I Will Make You Proud | Я заставлю вас гордиться

Драко – Август 1992 Драко любил летать. До двенадцати лет ничто в его жизни не приносило ему столько радости, сколько ощущение того, что он парит высоко над всем остальным на своей метле. Взлетая в открытое небо, он ощущал свободу, о которой раньше даже не смел мечтать, словно мог убежать от всего и вся. Драко думал, что никогда больше не почувствует себя в ловушке, ведь если всё станет слишком невыносимым, он просто сядет на свою метлу и полетит вверх, как Икар к солнцу. Он не боялся подлететь слишком близко, ведь это было лучше, чем упасть обратно в свою прежнюю жизнь. В тот самый первый раз, когда он стоял на уроке полётов, бормотал требовательное «Вверх!» и почувствовал, как метла с силой врезалась в его ладонь, сердце Драко подпрыгнуло и затрепетало в груди. Гордость, которую он испытал, когда метла откликнулась на его прикосновение, была ни с чем не сравнима. Ему пришлось изо всех сил сдерживать себя, чтобы не показать свою неподдельную радость и сохранить на лице надменное выражение Малфоя, словно это было именно то, чего он и так ожидал. Впервые за всю свою жизнь Драко контролировал ситуацию. Он видел, как Поттер с такой же лёгкостью управлял своей метлой, и ощутил знакомое отчаянное желание победить. То же самое чувство, которое охватывало его, когда он гнался за Блейзом в поместье. Это было нечто большее, чем просто соперничество — казалось, что если он не победит, то это будет очередным провалом, ещё одним доказательством, ещё одним тем, чего Драко не способен сделать. Именно поэтому он и поддевал Поттера с напоминалкой. Ему хотелось унизить его, увидеть, как тот потерпит неудачу. Хотя бы раз кто-нибудь другой. Первые летние каникулы чуть не убили Драко. Пока Малфой учился в Хогвартсе, он мог притворяться. Он мог поддерживать образ, который так тщательно создавал. Он был высокомерным, задиристым, он был безупречным, избалованным принцем. Он делал всё, чтобы никто никогда не заподозрил правду о нём — каким он был слабым, какой была его жизнь в поместье на самом деле: боль, кровь и унижение. В Хогвартсе Драко был в безопасности от злобных слов, тихих проклятий и размахивающих кулаков. Он был счастливее, чем когда-либо мог себе представить. Соперничество с Поттером его слегка тревожило, но после того, как тот отверг его предложение о дружбе, Драко не знал, что делать. У него просто не было социальных навыков, чтобы справляться с конфликтами. Единственный способ, который ему всегда показывали, — это кулаки, ярость и боль. За прошедший год он понял, что так бывает далеко не у всех. Не каждый получает проклятие за беспорядок или сломанную переносицу за дерзкий ответ. Это был только он. Ну, и Тео, пожалуй. Тот пару раз упоминал своего отца. Драко не думал, что Нотт-старший настолько жесток, как Люциус, но он точно знал: Тео тоже не хотел возвращаться домой на каникулы. Драко ничего не ответил. В Хогвартсе он ограничивался насмешками, удерживая внутри чёрную ярость, которую испытывал всякий раз, видя Поттера с Уизли и Грейнджер. Они не хотели его знать, и это причиняло боль. Настоящую, физическую боль. Ревность жила в нём, как живое чудовище, терзая нутро. У Драко и его друзей была крепкая, нерушимая связь, он по-настоящему заботился о каждом из них. Но их дружба всегда была окутана тьмой, как подземелья Слизерина. В детстве, лёжа на полу поместья, он мечтал о такой же дружбе, как у Поттера, Уизли и Грейнджер. О чистой и открытой дружбе. Он хотел быть героем. Драко чуть не рассмеялся от того, насколько он был наивным. Ради всего святого, его отец был Пожирателем смерти. Они считали его отбросом из-за того, кем он был, кем была его семья, а его отец считал его отбросом из-за того, кем он не был. Когда ему приходилось возвращаться домой, он лгал Люциусу, притворялся, что они были его друзьями. Он рассказывал ему выдумки о том, что они якобы делали вместе, вплетал себя в истории, которые слышал о них, и их настоящие приключения. Драко был безмерно благодарен, что его отец даже близко не был легилиментом. Каким-то образом Люциус верил этим лживым историям, задавал вопросы, давал ему новые шпионские поручения. Драко делал вид, что не замечает, как многие из придуманных им рассказов постоянно крутятся вокруг Грейнджер. Грейнджер. С того самого момента, как он впервые увидел её, что-то внутри него болезненно сжалось. Он не знал, что это за чувство. Он наблюдал, как её лохматая голова покачивалась в такт движению поезда, и поначалу она вызвала у него лишь лёгкий интерес, в основном из-за волос. Но когда она подняла на него глаза — тёплые, медового цвета, полные доброты, — в нём что-то растаяло. Именно эта доброта начала отламывать ледяные глыбы от его сердца. Она извинилась перед ним и пошла дальше, но Драко остался стоять, парализованный, обеспокоенный тем ощущением в груди. Это чувство пробило его стены окклюменции, на мгновение разрушая их. Он поспешно выстроил их заново и вернулся к своим друзьям. По мере того как он узнавал её на протяжении первого года обучения, Грейнджер в равной степени очаровывала и раздражала его. Втайне он наслаждался тем, как её отрывистый голос произносит чрезмерное количество знаний, которыми она обладала даже в самых малоизвестных областях. Она знала вещи, которые, как он думал, знал только он сам, благодаря долгим и мучительным часам, проведённым в библиотеке поместья. Наблюдая за ней, Драко видел безграничную преданность друзьям и понимал, что она сделает всё, чтобы защитить тех, кого любит. Она также была властной, вспыльчивой и прямолинейной. Ему это нравилось. Драко даже начал притворяться, будто чего-то не знает, чтобы она могла первой блеснуть правильным ответом. Он знал, что ему придётся расплачиваться за то, что он не был лучшим учеником в классе, когда отец узнает об этом, но ему было всё равно. Вид её веснушчатых щёк, заливающихся лёгким румянцем, когда она пытается спрятать свою маленькую гордую улыбку, заставляло сердце Драко переворачиваться в груди. Ещё одно физически болезненное чувство. Его снова и снова тянуло взглядом к её нежно-розовым губам. Он скользил им по лицу, останавливался на глазах, напоминавших ему оленей, обитающих у поместья. И, наконец, притягивался к её пышным волосам. Ему хотелось коснуться их, почувствовать, как они ощущаются в его пальцах. Разумеется, единственное, что он мог сделать в ответ на свои чувства к Грейнджер — это превратить её жизнь в ад. Ведь именно в этом и заключалась любовь. Его мать говорила, что любит его — и вот к чему это привело. В начале второго курса, когда он впервые назвал её «грязнокровкой», его чуть не стошнило. Он с трудом выдавил это слово сквозь губы и постарался сделать вид, что оно действительно ничего для него не значит. — Ах ты мерзкая грязнокровка. Он выплюнул слова, словно яд, и видел, как они попали в цель. Он почти физически ощутил, как его слова пронзили её сердце. Драко изо всех сил удерживал стены окклюменции, чтобы лицо не выдало его. Он чувствовал себя точь-в-точь как отец — причиняющим боль только потому, что может. Слова остались во рту мерзким, горьким привкусом. Он смотрел, как Уизли рванул к нему с поднятой палочкой, и с легкостью отразил его жалкое заклинание без всякой палочки, обратив его же против него самого. Драко надеялся, что никто не заметил, как яростно колотилось его сердце под формой для квиддича. Он надеялся, что выглядел так, будто ненавидит её. Он хотел ненавидеть её, но единственным человеком, которого он ненавидел больше своих родителей, был он сам. Когда тем летом Драко вернулся домой, он был готов, что боль вернётся. Но теперь он был почти такого же роста, как Люциус, и отец почти не обращал на него внимания. За время его отсутствия «маленькая проблема» матери превратилась в большую. Она была постоянно пьяна — кричала, визжала, шаталась по всему поместью. Люциус переключил своё внимание на Нарциссу, бил её, когда она слишком напивалась или говорила что-то лишнее — о Драко, об их ошибках. Малфой-старший занялся торговлей на чёрном рынке: редкие камни, украшения, артефакты. Это служило ему оправданием, чтобы держаться подальше от поместья. Драко был безмерно благодарен за эту передышку. Он прятался в своей комнате и в основном общался с домашними эльфами. Но когда Люциус вернулся, они заставили его сесть с родителями. Его мать раскачивалась в кресле, глядя перед собой стеклянным взглядом, и время от времени громко и надрывно всхлипывала. Она говорила о своих сожалениях, о своём маленьком сыне, о том, как сильно она скучала по нему, пока он был в школе. Драко смотрел, как отец бьёт её по лицу, и пытался ощутить безразличие — то самое, которое, казалось, испытывала она, когда били его. Но он не мог. Он не мог сидеть сложа руки и смотреть, как его отец издевается над кем-то другим. Он выхватил палочку и встал, сдвинув стул. Люциус посмотрел на него с недоумением. Двенадцатилетний Драко направил палочку на отца, уставившись в его полное ненависти лицо, и потребовал: — Хватит. Он был так зол, так устал от боли, беспокойства и бесконечных страданий в поместье Малфоев. Всё закончилось дуэлью. Люциус без зазрения совести посылал проклятия в адрес своего сына. И Драко наконец-то ответил тем же, используя всё, чему научился в библиотеке поместья и в Хогвартсе. Он хотел причинить боль своему отцу. Это горело в нём изнутри, лишало рассудка, заставляло кричать от ярости. Люциус смеялся и хохотал, посылая красные, синие и чёрные искры в сторону своего единственного сына. Он попадал ему в лодыжку, в колено, в бок, легко уклоняясь от всё более яростных заклятий Драко. Нарцисса съёжилась в углу, и лишь когда услышала, как Драко начал: «АВАД…», — она закричала, и от её крика разлетелись вдребезги все бокалы, люстры и украшения в комнате. Осколки посыпались на мужа и сына. — НЕТ, ДРАКО! — кричала она. — Только не это. Этого назад уже не вернуть. Люциус подошёл к Драко, который уже стоял на коленях, согнутый под тяжестью собственной ненависти к отцу. Он приподнял его подбородок тростью, и его ледяные глаза вонзились в серебряные глаза сына. — Наконец-то, — произнёс он так тихо, что Драко едва услышал. — Наконец-то ты заставил меня гордиться. На следующей неделе он купил новые метлы для всей команды Слизерина по квиддичу и кольцо для Нарциссы. Гермиона — Май 2006 Гермиона и Блейз молча вернулись в офис. Оба были погружены в свои мысли после просмотра первых воспоминаний Малфоя. Каждый справлялся с чувством вины и сожаления по-своему. Когда они вернулись, их коллега Джейкоб Саймонс уже ждал их в кабинете. — Забини, тебя вызывают из офиса. Ты идёшь со мной. Поттеру нужны дополнительные руки в «Кабаньей голове». Какая-то ведьма утверждает, что видела кое-что в ту ночь, когда умер Малфой. Блейз кивнул. — Без проблем, только я должен присутствовать на вскрытии Малфоя в час дня. Блейз взглянул на часы: было уже десять минут второго. — Да, теперь идешь только ты, Грейнджер, — Саймонс указал на неё. — Мы сейчас на пределе из-за всего, что происходит. Лучше спускайся в морг, они не будут ждать. Она посмотрела на Блейза умоляющим взглядом: она надеялась, что они будут там вместе. Он виновато пожал плечами с извиняющимся взглядом и грустно улыбнулся, а затем открыл ящик стола и протянул ей предварительный отчёт. Гермиона посмотрела на снимки Драко Малфоя, ещё раз задержав взгляд на всех его травмах. Это вскрытие обещало быть непростым. Блейз махнул ей на прощание и тут же трансгрессировал. Гермиона поняла, насколько сильно он хотел избежать вскрытия — уйти быстрее было невозможно. По дороге Гермиона открыла отчёт и снова посмотрела на подсвеченные участки тела Малфоя. Было бесчисленное множество мелких повреждений, окрашенных в разные оттенки зелёного в зависимости от того, как давно они были получены. Его плечо, а также плечевая кость, несколько рёбер, обе лодыжки, большая часть пальцев и нос были окрашены в тёмно-красный цвет — все эти повреждения были переломами. Область вокруг его шеи светилась тёмно-фиолетовым светом, указывая на причину смерти. Были и несколько синих зон — следы от проклятий. Шрамы от Сектумсемпры выделялись ярко-синим оттенком. Гермиона больше не могла на это смотреть. Она закрыла папку. Остановившись у двери в морг, она взглянула через стеклянную панель — Малфоя уже вынесли. Он лежал на спине на стальном столе. Она видела его макушку и светлые волосы, ярко выделявшиеся на фоне серой бледной кожи. Рядом с ним на подносе лежал набор магических инструментов, которыми предстояло провести вскрытие. Она на мгновение закрыла глаза и направилась в зону для мытья, где её уже ждала одна из целительниц, чтобы помочь ей переодеться. — Опаздываешь, — сказала Падма. — Прости, на этой неделе столько всего происходит, — ответила Гермиона. — Пообедаем завтра? — Обязательно. Падма помогла Гермионе надеть хирургическую мантию, затем трансфигурировала для неё перчатки по размеру и маску. — Ты хочешь пойти в смотровую или останешься здесь? — спросила она. — Я пойду. Падма кивнула и толкнула дверь в смежное помещение, где лежал Драко. Через мгновение к ним присоединился ещё один целитель, Джон Мэйхью. Падма наколдовала свиток, чтобы записать свои наблюдения, а Гермиона достала зачарованное перо и блокнот. — Итак, — начал Джон. — Сегодня мы проводим вскрытие Драко Люциуса Малфоя. Гермиона заметила, как губы Джона скривились, когда он произнёс его имя. Для него Драко был отбросом, ещё одним тёмным волшебником, который получил по заслугам. Джон с презрением посмотрел на него сверху вниз. Гермиона всё ещё не смогла опустить взгляд на тело. Она видела его краем глаза, но сознательно избегала смотреть прямо. Падма взяла предварительный отчёт и начала зачитывать его всем присутствующим. На то, чтобы подробно описать все травмы, полученные им за свою короткую жизнь, ушло слишком много времени. Гермиона наконец позволила себе опустить глаза, прослеживая взглядом раны по мере того, как о них рассказывали. Она посмотрела на его лодыжки, следуя за движением палочки Падмы, когда та указывала каждое место, где он был травмирован. — Обе лодыжки были сломаны в разное время — левая, похоже, от особенно сильного проклятия. Она указала на различные шрамы, но они демонстрировали только поверхностные повреждения. — Здесь, в бедре, лёгкая трещина в кости — похоже, получена в детстве. Гермиона сглотнула. Палочка указала на рёбра. — Здесь перелом рёбер, похоже, снова результат проклятия. Но есть и признаки того, что правое ребро было сломано от физического воздействия — опять же в детстве. Падма продолжала: — Перелом плеча и плечевой кости. Плечо было сломано не один раз. Её палочка замерла на месте перелома. В сознании Гермионы тут же всплыл тяжёлый ботинок Люциуса, глухой хруст костей семилетнего Драко и его пронзительный крик боли. Она почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Падма этого не заметила. Теперь она указывала на шрамы от Сектумсемпры, пересекавшие тело. Серебристые полосы на его серой коже. — Это, как видите… — Падма смутилась. — Ему наложили это проклятие примерно в шестнадцать лет. Было неловко осознавать, что тот, кто это сделал, был их начальником. Избежать следующего было невозможно. Гермиона перевела взгляд на шею Малфоя. Теперь, когда верёвка была снята, рубцы стали тёмно-фиолетовыми, почти чёрными. Узор витков веревки был словно выжжен на коже, и из-за синюшного цвета он выделялся ещё сильнее. — Это, собственно, причина смерти, — сказала Падма, глядя прямо на Гермиону. Гермиона почувствовала, как её слегка качнуло. Она знала, что скоро придется посмотреть на его лицо. Падма продолжала, перечисляя многочисленные переломы пальцев и костяшек. Гермиона украдкой посмотрела на короткие, аккуратно подстриженные ногти. Кольца с его пальцев были сняты. У неё начала болеть голова. Всё это было слишком — слишком скоро после воспоминаний о его детстве, когда она собственными глазами видела, как эти травмы оставляли след на его теле. Она не хотела смотреть ему в лицо. Падма не останавливалась: — Его нос, похоже, был сломан несколько раз: часть повреждений были зажившими, но многие — нет. У него искривлённая перегородка, внешне это незаметно. Она перешла к челюсти, зубам, к тем случаям, когда у него были травмы головы, переломы глазниц. Гермиона чувствовала, будто парит в воздухе. Голова гудела от боли. — Гермиона? — голос Джона звучал будто издалека. — Ты готова? Мы сейчас сделаем надрез. Теперь она подняла глаза и посмотрела Драко в лицо. К его некогда прекрасному лицу. Его глаза были открыты. Нет. Её взгляд скользнул по нему: по бескровным губам, по носу, по скулам. Она подошла к телу, словно в оцепенении, — ей нужно было закрыть ему глаза. Она смутно слышала, как Падма звала её, но не могла ответить. Её пальцы коснулись холодной щеки Драко. И вдруг... Он вздохнул. Сделал резкий, прерывистый вдох. Гермиона закричала. Его широко раскрытые глаза моргнули. Тепло вновь хлынуло в его тело. Его кожа из синевато-серой стала розовой, по венам снова потекла кровь, губы порозовели, глаза ожили. Он взглянул прямо на неё. — Гермиона... — прошептал он. Она попыталась шагнуть к нему, но не смогла. Попыталась протянуть руку, но не смогла. Её тело повалилось вперёд. Гермиона смутно слышала, как Падма звала на помощь, а вокруг неё раздавались хлопки трансгрессии, пока она падала на пол. Гермиона лежала на полу в морге, на столе лежало тело Драко Малфоя, и она билась в конвульсиях. Она прикусила язык, из носа пошла кровь, её мышцы свело, и она ударилась головой о плитку. Вокруг неё люди вбегали в зал. Под голову подложили подушку, пока судороги не отпустили. Когда она наконец пришла в себя, все еще лёжа на холодном полу морга, первой её мыслью было: Драко жив. Вид его тела, всё ещё неподвижного и мёртвого, потряс её до глубины души. Её пришлось отвезти в больницу и усыпить зельем сна без сновидений. Блейз и Джинни сидели рядом с её койкой. Блейз жевал губу, его колено нервно подпрыгивало. Драко Малфой оставался там, где был, — холодный и неподвижный на столе морга.