой бок, дверь в комнату едва не вылетела. — Подъём! — неожиданно бодрым тоном бросил Рихдер. — Дела, работа, бумаги — ничего не ждёт. Но не беспокойся, я тебе помогу! СССР вскочил, даже толком не проснувшись. Поднявшись на локтях, с выражением человека, которому только что в лицо кинули снег, он глядел на нациста, как на ныне неведомого зверя. Не то со страхом, не то с желанием избавить несчастного от тяжкого существования. — Рихдер… какого… — Позавтракаешь — разберёмся, — невозмутимо ответил Рейх, уже сидя у стола и сортируя бумаги. — Не благодари. Союз зло чертыхнулся, выругался, замял простыню, укрывался обратно, но всё было бесполезно — немец действовал со святостью человека, который уверен в своей правоте. И отбиваться было бесполезно. Но не менее «прекрасными» были и другие дни. Чего только стоил тот случай, когда коммунист, наконец разобравшийся с надолго отложенными горами бумажек, решил отдохнуть в ванной. Покой, тёплый душ и долгожданное одиночество. Тесная комнатка была заполнена паром, горячая вода прогрела всё помещение, будто в парилке. Лишь шум воды, тихое плескание. Союз, как обычно, напевал себе что-то под нос, размазывая по плечам пену. Настроение было хорошим, грядущие выходные обещали быть прекрасными, но вдруг дверь открылась. Без стука. Без предупреждения. — Рихдер, сука, ты охренел?! — завопил СССР так, что стены дрогнули. Он спешно вцепился в отведённую в сторону занавеску, закрываясь и прячась за той. Савва настолько привык, что был один и ранее никто не вторгался, что попросту не пользовался ею как положено. Кто же знал, что Рейх, вошедший совершенно спокойно, будто это дело обычное, вдруг решит заглянуть. — Не кричи, — сказал он ровно и абсолютно спокойно. — Я за кухонными полотенцами, они на сушке. Вон, взгляни. Нацист указал на развешанные цветные куски ткани, уверенно подходя к ним. Быстренько их собрал, закинул на плечо, в то время как Советский лидер, мокрый, голый и возмущённый, так и стоял, замерев с куском мыла в руке. — Почему ты, блять, ввалился сюда сейчас?! — А что такого? — Рейх пожал плечами, словно искренне удивляясь. — Ты же так делаешь. Я подумал, это… у вас, — он сделал аккуратную паузу, — норма. СССР подавился воздухом. — Это другое! У меня причина! Ты!.. Рейх не дал ему договорить. Прошёлся взглядом — быстрым, холодным, совершенно не задерживаясь ни на одной детали. Взгляд был настолько деловым, что это само по себе выглядело как оскорбление. — Не переживай, — бросил он. — Здесь всё равно нет ничего, что могло бы меня удивить. И так же спокойно вышел, прикрыв за собой дверь. А вот Союз… на секунду завис, не зная, какой эмоции отдать предпочтение — гневу, смущению иль желанию кого-нибудь убить.***
Но финалом стало утро сентября… Тот день начался весьма странно. Союз стоял перед открытым шкафом уже минут десять, и чем дольше он смотрел на полки, тем сильнее мрачнел. — Где… — он нахмурил брови. — Куда я её дел?.. Он вытащил стопку футболок, проверил за ними, потом заглянул на верхнюю полку. Даже за шкафом посмотрел, обыскал комод, сервант. Ничего. Привычные рубашки висели как по линейке — кроме одной. Той самой, новой, как с иголочки. Которую он купил для особых случаев и которую даже не успел примерить. Савва резко выпрямился. Ответ, казалось бы, очевидный, вертелся уже минут как десять. Но он сомневался, ранее подобного же не было… Не было же? — Рихдер, — тихо протянул он, ощущая, как неприятно дёргается глаз. — Ты же не… Да, мать твою! В пару шагов он оказался в прихожей, выныривая из-за угла. И, как ожидалось, оказался прав. Немец сидел на диване, задумчиво листая книгу, уже одетый, собранный, аккуратный, как всегда. Но главное — в новой тёмно-серой рубашке, идеально выглаженной, идеально сидящей, будто созданной именно под него. Да, рукава были чутка длинноваты, но он ловко подвернул их, явно припарив. Что касалось длины… Тут он тоже нашёл своё решение. СССР замер в проёме. Эта рубашка выглядела слишком хорошо на немце. Графитовый был ему к лицу, а умение нациста искусно подбирать себе наряды превращало любую одежду в искусство. И, даже сейчас, всё выглядело слишком… по-его. — Рейх, — голос Союза был почти спокойным, — откуда рубашка? Германия поднял взор и, увидев выражение его лица, изящно щёлкнул страницей. Глаза его блеснули, губы едва уловимо исказились в лёгкой ухмылочке, то тут же расслабились. — Из шкафа. — Из моего шкафа, — уточнил коммунист, делая шаг вперёд. — Да, — равнодушно подтвердил Рихдер, тут же вернувшись к чтению. — Ты её не носил. — Она новая! — Вот именно, — немец кивнул. — Обидно, когда хорошие вещи простаивают. СССР прикрыл глаза, вдохнул глубоко, очень глубоко, чтобы не сорваться. Сосчитал до пяти. Потом до десяти. — Слушай… — начал он наконец, — я понимаю, что был неправ. Да, я нарушал твои границы. Да, я заходил куда хотел. Да, мог быть… навязчивым. И я признаю это. Честно. Рейх замер на секунду — не ожидал. Но СССР продолжил: — Я постараюсь их соблюдать. Твоё пространство, твои вещи, твоя комната. Дай мне время… и я правда… Но он не успел договорить. Книга громко захлопнулась, что тот аж запнулся. Рейх резко обернулся, взгляд его обрёл что-то новое, особенное. Он тут же поймал взгляд и уверенно начал: — Замок. — Что? — моргнул Союз. — Мне нужен замок на мою дверь, — холодно и совершенно спокойно уточнил немец. — Желательно нормальный. Металлический. И ключ только у меня. Савва слегка опешил. — Ты?.. Прямо сейчас, что ли? — Да, — Рейх поднялся. — Раз уж мы говорим о границах, начнём с простого. Моё пространство должно быть только моим, и я хочу быть в этом уверенным. Это логично. — Ты даже не обсудил это, — пробормотал СССР, проводя ладонью по лицу. — А ты когда-нибудь обсуждал? Тишина. Союз вздохнул, поражённый тем, насколько быстро всё происходило и как ловко тот умудрился его подловить. Всё собралось в единую картинку. Каждый прожитый день, случай. Всё было так просто, так смешно и так, чёрт побери, гениально. Он вздохнул, но кивнул. — Ладно. Ладно, хорошо. Будет тебе замок. С ключом. Рейх удовлетворённо поправил рукав, расправил ворот. Гордо поднял голову вверх и, как показалось на мгновение, расслабился. — Отлично, — он позволил себе открыто улыбнуться. — На том и договорились, но рубашку я верну тебе вечером. Постиранной. Не волнуйся. Советский лидер хмыкнул, сложив руки на груди: — Можешь оставить себе. Явно же и сам заметил, что она тебе подходит. Я ведь прав? — Возможно. СССР фыркнул, но решил не продолжать. Было что-то в этом хитреце и спорить с этим не хотелось. А может, он где-то внутри понимал, что это будет бессмысленно.
