Без грима

      Последний грим был смыт, кисточки вымыты и аккуратно разложены по своим местам. Женя вздохнула, устало вернув в обратное положение засученные рукава темно-синей рубашки. В помещении пахло гримом, театральным клеем и ее собственным парфюмом. Как островок знакомого мира в опустевшем здании.       Оставаться допоздна не входило в ее планы, но старый фотоальбом для юбилейного вечера никак не хотел складываться. Театр ночью был другим—не шумным и ярким, а спящим, словно уставшим от общества. Скрип половиц отзывался в нем гулким эхом.       Она уже направлялась к выходу, свернув в короткий коридор у боковой двери зрительного зала, как вдруг замерла. Дверь была приоткрыта, и оттуда, нарушая тишину, доносился голос. Низкий, бархатный, проникающий прямо в душу. Юра?       Женя осторожно прикоснулась пальцами к двери и отодвинула створку ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. Зал тонул во мраке, лишь сцена была освешена одиноким софитом.       И он был там один. Без партнеров, без режиссера. Сам с собой. Он репетировал. Двигался по сцене , произносил свой монолог так, будто перед ним полный зал, а не звенящая пустота. Женя притаилась за тяжелой бархатной портьерой, слегка пахнущей пылью и вековой историей. Сердце заколотилось где-то в горле. Она не знала, сколько простояла так, просто наблюдая.       Он закончил говорить. Замер на краю сцены, опустив голову. Плечи тяжело вздымались. И вдруг, не поднимая головы, он произнес в тишину зала: —Я знаю, что ты здесь.       Женя вжалась в занавес, затаив дыхание. Может, это часть роли? Он не оборачивался. —Выходи, пожалуйста. Не заставляй меня искать..       Голос звучал устало, но настойчиво. Она не шевелилась, надеясь, что тяжелый бархат скроет ее. Это была глупая детская игра, но она не могла поступить иначе.       Юрий спрыгнул со сцены с мягкой кошачьей грацией и медленно пошел вглубь зала, его глухие шаги по ковровой дорожке приближались. Мужчина подошел практически вплотную. Луч света скользнул по лицу, и он увидел ее. Во взгляде промелькнуло непонимание и настороженность, но почти сразу сменилось на удивление. —Женя? — его голос дрогнул. —Ты что здесь делаешь? —Я... задержалась с альбомом, — выпалила она, чувствуя, как горит все лицо. —Услышала и... заглянула. Прости. Не буду мешать.       Она резко развернулась, чтобы уйти. —Подожди. — он мягко схватил ее за локоть. — Я просто шла мимо, — она не смотрела на него, устремив взгляд куда-то себе под ноги. —Да конечно ,—в его тоне послышалась знакомая, дружеская улыбка, от которой стало еще больнее, —Я тут уже час, наверное, себя извожу. Ты все это время стояла? —Нет... Не все.–вранье, конечно. —И как? — он отпустил ее локоть, но встал так, что путь к отступлению был перекрыт, —Со стороны всегда виднее.–он склонил голову в бок и улыбнулся так по-своему. —Ты... ты всегда прекрасно играешь, Юр.–дыхание стало перехватывать. —Это не ответ, — он покачал головой. —Ты же обычно пускаешься в рассуждения. Жень?       Он сделал шаг ближе. Девушка отступила, ощутив спиной прохладную стену. —Мне правда надо. Поздно уже. —Жень, — он произнес ее имя так тихо, словно с каким-то нежным подтекстом. По спине гримера побежали мурашки, —Почему ты всегда убегаешь? —Я не убегаю. —Только что попыталась. И на прошлой неделе, когда я спросил, не хочешь ли кофе после спектакля. И месяц назад... — Потому что тебе не надо никакого кофе со мной! — вырвалось, громче, чем она хотела. — Тебе нужен хороший грим и чтобы никто не мешал перед выходом на сцену. Только и всего. А остальное... это так, любезность.–последнее она сказала уже тише, осознав, что сболтнула лишнего. Что сказала то, что съедало ее изнутри все это время. То, что сдерживало ее порывы.       Чурсин смотрел на нее, и в его глазах что-то менялось. Исчезла усталость, исчезла игра. Осталась лишь какая-то обнаженная серьезность. —Ты действительно так думаешь? —Да. —Тогда зачем ты стояла здесь все это время? В темноте. Одна.       Она молчала, сжимая пальцы. Все ее тайное, такое хрупкое, было выставлено напоказ. —Женя, — он снова приблизился, и теперь их разделяли сантиметры. — Эта «любезность»... это единственное, что меня по-настоящему держало все эти месяцы. Наши разговоры. Твои истории, смех. Твои глаза...       Девушка подняла на него взгляд, и он увидел в них все — и страх, и надежду, и ту самую немую тайну, которую она скрывала так долго. —Мне правда надо идти, — прошептала Женя, но уже без всякой силы, почти умоляюще. Это был последний бастион, последняя попытка спастись от самой себя.       И тогда он это сделал. Он скорее сам потянулся к ней, будто это было единственным верным решением. Его губы коснулись ее губ сначала легко, неуверенно. Просто прикосновение. Он длился мгновение, и Юра уже готов был отпрянуть, извиниться, назвать себя дураком. Женя замерла, не в силах пошевелиться.       Чурсин почувствовал это замешательство и оторвался, всего на сантиметр, его дыхание спуталось. В глазах читался вопрос и страх ошибки.       Но она не оттолкнула его. Просто стояла, смотря на него широко раскрытыми глазами, и ее губы чуть приоткрылись в беззвучном вздохе.       И тогда он снова поцеловал. Уже не спрашивая. Его рука скользнула за ее спину, сильнее прижимая к прохладной стене. Ладонь другой руки скользнула по щеке, большим пальцем проводя по скуле. Поцелуй стал глубже, настойчивее. Он чувствовал, как дрожит ее подбородок, и сам не мог унять дрожь в пальцах.       Потом Женя ответила. Сначала едва заметно, потом увереннее. Ее руки обвили мужскую шею, и девушка прижалась к нему, забыв обо всем. Он с облегчением вздохнул прямо в ее губы и сильнее прижал к себе. Большая и теплая рука сжала складки ее плотной юбки на талии. Они стояли так, спрятанные за партьерой, и только их прерывистое дыхание нарушало тишину пустого зала.