Обличение в грехе

      В окрестностях Ратае, там, где Сазава терялась в лесу, вдали от любопытных глаз, уже в течение ста восьмидесяти лет стояла хата уже Анджия Збривича — старика поляка, слепого на один глаз, что свои сорок три года из шестидесяти четырех прожитых коротает в этом старом домишке. Жена его, Иванка, сгинула давно, скончавшись во время родов, оставив тому лишь годовалую дочку, Радку.       Промышлял Анджий травничеством, за домом своим соорудил огородик, который с середины весны ежеутренне ощипывал от всяких гадких сорняков, что так и норовили выскочить то там, то сям. Целый ряд шалфея, зверобоя, полыни, отдельным рядом он выращивал руту, мазь из которой намазывал на веки, веря, что именно благодаря этому еще окончательно не ослеп. Старые, хоть и всегда чистые шкафы валились от склянок, снадобий и всяких мешочков с сушеными травами. Дом был небольшой, небогатый, но в молодости Анджий все усилия бросил на его благоустройство, чтобы жене и детворе было где с уютом и теплом жить да поживать. Внутри даже имелся камин, пол был вылощен из дерева, которое он сам же и обработал; развалившуюся стену он привел в порядок, изнутри также обложив все брусьями. Большой стол, приложенный к заднему окну, служил ему его лабораторией. Внутри он провел две стены, одну вдоль всего дому, другую — поперек, чтобы отделить хозяйскую спальню от второй, куда хотел разместить своих детей. Даже кровати сам сумел смастерить, хоть и не без помощи приятелей, коими обзавелся на службе у пана.       Нрав, говорится, у него всегда был непростой, капризным он считался по меркам мужчин, но в жене своей души не чаял, как и в дочери. Хоть смерть молодой хозяйки и омрачила его дух, подорвав его здоровье еще тогда, когда ему четвертый десяток готовился идти, сдаваться он был не намерен, хоть и сделался нелюдим. Всегда был молчаливым, даже по молодости, когда не пойми коим образом появился в Ратае, где быстрым образом, еще совсем смолоду, сумел дослужиться до панского цирюльника, а после и вовсе ему была жалована хата в глуши.       Не сказать, что богатеем был, но уж точно не голодал. В доме имелась печь, в сарае у него ютились коровы и овцы, травничество тоже приносило свои плоды, хоть и не так много, как хотелось — раз в несколько дней он выбирался в город, где сдавал свои отвары аптекарю, принимал у него бумажки с заказами и вновь пропадал на несколько дней. Когда Радке десять стукнуло, сие дело он оставил ей, а сам же предпочитал запираться в хате и придаваться чтению. Радка была девицей не сказать, что умной, но весьма проворной. Грамоте она так и не обучилась, уроки отца пропускала мимо ушей, послушностью не отличалась, но любила родителя безмерно. Падала к его ногам возле камина, ложила свою рыжую голову к нему на колени и слушала часами как он книжонки всякие вслух ей читает, волосы ей гладя.       А росла Радка быстро, уже в ее четырнадцать за ней всякий молодняк хвостиком увивался, а она глазки строила да тихо хихикала, всех приводя в восторг. Не красавицей была, но глаз оторвать с нее было нельзя. Складненькая, с охапкой рыжих волос, глаза черненькие, хитрые, взгляд цепкий и хищный, нос, поломанный, уходящий чуть в сторону, с высокой горбинкой (свалилась с крыши в детстве, желая кота уличного словить) ничуть не смущал никого; губы тонкие, улыбка широкая, зубы ровные и удивительно белые. Вся в мать пошла, ничего кроме глаз от отца ей не досталось, вот он и прощал ей все ее выходки, хоть и ругал, но так, мягко, чтобы просто тряпкой не слыть.       Радка, возымевшая ораву поклонников и сомнительных подруг, на коих отец глаза пытался закрыть, не желая ее в чем-либо ограничивать, и так себя корил за ее детство, которое она в одиночестве коротала, не имея возможности даже с соседскими детьми в этой глуши в салки поиграть, стала уж часто много пропадать. То забеспокоило Анджия, понимать начал — не к добру это. И прав оказался. Пропала она в один день, домой не вернулась; бедный Анджий весь город обыскал, каждую улочку проверил, к каждой ее подружке в гости наведался — нигде нет ее, пропала. И только одна из девиц, Ярмила, что еще и со стороны матери Радке сестрой приходилась дальней, сжалившись над ним, плача, все же выдала секрет: убежала Радка с немцем.       Шестнадцать ей тогда только исполнилось. Девица, выросшая в нелюдимой глуши, где их развлечений у нее была лишь рыбалка и огород, а из друзей лишь кот и всякие звери в лесу, сразу же, стоило ей в люди выйти, начала по полной возмещать свои потери.       Неужели, столь плохим отцом он был, что даже не предостерег ее? Неужели, столь сильно она ему не доверяла, что даже говорить не стала о немце этом? Неужели, столь сильно она убежать от жизни этой?       Это стала вторым ударом для Анджия, что полностью заперся в себе. Если до этого он и мог кому-то весточку кинуть, в город выйти, со старыми друзьями пропустить кружку-вторую медовухи, а иногда и вовсе наведаться к замку пана, когда его детишки хворать начинали, то ныне в себя ушел, позабыв обо всех мирских радостях. Молву по городу начали пускать: дочка убежала, а старик свихнулся. А ведь и вправду уже старик: в свои сорок пять совсем здоровье свое подпортил, зрение начало подводить, суставы хрустеть, дышать сложно стало. Но сознание его оставалось все еще чистым, с этим наврали люди. Думал уже в монахи поддаться, как спустя шесть месяцев, ночью, к нему в дом постучались.       Хромая и кряхтя, он открыл дверь и дочь свою увидел. Заплаканная, закутанная в плащ, лысая и побитая как псина. А еще с пузом. Хотел было отчитать ее, в дом не пустить, но стоило ей голос подать, как сердце его удар пропустило и он ее домой затолкал, обнял, сам заплакал.       Выяснилось, что немец этот — Йохан фон Ланц — никто иной как сутенер с выдуманным именем и историей, что в Ратае несколько месяцев коротал, прячась от друзей какой-то мадам, чьих лучших куртизанок он заразил сифилисом, послав к ним зараженных, до этого снабдив их деньгами. Встретив в Ратае Радку сразу воспылал к ней интересом, начал цветы ей рвать, приглашал музыкантов послушать, ожерелье ей подарил, кое она прятала в корсете, надевая лишь в городе. Охмурил ее, мозги ей напудрил, а она, дуреха, повелась, подругам своим о чужеземном герцоге рассказала, коего его дядя из замка прогнал, а те и ахают, разинув рты. А узнав, что понесла, сразу к нему пошла, а он, не теряя времени, решил с ней куда-нибудь укатить, за одно и нажиться. Радка дрожала и ревела, голос у нее дрожал, а тело ее будто были судороги. Продавать ее начал кому не попадя, зная даже, что его ребенка носит. Одевал во всякие платья, наряжал, она ревела и с окна спрыгнуть грозилась, так он ее уверял: это для их счастья, не более, да и неважно ему со сколькими она возлегла, его любви это не преуменьшает. А потом он ее мутузить стал, дом, который они снимали, стал в бордель превращаться, куда он таких же глупых девиц втягивал. Какой-то старый рыцарь, сжалившись, помог ей, когда она с города сумела сбежать. Посадил на телегу свою, до Скалицы довез, грошей ей отсыпал и благословил.       Так и зажила она снова со своим отцом, а спустя месяц, раньше срока, на ружу ребенок лезть начал. Вызвал Анджий повитуху, сам по дому бегал, ее поручения исполняя, кричала Радка на всю округу, кровью всю простыню запачкала, но здоровую девочку родить сумела. Отказывалась она на руку ее первые дни брать, когда родилась она, Урса, она придушить ее просила. Анджию пришлось разбавленным молоком коров внучку свою кормить, а она все выблевывала и плакала, не в силах проглотить. Затем, отойдя от горячки, Радка, взяла ребенка в руки. Слезу пустила и приняла. Это ведь, как сказал Анджий, не только кровь Йохана, но и ее.       Ненависть к ребенку прошла. Радка удивительно быстро поправилась, встала на ноги, даже перестала вспоминать о прошлом, делая вид, что всего этого и вовсе не было. Волосы ее, срезанные Йоханном и проданные в одном из городов им на пропитание, начали отрастать. Уже не было той копны, но и это мало Радку волновало. Осмелев, она вышла в город только спустя четыре месяца. Косились на нее знатно, а ей хоть бы что. Крутила своими тощими бедрами, улыбалась всем как на зло, поправляла свою старую юбку и качала своей лысой башкой, когда шла сдавать склянки аптекарю. По ночам плакала правда, но то, скорее, из-за усталости. Урса — так ее Анджий, Радка хотела назвать ее Янкой, — мало чем походила на мать. Возможно, в отца пошла, Анджий не был уверен, ведь ни разу его не видал, но все равно так считал. Русая, беленькая, глазки большие, добрые, совсем светлые. И удивительно спокойная. В свои три года уже выходила в огород и вместе с дедом ощипывала сорняки, нюхала шалфей и часами могла смотреть на пылающие языки пламени в камине. К пяти годам уже знала грамоту, к шести бегло читала и писала. Мать часто любила повтыкать ей за просто так, а Анджий брякал на Радку и на место ставил. Урса же плотно сжимала губы, напрягалась, но никогда не плакала. Радка хоть и любила дочь, но и питала к ней ненависть. Быстро молва о ней замолкла в городе, уже и так гулящей сделалась, если говорить прямо, надоело людям о ней говорить.       Анджий не питал на Радку надежд, и вовсе перестал ей что-либо говорить, свыкся с мыслью о загубленной душе. Но Урсе посвящал все свое время, мечтал, что обучит ее своему делу, сумеет она затем честным трудом заработать себе на жизнь, возымеет мужа честного, да и обзаведется оравой детей. Надеялся, что счастлива она будет.       Но одно Радке он запретил — ухажеров своих таскать в дом, строго-настрого, даже пощечину ей всыпал, когда та слово поперек постаралась вставить. И даже вины не почувствовал. Та подулась пару дней да остыла, зажили как прежде.       Начала Радка дочь с собой в город таскать, Анджию не понравилась сие затея, но и возражать не стал, поступил умно, по-другому, сказал Урсе: «Если вдруг, чтобы то ни было, какая бы напасть с тобой не случилась, какое бы счастье тебя не коснулось, во чтобы тебя Радка не потянула, все мне докладывай». Урса послушно и важно кивнула, да так и начала делать. Оказалась умнее Радки. Проблемы обходила стороной, людям доверяла в той же степени, что волкам в лесу, на рожон не лезла, но за себя постоять могла: тумаков всыпала как-то раз пареньку, что ее за щечку чмокнул, с того дня обходил он ее третьей дорогой.       Настало время, когда сама Урса начала заведовать всеми делами деда: смотрела за огородом, за скотом, тащила ведра с водой, сушила травы и вариша настои. Начала сама даже делать Анджию мазь для глаз, после которой, как он уверял, он начал лучше видеть на один глаз. Урса знала, что он привирает, ведь от слепоты ничего не могло спасти, но улыбалась и кивала.       Сильно начал сдавать старик в свои шестьдесят. Радка, которой уже тридцать с копейками было, так и не остепенилась, ума не набралась, но хитрее стала. Но по дому помогала, стряпню строгала отменную, да и дом начала по-тихоньку приукрашивать. Платья у нее появляться начали всяко-разно украшенные, совсем не простецкие, украшения из серебра, что стало большим удивлением для Урсы, а еще улыбка не сходила с ее лица. Урса сразу поняла, что она возымела себе любовника, при том не абы какого, а вполне себе обеспеченного. Да и грех было на мать не клюнуть, высокая, стройная, нрав непростой, но веселый, кого угодно охомутает. От нее Урсе рост достался да улыбка, тоже широкая и хитрая. Мать приползала поздно ночью, когда время уходило давно заполночь и дед уже отходил ко сну, снимала с себя туфли, ставила на стол бутылку вина, указывая на нее взглядом Урсе. Она никогда не отказывала матери, расплывалась в улыбке и садилась рядом. Так и делили они одну бутылку на двоих, да и талдычили до самого утра, пока проснувшийся Анджий не гнал их прочь в их спальню, а те смеясь зарывались в кровать. Урса любила мать, хоть и считала, что она чокнутая.       Когда Урсе исполнилось восемнадцать, мать начала ей женишка подыскивать среди местных. Урса отмахивалась да у виска крутила, за что по роже получала, но на это лишь отмахивалась — привыкла.       — Чего это ты носом воротишь, а?       — Оставь это, Радка, не до этого мне.       С самого младенчества она мать лишь по имени звала, а та радостно лишь отзывалась.       — Муж будет у тебя, так все проблемы твои решатся, — уверяла ее мать. — Вот счастливая будешь ходить, ты за ним, как за спиной… Ой, ты ж, блядина, никак слова подобрать не могу, — выругалась она. — Ты за его спиной как за стеной. Понятно тебе?       — Да не очень, — передразнила она Радку, за что снова леща получила.       Большая часть девок в ее возрасте уже дите имеют, вот мать сама в шестнадцать уже ее родила, да только не сказать, что это много радости ей принесло. Не хотелось этого Урсе, пока что. Вот бы мир повидать, по городам поездить, по странам даже, быть может, чему-то научиться, на жизнь достойную гроши заработать, да тогда и можно. А пока… А пока нет этого плана. Ничего у нее нет. Нравится ей так жить, да и свободы у нее больше, чем у любой другой девицы: ходит где хочет, приходит когда хочет, с мальчишками может пошалить, да от стражи ночью запрятаться где-нибудь. С детства она так, сначала со старшенькими ребятами была, самая мелкая среди них: гоняли собак по городу, яблоки воровали, на стенах рисовали, могли лепешки своровать на рынке — тогда это было. Годы шли, Урса росла, а мальчишки нет. Вот и стало так, что она теперь самая старшая среди них, а им лет по пятнадцать, шестнадцать. Старшие заводили семьи, женились, уезжали, не до игр им было дело, вот и новые приходили. Урса мальчишескую одежду под кроватью дома прятала. Грудь завязывала, волосы под тюрбан, рубаху и штаны натягивала и давай в городе по ночам шляться. Но весело ей было, да и их мелкие бесчинства ни во что большее не перетекали. Мать однажды только здорово ее приложила разок, еще несколько лет назад, когда словила ее ночью возле дома, но ей ли дочь жизни учить? Тогда они Анджия разбудить умудрились: вцепились друг другу в волосы и кататься по полу начали с криками и оскорблениями.       Иногда Урса не верила, что Радка ее мать. Вполне быть может, что сестра, но явно не мать.       Урсе нужна была лошадь, а еще нужны были деньги, ее сбережений не хватило бы даже седло купить. Тогда-то мать ей и предложила работку. Урса, недолго думая, согласилась. Дело было непыльным, не сказать, что сложным. Малость унизительным, но кто ей что скажет? Дед знавать про это не будет, мать лишь порадуется новым грошам, а сама Урса стерпит.       Многое она слыхала про эти купальни, в свое время все подружки матери оттуда были. Большая часть за деньги отдалась, меньшая — за просто так. Урса, набравшись сил, решила, что это ведь не обязано ее касаться. Постирает вещи, подлить воды, да постричь благого гостя. Слабо она соображала над тем, как делать все это будет, но помня о деньгах, мысли эти отметала. Научится, точно научится. Быстро на свое заработает и сверкая пятками убежит оттуда, коня себе купит да помчится куда глаза глядят. Будет дневник свой вести, объездит мир, а затем вернется. Будет что деду рассказать. А как ребята обзавидуются!..       Выбравшись вечером в город с матерью, она забежали в купальни. Ирму Урса знавала давно, часто она приходила к ним домой. Женщиной она была неплохой, но когда речь касалась денег, сходила с ума. Собственную дочь под кого угодно положит, чтобы пару серебряных себе в карман уложить. Хорошо, что у нее одни сыновья. От этой мысли Урсу передернуло: а чем ее мать лучше? Не то же самое она сейчас делает?..             — Выросла вся такая из ся, писана красавицей сделалась; высока, худа, — она покрутила Урсу вокруг своей оси, будто пару дней назад они не засиживались у них. — Девятнадцать ведь?       — Восемнадцать, — ответила Урсула, отходя на шаг. Мать щипнула ее за руку. Урса щипнула ее в ответ.       — Работа не сложна, ты, главное, чуть постарайся. Стирать умеешь, воду греть много ума не надо, разве что стричь да штопать тебе надо…       — Штопать умею.       — Иногда руку, а то и ногу надобно будет штопать, а не только рубаху.       — Я коров зашивала, ни разу рана не открылась, — парировала Урса. — Всему учусь быстро.       — Строптива ты уж больно, — покачала головой Ирма. — Боюсь, тут такое не подойдет. Да и пряма как палка, все в лоб выкладываешь.       Вот и понятно, к чему она вела. Урса теряться не стала, хоть и понимала, что Ирма ее в последний раз предупреждает. Возможно, сие ее заботой было, чтобы не найти через пару-тройку дней девчонку в луже с перерезанным горлом за свой длинный язычок.       — А еще я немногословна.       — Возьми ты уже ее, посмотри как работает, — врезалась Радка, — не понравится — попрешь ссаными тряпками, что тебя держит-то, а? — Мать вскинула бровями и улыбнулась.       Ирма обреченно кивнула и махнула рукой:       — За работу сию же секунду берись, пади к девкам, они тебе все покажут да расскажут. А ты со мной пади, Радка, потолкуем малость.       — Швабру возьми да полы все протри, чтобы блестело все, Пан сегодня пожалует, его день, — уведомила ее девица, коя и должна была из нее банщицу образцовую слепить, девица красивая, Кларой звать. На голове платок, такой же Урсе выдали, белое платье и закатанные рукава. Сама она полногрудая, на лице россыпь веснушек красуется.       Проглотив свое недовольство от указательного тона, Урса закатала рукава, взялась за тряпку и начала полы протирать. Неплохая купальня, она была здесь пару раз, но лишь на мгновение. Кто же знал, что по своей воле работать ей здесь приспичит? Помнится ей, как она лет пять назад с ребятами за купальницами поглядывала с улицы, стоны слышала, на носочки становилась, чтобы больше увидеть, а ей ребята глаза закрывали. Веселое было время. А еще ей помнится, что они банщиц за людей не считали… Позорно сие дело всем кажется.       Но как по-другому на жизнь себе заработать? В куртизанки идти она не думает, выскакивать замуж тоже, да и какому богатею нужна будет деревенская девка, без рода и имени, что в лесу всю жизнь водилась? Можно как мать, кому-то во служение пойти, но жаль только, не по душе это ей. А травами на жизнь нынче не заработаешь, дед многому ее научил, но сложным отварам не рискует ее обучать.       — Затем что? — Добыв полы, лениво поинтересовалась Урса.       Спина малость затекла, а колени заныли от твердой поверхности — с утра синь на них увидит.       — Не знаю, — повела плечами Клара. — Можешь воды начинать набирать, не облейся только, а то волдыри по грудям пойдут, у нас так девица в прошлом году подохла.       — Из-за ожога?       — А, нет, — мотнула головой Клара, — она когда визжала, кто-то мыло выронил, а она ногой как наступи на него, да так и покатилась и головой стукнулась. Столько кровища было!..       — Спрячь мыло, — посмеялась Урса.       Клара прыснула, но мыло закинула повыше.       Время близилось к восьми. Клара лениво перебирала пряди волос, а Урса проговаривала в полове рецепт из зверобоя.       В купальне было жарко, платье прижалось к телу, пол тек по лбу, волосы неприятно липли к шее. В помещении было душно, хотелось вобрать в легкие свежего воздуха. Из соседних купален доносились криви и визги. Урса прогоняла мысли о возможном стечении обстоятельств. Ее ведь не станут принуждать ни к чему? Да и соглашаться она не намерена, чтобы переживать о своей чести. Она ведь, в конце концов, не… Радка.       — Знаешь, кто явится к нам? — улыбнулась Клара.       — Пан? — вскинула на манер матери бровями Урса.       Она знала Гануша, видела того нередко, а еще подозревала свою мать в связи с ним, хоть и прямых доказательств доселе не имела. Но кто еще мог ее осыпать так, простую деревенскую клушу?       Ничего плохого сказать о нем не могла, но и нескрываемого восторга Клары от свидания со старым паном она не разделяла. Быть может, он и был неплох собой лет пятнадцать, а то и двадцать назад, но ныне подобрел, знатно постарел, да еще и пузом обзавелся. Человеком он был, все равно, порядочным, много хорошего о нем говорили, многое делал, сложа руки не сидел, был блюстителем порядка и закона, да и, как оказалось, отличался еще и радушием, если предположения Урсы верны касаемо его связи с ее матерью. Но что может так сильно радовать Клару?       — Пан. Он каждые три дня захаживает к нам, чистюля! — воскликнула Клара. — Почти всегда на мои дни попадает, иногда эта сука Авдотья умудряется выскочить, но почти всегда я, — почти что с гордостью продолжала она. — Он меня жалует больше, а от этой дурехи рыбой воняет, поговариваем мы, не без оснований, что сифилис у нее, — хихикнула. — Да и неудивительно, она под всех ложилась, вот и доигралась.       Что такого должна была сделать эта Авдотья, со сколькими переспать, чтобы даже банщицы о ней такое говорили?       Урса усмехнулась про себя.       — А пан что? — вернула ее к мысли Урса.       — А пан? А что пан? — она закусила губу. — Хорош он собой, да еще и холост, удивительно в таком возрасте.       И вправду ведь, пан Гануш холост. Была у него жена, вроде, да померла на сносях. Нелегкая доля эта — женская. Не женился после.       — В любовницы метишь?       — Да не из этих я, — покрылась Клара краской, бросая на Урсу недовольный взгляд. — Сама-то чем лучше, понаслыхали историй отсюда, поняли, что мужа себе отхватить здесь легко, да вот лезете сюда как мухи на свечу. Да жаль только, не сдались вы никому.       Урса обреченно посмотрела в потолок. Это на них нехватка свежего воздуха так действует? Или издержки профессии? Неужели, она такой же сделается через время? Ее пробила дрожь.       — Не ищу я себе мужа, деньги надобны, — честно бросила Урса.       — Поговори мне тут, — фыркнула. — А кому не надобны?       За дверью послышались шаги. Клара сразу встрепенулась.       — Налей еще воды в купальню, он идет.       Урса набрала в чан воду и плеснула в деревянную ванну, затем пару раз повторила сие действо. Дверь отворилась. Она не сразу обернулась, продолжая заниматься своим делом.       — И снова я здесь, — раздался веселый голос.       — Как всегда, рады вас видеть, пан.       Отложив в сторону чан, Урса обернулась, встречая перед собой фигуру чуть более подтянутую, молодую и менее объемную. Так вот о ком речь шла, это ведь Ян Птачек. Урса даже укорила себя в несообразительности, — вот о ком могла идти речь, теперь понятны восторги Клары.       Птачека она видела не столь часто, как его благоразумного дядюшку, но по определенным отрезкам времени, проведенным с ним, могла сложить о нем, увы, не столь благое мнение. Да и среди народа он пользовался не то, чтобы большим уважением и любовью. Развязный, громкий, Ян постоянно попадал в неприятности, частенько был уличен в громких романах с замужними дамами, что его, кажись, и вовсе не беспокоило, устраивал пьяные драки, дебоширил. Урса как-то встретила его год назад в одну из таких ночей. Он был пьян, еле стоял на ногах и прятался от стражи. А еще наблевал ей на сапоги. Она не знала, что именно он пил в этот вечер, но заляпанные области сапог потеряли свой цвет и потускнели. Но лучше всего она помнит то, как он дышал ей в шею, приняв его за мальца, и просил довести до замка, обещав награду. То показалось, к слову, ей оскорбительным, ведь пусть она и не была в платье, но волосы у нее были распущены.       Урса, все же сжалившись, закинула его руку себе на плечо и хромая, поплелась в сторону замка. Всю дорогу он непрерывно болтал, икал, а еще два раза испражнил свой желудок; в эти моменты ей приходилось придерживать его за шкирку, чтобы тот не укатился в канаву. Интересно, а он помнит об этом?       Урса покланялась, проглатывая смешок, и увела взгляд.       — А ты кто у нас? — обратился к ней Птачек.       Забившись в свои мысли, она не сразу поняла, что обращаются к ней.       — Это Улька, — ответила за нее Клара, — наша новая банщица, не знаю, правда, насколько долго она здесь задержится.       — Урса, — вежливо исправила ее она. — Меня зовут Урса.       — Так кому из вас мне верить? — засмеялся Птачек. — Клару я давно знаю, врать бы она не стала.       Только сейчас, впервые за многие годы, Урса сумела вглядеться в него. Высок, строен, а еще совсем не походит на своего дядю. А еще, к ее удивлению, имеет светлые глаза, хоть она до этого и была уверена, что она темные.       — Вы правы, — коротко и равнодушно ответила Урса, помня о том, что возникать ей не стоит. Клара сразу же оказалась подле Птачека, помогая ему скинуть камзол. Он остался в одной сорочке, которую также стремительно скинул.       Урса обвела его силуэт изучающим взглядом. Два шрама на боку, чистая грудь, даже волос нет. Спина то же, на удивление, без шрамов и порезов. И как такой дебошир умудряется оставаться без отметин? Поднимая взгляд выше, она зацепилась за красные круги на шее. Нет, все же, отметины имеются.       — Разглядываешь, а помогать не намерена? — обратился снова к ней Птачек. — Помоги снять штаны.       Это ведь ее работа, так ведь?       Не показывая ни грамма смущения и унимая дрожь в руках, она расстегнула его штаны, наклоняясь и стягивая их вниз. Клара обвела ее недовольным взглядом.       От Птачека пахло землей, хвоей, потом, а еще камином. И совсем немного, выпивкой. Но это не сравнится с тем разом, когда Урсу саму чуть не выворачивало от его запаха. Она подняла глаза и встретилась с его цепким взглядом. Он улыбнулся. Урса увела взгляд в сторону. И правду, глаза у него светлые. Голубые. Похожи на ее. И с чего она тогда взяла, что они карие?       Когда очередь дошла до портков, она обернулась на Клару, а затем на Птачека. Тот засмеялся.       — Я сам в состоянии справиться с ними, — скидывая сапоги, произнес он, стягивая с себя последнее, что было на нем. — Спасибо.       Урса увела взгляд. Не из-за смущения, она слишком часто видела городских мальчишек нагишом, когда они купались в реке, чтобы ее лицо сделалось пунцовым, мысли начали путаться, а действия стали прерывистыми. Ей ведь не десять лет, чтобы она сходила с ума от такого. Но вмиг, невольно, она все же зацепилась за то, что обещала себе не замечать. Ровная спина, упругие бедра, крепкие ноги. Зная, что словил на себе взгляды, он пропустил смешок.       Клара толкнула ее локнет, направляясь в сторону Птачека, кидая ей в руки его одежду, прежде чем уселась за его спиной и опустила руки к его плечам.       — Простерни одежду, — приказывает она.       Запах хвои стал сильнее забиваться в нос. А еще Урса унюхала еще что-то, более пряное. Но что это?       — Нет, погоди, — вмешался Птачек, оборачиваясь. — Лучше ты простерни одежду, свой любимый камзол я не могу доверять кому попало.       А задницу, видно, может.       Голос его был мягок, почти певуч, но это была не просьба. Клара не стала спорить. Встала и вырвала их рук Урсу все, что сама же нахлобучила ей. Напоследок кинула еще один недовольный взгляд.       Не зная, что именно ей следует делать, он заняла место Клары, садясь возле ванны, сзади от Птачека.       — Так и будешь сидеть? — вскинул голову назад, поинтересовался он.       Осмотревшись, она заметила мыло. Подняв его, поднесла к плечу Птачека. Взяв его за кисть, она приподняла его руку, начиная намыливать.       — Ульма, значит? — откуда-то сообразил он третью вариативность. Урса поняла, что он лишь заигрывает.       — Да, пан, — коротко отрезала она, стараясь не оборачиваться к его лицу. Их разделяло расстояние не более пяти вершков, она снова чувствовала его дыхание у себя на щеке. Теплое дыхание.       — Так и знал, что тебе доверять нельзя. Врешь как дышишь, — цокнул он. — Менее, чем за минуту, дважды солгала.       — Прошу меня простить, пан, — также равнодушно бросила Урса, которой этот маскарад начал надоедать. — Я, должно быть, сама спутала, растерялась. Вы простите мне мою погрешность?       — Разумеется.       От собственной елейности ее воротило. А еще выяснилось, что пан не так уж и глуп, как кажется на первый взгляд. У него ужасно цепкий взгляд, а еще хитрая улыбка. Хищная улыбка. Урсе подумалось, что он очень походит на Радку — на ее собственную мать. Даже поведение. Она уверена, будь Радка мужчиной, родилась бы именно Яном Птачеком. А будь Птачек женщиной, то оказался бы ее клушей матерью. Краюшки губ Урсы сложились в улыбке от этой мысли.       — Что за мысль тебя так развеселила? — не менее елейно поинтересовался Птачек.       — Радуюсь оказанной мне чести, — подавляя смешок, с улыбкой, ответила Урса. Сзади раздалось кряхтенье Клары, которое она пропустила мимо ушей.       Урса уже не рассчитывала на работу здесь, мысленно готовилась покинуть это место и больше сюда не заявляться, но подставлять Ирму под удар недовольного пана, который был ее завсегдатаем, то же была не намерена. Как никак, за возможность заработать нужно быть благодарной.       — И что за честь? — понимая, что она лукавит, уточнил у нее пан. — Неужели, столь сильно тебе по душе натирать мылом потных мужчин?       — Не каждый из них является паном.       — Смотришь на статус?       — Уважаю его.       — Правда?       — Разумеется, пан.       — Сумеешь размять мне спину?       Улыбка была не искренняя, но достаточно правдоподобная.       — Все, что пожелаете, пан.       Она медленно опустила свои руки в его спине, прошлась по шее, уперлась большими пальцами и начала медленно двигаться, разгоняя кровь. Птачек прикрыл глаза и откинул голову назад, мурлыча на манер кота. Урсе это показалось очень глупым и неуместным.       — Надавливай сильнее, я не ситцевая девица.       Слушаясь его, Урса начала действовать быстрее и грубее. Уперлась ладонью в шейный отдел, начала тихо ударять его по всей спине, растягивать кожу, проходила вниз, затем вверх, взгляд все время цеплялся за красные следы на шее. Она отгоняла от себя мысль, что перед ней взрослый, совершенно нагой мужчина, которому она сейчас натирает спину. Это было просто абсурдно. Узнай об этом дед, в могилу бы сам себя закопал. Мало ему было такой дочерью обзавестись, так еще и внучка банщица. И за что ему это?       — Так откуда ты? Не припомню, видал ли в Ратае… Не местная?       — Я местная.       — Она правду говорит, Клара? — уведомился Птачек.       Та, обрадовавшись, ответила:       — Да, мой господин. Она внучка слепого травника, чья хата прямо возле реки…       На лице Урсы заиграли желваки, она сильнее приложилась рукой.       — Полегче, Ульта, — развернулся он к ней всем телом. — Это уже было больно.       — Прошу прощения, пан.       — Уж часто ты его просишь, не много ли?       Ее лицо зарделось впервые за вечер, но не от стыда, а от злости. На себя, мать, на Клару и на проклятого пана. И почему мать только предложила ей работать в этом месте? Неужели, ей так плевать на свое дитя? И зачем только она сама согласилась?..       Птачек слышал о ее матери, все в округе слышали эту историю про рыжеволосую беглянку, которая бросила бедного отца и вернулась с огромным пузом, навлекая позор на всю их семью. А сама Урса была ублюдком, порождением Сатаны. Хоть слухи давно улеглись, но при первой же возможности про них снова начнут судачить. И пусть Радке давно плевать какого о ней мнения, у Урсы сердце сжималось от одной такой мысли. «Пошла вся в мать», — скажет в городе. «Да», — тихо ответит Урса.       Урса боится заводить семью, боится, ведь знает, что при первой же возможности ей укажут на ее происхождение, ткнут лицом в грязь, докажут, что она недостойна.       — Да, пан, — тихо, уже обессиленно согласилась Урса.       — Значится, ты внучка уважаемого Анджия? Помню его, — закивал Птачек. — Лет мне тогда семь было, я скарлатиной заболел, вот дядюшка и удосужился его позвать. Хорош был твой старик, пока все руки разводили, уже меня наперед хоронили, он за три недели меня на ноги поставил. Хорош старик, хорош… Как он ныне? Жив, здоров?       Удивившись его словам, но затем вспомнив, что дед таким образом привез скарлатину и к ним домой — они с матерью заболели, Радка чуть не полегла тогда, ведь взрослым болеть ей нельзя, умереть можно — она невольно улыбнулась.       — Да, вполне.       — Передаешь ему от меня пламенное приветствие?       — Да.       Так вот откуда они заразились… Дед говорил ей это, только забылось все.       — Дядя часто о нем говорил, он даже предлагал ему должность в замке, как когда-то, но он отказался, сказал, что стар и готовится помирать, не в силах он ныне врачевать.       — Я этого не знала… — честно призналась Урса, все же заглядывая в глаза Птачека, что не отводил взгляда. Большие и голубые. Красивые. — Когда?       — Да лет пятнадцать прошло, а он все еще жив да здоров, как ты сказала. У вас, наверное, семейное это… врать, — подразнил он.       Урса хмыкнула и повела плечами.       Она и не заметила, как ее холод исправился. А заместо пренебрежения к Птачеку, она прониклась интересом. Почему она все это узнает от него? Почему дед ей не рассказал? У них была бы возможность жить в замке, да и жалованье было бы в разы выше… Почему он отказался? Потом Урсу осенило — Радка, все как и всегда из-за нее.       — Промоешь мне волосы?       Урса молча повиновалась и полив его голову теплой водой, намылила его светлые пряди мылом. Он мягко прошлась по концам, вошла пальцами в его густые пряди, чуть оттянула их, чтобы зацепить каждый волосок, а затем снова полила их водой.       — Сколько тебе?       — Восемнадцать.       — Молодка ты?       — Что? — непонимающе переспросила Урса.       — Замужем?       — Нет.       — Дети есть? — засмеялся он.       Она сглотнула:       — Нет.       — Да кто же их знает какие девки ныне, замуж выскочить не успеют, а уже целая свора детишек у них по двору бегает. Обычное дело, вот и спрашиваю.       Нет, вовсе не из-за этого, и это Урса прекрасно понимала.       — Чет ты долго в девках, замуж не выдают?       — Не берут, — засмеялась Клара, крича со своего угла.       Ответа не нашлось.       — Ты про себя? — засмеялся Птачек.       Клара помрачнела, Урсе послышалось, что она пропустила всхлип. По больному, должно быть, ударил. Мало что захочет на банщице жениться, разве что, не знатный рогоносец. Да и такие найдутся где-то, почти все они замуж повыскакивают к концу своей карьеры.       — Так что?       — Планы другие.       — Какие? — приподнял он брови. — В купальне работать?       — Это тоже, — отмахнулась Урса.       — А если правда, — окунувшись головой в воду и вынурнув, чтобы она перестала возиться с его волосами, затребовал он ответ. — То что за планы? Люблю слушать планы людей, особенно зная, что Боженька всегда по-своему все устроит.       — Пока еще не знаю.       — Снова врешь.       — Пожить хочу, мир повидать.       — Выскочи за какого-то иностранца-иноверца, вот и повидаешь свет.       От его шутки Урсе стало не до смеха.       — По итогу вы все женами становитесь чьими-то.       — И без этого никуда, — равнодушно парировала она.       — Тогда зачем все это?       — Чтобы жизнь познать.       — Ты ее не познаешь, Ульфа, поживешь так еще пару годиков, даже год, подвернется парень путный, выскочишь за него, родишь парочку ребятишек и забудешь о своем мире, это у всех так. Я не по тебе одной это сужу, у вас у всех так. И неважно, кто вы по статусу и кто из вас большим уважением пользуется. Что у тебя, что любой пани одна и та же дырка между ног, — постучал он по бортикам. — Клара, принеси мне вина, прошу.       С каждым его словом лицо Урсы менялось, а внутри у нее возводилась сцена. Его слова ничего для нее не значат, нужно просто пропускать их мимо ушей. Кто он, чтобы знать это наверняка?       — Пан, но ведь ваш дядя запретил вам…       — Принеси вина, Клара, — перебил он ее, хватаясь за голову. — Да поживее, проскочи в трактир, у вас оно отвратное. Я на трезвую голову не могу вести разговор.       — Слушаюсь, — гулко отозвалась она и поспешила в трактир.       Он проследил за тем, как Клара исчезает в дверях, прикрывая дверь, после чего снова обратился к ней:       — Так что, согласна со мной?       — Да.       — Ты врешь ведь, так? Ты часто врешь.       — Открою вам секрет, пан, все вокруг вас врут, в большей или меньшей степени, — устав от этого балагана, начала Урса, вставая с места и направляясь в сторону двери. С нее хватит. — И видит Бог, я вам желаю, чтобы моя ложь для вас являла собой самое ужасное, с чем вам придется столкнуться в вашей жизни.       — Ты уходишь? — не до конца веря, спросил он.       — Скорее, сваливаю, — грубо ответила Урса, скидывая с себя платок и бросая его на каменный пол. После со всей дури хлопнула дверью, напоследок крикнув: — И я Урса, черт возьми!