Громкая Тишина

Приготовления к вечеру были отрывистыми и резкими. Я швыряла вещи, не в силах совладать с яростью, которая клокотала внутри. Слова Аластора — «слабое звено», «потерянная девчонка» — жгли изнутри раскалёнными иглами, возвращались снова и снова, как заевшая пластинка: слабое звено. Потерянная. Девчонка. Каждый раз, когда я пыталась выдохнуть их из себя, они возвращались — острее, громче. Словно он стоял прямо за спиной и шептал мне в ухо. Я с размаху отправила на пол стеклянную бутылку с водой — она разлетелась вдребезги, осколки разлетелись по паркету. Следом полетела расчёска — с глухим стуком врезалась в стену и отскочила. Я даже не посмотрела, куда она упала. Кровь из прокушенной губы капнула на подбородок — я только вытерла её тыльной стороной ладони, размазав чёрную полосу. Остановилась перед зеркалом, тяжело дыша. Грудь вздымалась, как после долгого бега. В отражении стояла другая девушка: глаза горели холодным алым, уши плотно прижаты к голове, волосы растрёпаны. Я не стала менять образ — это не в моём стиле. Единственное, что сделала: собрала волосы в тугой, высокий пучок, оставив несколько прядей свободно падать на лицо. Пальцы дрожали, пока я закалывала их шпильками — каждая втыкалась с чуть большей силой, чем нужно, будто я пыталась пригвоздить к голове и эту ярость, и эти воспоминания. Одна шпилька сломалась пополам — я выругалась сквозь зубы и воткнула обломок с такой злостью, что кожа на виске сразу покраснела. Я сделала шаг назад, посмотрела на себя ещё раз. Костюм сидел идеально, цепи на поясе тихо звякнули, когда я выпрямилась. Уши медленно встали торчком — признак, что зверь внутри уже готов к прыжку. Я выдохнула. Медленно. Словно выталкивала из себя весь этот яд. И пошла вниз.

***

Площадь рядом с башней V была забита до отказа. Грешники всех мастей — от мелких, дрожащих душонок до отпетых, покрытых шрамами ублюдков — толпились вокруг столов, которые буквально ломились от яств и выпивки. Воздух гудел от смеха, грубых шуток, звенящих бокалов и тяжёлого запаха алкоголя, жареного мяса и дешёвых духов. В центре, на возвышении из светящихся панелей, стоял стол для Оверлордов, примкнувших к Воксу. Моё место было там. Я прошла сквозь толпу, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных, завистливых, ненавидящих. Кто-то отшатнулся, наступив другому на ногу; кто-то, наоборот, вытянул шею, пытаясь разглядеть получше. Я шла ровно, высоко подняв подбородок, каблуки чётко стучали по мрамору. Цепи позвякивали в такт шагам — низкий, угрожающий перезвон, который напоминал всем: я здесь не гостья. Я — часть этого цирка. Я заняла своё место. Моё плечо почти касалось плеча Аластора, сидевшего слева. Он не повернулся, не подал вида, но я почувствовала, как его взгляд мгновенно прилип ко мне — тяжёлый, осуждающий, будто раскалённое железо приложили к коже. Он излучал холодное, почти физическое презрение; воздух вокруг него потрескивал от сдерживаемой статики. — Может, прекратишь так на меня пялиться? — прошипела я, не поворачивая головы, глядя прямо на суетящуюся толпу. Под столом кулаки сжались так сильно, что когти впились в ладони, а по коже побежали горячие мурашки. Воздух между нашими плечами потрескивал — едва ощутимо, но я чувствовала каждый разряд его статики, как иголки, впивающиеся в кожу. — Разве новоиспечённой союзнице VoxTek не льстит внимание публики? — его голос был сладок, как яд, но в нём сквозила едва заметная дрожь — тонкая, почти неуловимая. Он медленно повернул голову; движение вышло слишком плавным, слишком контролируемым. Ухмылка растянулась шире, обнажая острые зубы, но глаза остались ледяными, пустыми. — Или, может, совесть заговорила, предательница? Ты всегда была склонна к драматичным жестам, но этот… этот пахнет отчаянием даже сильнее, чем обычно. Чувствуешь запах собственной лжи? Я медленно выдохнула через нос — звук вышел резким, почти звериным. Уши дёрнулись, прижимаясь ещё сильнее. — Моя совесть чиста. В отличие от твоих манипуляций, — ответила я тихо, но каждое слово падало, как камень в стоячую воду, поднимая круги. — Ты сам толкнул меня к этому краю, Аластор. Не жалуйся теперь, что мне нравится вид сверху. — Я предлагал партнёрство, — парировал он, и в тоне появилась лёгкая, играющая статика, но теперь она звучала… надтреснуто. — Ты выбрала роль щенка у ног хозяина. Разница, моя дорогая, лишь в степени честности. Я, по крайней мере, не притворяюсь слугой. Я резко повернула голову — наши лица оказались ближе, чем следовало. Его зрачки сузились, как у хищника, почуявшего кровь. Мои уши встали торчком, кончики дрожали. — Кто кому ещё партнёрство предлагал. А насчёт… Договорить я не смогла. Музыка стихла — резко, будто кто-то выдернул шнур. На сцену, сооружённую из светящихся панелей, взошёл Вокс. Его пиксельное лицо, огромное и гипнотизирующее, сияло в наступающих сумерках, отбрасывая мерцающие синие блики на лица собравшихся. — Господа! Дамы! И все, кто между! — его голос, усиленный сотнями динамиков, оглушал толпу, отражаясь от стен и возвращаясь многократным эхом. — Нас ждёт новая эра! Эра силы и единства! И тут его взгляд, скользящий по толпе, остановился на её краю. Все головы, будто по команде, повернулись туда же. Ледяная тишина повисла над площадью — только далёкий гул города да редкие нервные смешки. — Ого, посмотрите, кого мы видим! Сама принцесса Морнингстар! Рад, что ты приняла моё приглашение. Поднимайся сюда, пусть все тебя увидят! Чарли и Вегги стояли на краю толпы, выглядя хрупкими, потерянными и до боли неуместными в этом море цинизма и порока. Чарли сжимала кулаки, её глаза блестели — смесь страха и упрямства. Вегги стояла чуть впереди, готовая закрыть её собой. Я отвела взгляд, не в силах смотреть на её растерянное, бледное лицо. Но потом заставила себя вновь надеть маску и поднять холодный взгляд на Чарли. И встретилась с её глазами. Они были огромными, мокрыми, расширенными от шока — как у ребёнка, которого только что ударили те, кому он доверял больше всех на свете. В них не было гнева. Только растерянность, предательство и такая детская, разрывающая сердце вера, которая всё ещё цеплялась за мысль: «Ты ведь не могла... Зачем ты это сделала...». Этот взгляд вонзился в меня, как раскалённая игла прямо под рёбра. «Прости, Чарли, но так надо». Эта мысль прошла сквозь меня тихо, как последний вздох перед прыжком. Это не было оправданием. Просто констатацией. Я знала: этот взгляд будет жечь меня ещё долго после того, как всё закончится. Но я не могла позволить себе дрогнуть. Не сейчас. Не когда всё висело на волоске. Пока Вокс вёл с ней свой макабрический, унизительный диалог, я старалась не слушать, уставившись в свою тарелку. Но его голос всё равно вгрызался в сознание — как иголки, медленно, по одной, ввинчивающиеся под кожу. Каждый смешок, каждый пафосный жест отдавался в висках тупой болью. В какой-то момент Валентино, взбешённый вниманием, уделяемым Чарли, с грохотом отодвинул стул. Металл заскрежетал по мрамору, как крик. Он схватил Вельвет за руку и, бросив на сцену ядовитый, почти физически осязаемый взгляд, утащил её прочь. Толпа вокруг загудела громче — кто-то засмеялся, кто-то присвистнул. А Вокс тем временем, яростно жестикулируя, начал тыкать пальцем в гигантские мониторы — слайды о его «величии» сменялись один за другим, каждый взрывался вспышками и громкими фанфарами, от которых звенело в ушах. — Кажется, твой новый покровитель начинает терять хватку, — ядовито, почти беззвучно заметил Аластор, не глядя на меня. Его голос был низким, с лёгким треском статики, который я чувствовала прямо на коже — как холодный разряд. — Его шоу превращается в балаган. Я медленно повернула голову на пол оборота. Его ухмылка была на месте, но в глазах мелькнуло что-то острое, почти голодное. — Лучше быть оружием в руках прагматика, чем разменной монетой в игре слепого гордеца, — парировала я, вкладывая в слова всю свою ненависть. Голос вышел тише, чем хотелось, но каждое слово резало воздух, как лезвие. Я чувствовала, как мои уши дрожали от напряжения. И тут всё начало идти явно не по плану Вокса. На экранах возник символ Бакстера — яркий, пульсирующий, говорящий о взломе. Пока Вокс метался по сцене, отдавая невнятные приказы в свой коммуникатор, Чарли вырвалась на сцену. Её голос прозвучал над площадью — звонкий, дрожащий, но полный силы. — Послушайте! Послушайте все! — она кричала, а над её головой небо пылало багровым, как кровь, закатом, создавая сюрреалистичный фон для её проповеди. — Он лжёт вам! Он предлагает вам силу, но забирает самое ценное — вашу волю! Мы можем быть лучше! Мы можем искупить... Экран за её спиной погас, поглотив последние слова. Гул толпы превратился в настороженный, злой ропот. Идея искупления была как красная тряпка для быка. — Лгунья! — раздался чей-то хриплый крик из толпы. — Она с небесами заодно! Она хочет нашего конца! И тут, словно в ответ на эту отчаянную мольбу, в небе появилась она. Эмили. Её белоснежные крылья мягко светились в сгущающихся сумерках, отбрасывая серебристые блики на лица внизу. Она парила в воздухе, и её фигура была воплощением надежды, столь чужой этому месту, что от одного её вида у многих перехватывало дыхание. — Она говорит правду! Искупление возможно! — её голос был чист и твёрд, как колокольный звон. — Мы пришли с миром! Но это видение лишь подлило масла в огонь. Вокс, придя в ярость от такого наглого вторжения, использовал свой гипнотический дар, обращая сомнения толпы в лютую ненависть. Затем его провод, длинный и гибкий, словно стальное щупальце, метнулся в небо и обвил Эмили, с силой притягивая её к себе. Она вскрикнула от неожиданности и боли — высокий, пронзительный звук, от которого у меня внутри всё сжалось. Я инстинктивно вцепилась в край стола — дерево скрипнуло под пальцами. В горле встал ком, горячий и горький. «Это из-за меня. Из-за моего "предательства", из-за всей этой постановки». Я заставила себя не дёргаться. Только уши предательски дрогнули, выдавая меня. — Хорошая попытка, принцесса, — он шипел, его экран исказился, выдавая бешенство. Пальцы Вокса сжались в кулак, провода на его спине дёрнулись. — Очень театрально. Но ты снова обложалась. Посмотри вокруг! Эти люди — мои. Они выбрали силу. А ты… посмотри на себя! Снова из-за тебя, из-за твоих наивных фантазий, страдают твои друзья. Ты — жалкая, никчёмная пародия на свою мать! Скажи это! Наконец-то признай! Скажи всем, что ты проиграла! Что я — самый могущественный грешник в Аду! Чарли, дрожащая и бледная, сжалась — её плечи опустились, руки инстинктивно обхватили себя за талию, будто пытаясь удержать последние остатки тепла. Но глаза всё ещё горели — упрямый, почти безумный огонёк. — Никогда! — выдохнула она, и в этом шёпоте было больше силы, чем во всём рёве Вокса. Её голос дрогнул на последнем слоге, но подбородок остался высоко поднятым. Я почувствовала, как мои уши прижались ещё сильнее, а в горле встал ком — горячий, горький. И в этот самый миг что-то щёлкнуло в голове. Всё встало на свои места. Сделка Аластора с Чарли. Его настойчивое условие «не трогать принцессу». Она не была его слабостью. Она была ключом. Ловушкой, в которую должен был угодить Вокс. А я… я стала для него идеальным инструментом, даже не подозревая об этом. Мой уход из отеля, моя вражда с ним — всё это выглядело так убедительно, что Вокс не мог не поверить. Он увидел то, что хотел увидеть: полный разрыв, предательство, окончательный разрыв с отелем. И потерял бдительность именно из-за этого. Всё это — один большой, выверенный ход. А я оказалась в нём не по плану Аластора, а по своей собственной воле. И это сделало обман ещё сильнее. И сейчас — именно сейчас — настал момент, когда этот ход должен был сработать. Я медленно выпрямилась в кресле и развернулась в сторону сцены. — Просто признай это, Чарли, — сказала я, и мой холодный, отстранённый голос прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. — Всё уже кончено. Не мучай себя. Гордость — плохой союзник, когда на кону жизнь твоих близких. Аластор тут же подхватил — его голос стал вкрадчивым, почти нежным, что пугало больше любого крика. Он чуть наклонил голову набок, ухмылка растянулась шире, обнажая зубы. — Тебе и правда стоит это сказать, Чарли. Потешь эго моему другу. Ему это льстит. — Что? — Чарли перевела взгляд с него на меня — растерянный, метавшийся, как у загнанного зверька. Её губы задрожали, глаза расширились ещё сильнее; в них плескалось самое настоящее, животрепещущее предательство и невыносимая боль. Она сделала полшага назад, будто ноги отказывались держать. — Аластор, зачем ты… Морвен, и ты туда же?.. Я заставила себя не отводить взгляд — хотя внутри всё сжималось, как от удара. — Давай, Чарли, — не отступал Аластор, его улыбка стала хищной, почти ласковой. Статический треск усилился, пробежав по воздуху между нами. — Сделай для меня одну простую, маленькую услугу. — Нет, только не заставляй меня... — голос Чарли дрогнул, в нём слышались слёзы. — Давай, скажи всем, что он сильнейший, — с ледяным спокойствием повторил Аластор. Чарли обречённо вздохнула. Казалось, из неё вынули весь воздух, всю волю, всю надежду. Она сломалась. Слёзы, наконец, прорвавшись, ручьями потекли по её лицу. — Вокс... сильнейший грешник в Аду. Триумфальный, оглушительный рёв Вокса потряс воздух. Он вскинул руки, впитывая в себя ненависть и обожание толпы. Я же смотрела не на него. Я смотрела на Аластора. И всего на долю секунды, краем глаза, я увидела, как невидимая, сковывавшая его годами цепь, связывавшая его с Рози, содрогаясь, разорвалась в клочья. Воздух вокруг него зарядился новой, дикой, неограниченной силой — электричество пробежало по коже. — Наконец-то, — выдохнула я с облегчением, которое было таким острым, что граничило с болью. Но Вокс, опьянённый победой и всеобщим поклонением, совершил роковую, предсказуемую ошибку. Он повернулся к сломленной Чарли и с видом покровителя положил руки ей на плечи. И тогда раздался его смех. Смех Аластора. Это был не тот привычный, театральный смешок, что мы слышали раньше. Это был раскатистый, вселенский хохот, от которого задрожали стены ближайших зданий и посыпалась штукатурка. Провода, сковывавшие его кресло, порвались, как нитки. Металлические оковы на его запястьях рассыпались с сухим треском. — Ты такой болван! — прогремел его голос, и теперь он был полон не сдерживаемой более мощи, густой, давящей статики и обещания расплаты. — Какого хуя происходит? — завопил Вокс, его пиксельное лицо исказилось в гримасе шока и ярости. — Живо обратно в кресло, тварь! — Наш договор, мой дорогой Вокс, — голос Аластора был сладок, как победный нектар, — имел один маленький, но очень важный пункт. Ты поклялся не прикасаться к Чарли Морнингстар. Но не смог сдержаться, да? Потребовалось публично унизить её, утвердив свою власть? — Что? Вот это? Это? — Вокс ещё несколько раз демонстративно хлопнул Чарли по плечам. — Это не считается! Я же не причинил ей боль! — А он и не говорил «не причиняй ей боль», идиот, — холодно, отчеканивая каждое слово, встряла я, поднимаясь со своего места. Я медленно шагнула вперёд, цепи на поясе звякнули, каблуки простучали по мрамору. — Ты думаешь, почему я всё это время так настойчиво отказывалась от твоих рукопожатий? — Что? — Лицо Вокса исказилось гримасой чистой, беспомощной ярости. Он понял. Понял, что его провели, как последнего простака. — Да ты!! Ты... ты обошел меня ебучей формулировкой?! — он выл, обращаясь к Аластору, и в его голосе звучало почти что отчаяние. — Ммм. Но ведь сработало, — улыбнулся Аластор, и в его голосе уже звучала та самая, знакомая статика. — Я демон в аду. Это как бы наша фишка. — ДА ИДИ ТЫ НАХУЙ! Больше он не мог сдерживаться. Они схлестнулись тут же, на площади. Это было столкновение двух стихий. Вихрь зелёной статики и ослепительных пикселей взметнул в воздух обломки мебели, посуды и всё, что не было привинчено к полу. Аластор был тенью и молнией: его собственная тень ожила, выросла, превратившись в монструозного приспешника с щупальцами и клыками, которые рвали пространство, пытаясь дотянуться до Вокса. Тот отвечал шквалом энергетических залпов, выжигающих в мраморном полу дымящиеся кратеры. Его атаки были грубы и мощны, атаки Аластора — изощрённы и смертоносны. Их поединок был ослепительным и оглушительным симфоническим хаосом — столкновением старомодной, почти первобытной магии и новейших, бездушных технологий. Сражение, круша всё на своём пути, выплеснулось на улицы города. Я поняла — оставаться в стороне, просто наблюдать, больше нельзя. Сердце ударило в рёбра один раз — сильно, болезненно. Это был сигнал. Я скинула пиджак одним движением, оставаясь в полупрозрачной майке. Я почувствовала, как рога, острые и изогнутые, пронзили кожу на лбу. За спиной с шелестящим звуком расправились дымчато-пепельные крылья, тяжелые и сильные, их перья задрожали от напряжения. Я оттолкнулась от земли и ринулась в самое пекло, в эпицентр этого безумия. Врезалась в Вокса сбоку, как пушечное ядро — скорость и вес всей моей ярости. Он отлетел, мы оба рухнули на мостовую; асфальт треснул под нами с громким хрустом. Сцепились в яростном, смертельном танце — обмениваясь ударами, каждый из которых мог стать последним. Его первый серьёзный удар пришёлся мне в солнечное сплетение. Я почувствовала, как ломаются два ребра — хруст, острая, режущая боль, воздух вышибло из лёгких вместе с кровью. Я отлетела назад, но крылья успели раскрыться и смягчить падение. Кости начали срастаться почти сразу — знакомое жжение, но слишком медленно. Боль осталась, пульсировала в каждом вдохе. Следующий удар — он схватил меня за горло и впечатал в стену ближайшего здания. Кирпич треснул за спиной, пыль посыпалась в волосы. Я услышала хруст собственного шейного позвонка — не перелом, но опасно близко. Зрение на мгновение потемнело, в ушах зазвенело. Его первый серьёзный удар пришёлся мне в солнечное сплетение. Хруст — два ребра сломались одновременно. Острая, режущая боль, воздух вышибло из лёгких вместе с кровью. Я отлетела назад, но крылья успели раскрыться и смягчить падение. Кости начали срастаться почти сразу — знакомое жжение, но слишком медленно. Боль пульсировала в каждом вдохе. — Ты думала, что сможешь меня переиграть? — прорычал он, отбивая мою атаку. — Ты всего лишь орудие! И сломанное орудие идёт в утиль! — Я ещё даже не начала! — крикнула я в ответ, отлетая от очередного залпа и парируя его своим крылом, ощущая, как энергия жжётся о перья, оставляя чёрные подпалины. Я сделала рывок вверх и застыла перед ним в воздухе, глядя ему прямо в мерцающий, искажённый злобой экран. Подняла руку — пальцы раскрылись, как будто я разрывала невидимую печать. Магия нашего контракта, который мы заключили, заструилась между нами, холодная, неумолимая и видимая невооружённым глазом. Светящиеся синие нити, похожие на юридические параграфы, опутали его, сковывая движения. — Вокс! — мой голос гремел, усиливаемый магией договора. — По условиям нашей сделки — отвечай честно! Считаешь ли ты себя настолько сильным, чтобы справиться с тем хаосом и разрушением, которые ты сам же и развязал? Эта сила, что ты так жаждешь... Или в глубине души, в самых потаённых своих схемах, ты боишься, что твоё же чудовище, эта толпа, это насилие, однажды обратится и сожрёт тебя самого? Его экран затрещал, пиксели поплыли. Магия вытягивала из него правду, заставляя обнажить самый главный страх. Он извивался, пытаясь вырваться из невидимых пут, но контракт был сильнее. — Я… я… — его голос, на мгновение лишённый мощи и искусственных эффектов, прозвучал на удивление человечески, слабо и испуганно. — Нет... я не... — он задохнулся, пытаясь бороться с магией, сжать её в кулак и разорвать, но она была сильнее, она была законом. — Боюсь... — вырвалось у него шёпотом. В наступившей тишине это слово прозвучало оглушительно. По толпе прошёл ропот. Кто-то нервно хохотнул. Вокс замер, его пиксельное лицо дёрнулось, когда он осознал, что они всё слышали. Его страх. Его слабость. — Твой ответ принят, — произнесла я, и мой голос, всё ещё усиленный остаточной энергией договора, звучал холодно и неумолимо. — По условиям нашей сделки, теперь моя очередь. Ты, наверное, уже догадался. Но я обязана сказать тебе честно. Я никогда не была на твоей стороне. Ты был лишь инструментом для освобождения того, кто действительно имеет значение. Я сделала паузу, давая ему понять, что это не триумф, а простая констатация — оплата по счёту. — Весь этот спектакль — его капитуляция, моё «предательство» — всё это было одним большим ходом. Его настоящая цель никогда не была связана напрямую ни с тобой, ни со мной. Он годами был связан соглашением, которое ограничивало его силу. Освободиться от него в одиночку было невозможно — требовалось внешнее вмешательство. Особого рода. Мы просто… использовали твоё тщеславие и жажду тотального доминирования как отмычку. Ты был не тюремщиком. Ты был необходимым условием. Ключом, который, как мы и рассчитывали, сам вставил себя в замочную скважину. На лице Вокса не осталось ни капли ярости. Был только шок, леденящий и абсолютный, от осознания масштабов собственной глупости. Он был не повелителем, а марионеткой, и только что ему показали ниточки. И тут же, словно щёлкнул переключатель, его лицо исказилось чистой, немой яростью. — ТЫ! ТЫ ВИДЕЛА! ТЫ НИКОМУ... Он не закончил. В ярости он призвал своё самое грозное оружие — гигантскую механическую акулу, чудовище из стали, ярости и двигателей внутреннего сгорания. Тварь, ревя, врезалась в меня сбоку на полной скорости. Удар был сокрушительным: я отлетела через всю площадь, пробила насквозь стену киоска и рухнула на землю, оглушённая, с огненными кругами перед глазами, чувствуя, как вновь трещат рёбра под страшным давлением. С трудом поднимаясь на колени, выплюнув пыль и кровь, я увидела, как Аластор уже сражается с акулой. Его тени рвали металл, оставляя глубокие борозды, но тварь была огромна, сильна и, казалось, не чувствовала боли. Она кружила вокруг него, её пасть, усеянная сверкающими зубами, с грохотом смыкалась в сантиметрах от него, пытаясь перемолоть его пополам. Я встряхнула крыльями, поднялась в воздух, игнорируя пронзительную боль во всём теле, и ринулась в бой, обрушив на спину акулы сконцентрированный поток силы. Акула взревела от ярости, разворачиваясь ко мне. — Решила всё-таки присоединиться к празднику? — крикнул Аластор, грациозно уворачиваясь от стальных челюстей. В его голосе, несмотря на ситуацию, слышалась привычная насмешка, но дыхание было сбитым, грудь вздымалась чаще обычного. — Показалось, что ты немного проигрываешь в размерах! — парировала я, пробивая ещё один участок на её спине, откуда повалил едкий чёрный дым. — Если тебе интересно, почему я это сделала... почему я встала на его сторону... когда всё это закончится, я всё расскажу. Если, конечно, у тебя останется желание это слушать. — О, моя дорогая, — его голос звучал насмешливо, но где-то в глубине, в тембрах, сквозило неподдельное, жгучее любопытство. — Я буду ждать этого объяснения с огромным нетерпением. И тут Вокс, обезумев от ярости, унижения и вырванной у него правды, взревел — и акула, повинуясь его безумию, совершила отчаянный бросок. Гигантские челюсти сомкнулись на руке Аластора. Раздался ужасный, металлический скрежет. Аластор вскрикнул — редкий, срывающийся звук настоящей, не театральной боли. Моё сердце пропустило удар. Он был в ловушке. Вокс, увидев это, залился истерическим смехом и нацелил пушку прямо в него, собирая всю оставшуюся энергию для одного, смертоносного залпа. Воздух вокруг ствола задрожал и заискрился от переполняющей мощи, готовой вот-вот сорваться. Но в один момент время будто замедлилось. Я видела, как механическая акула смыкает челюсти на руке Аластора, видела, как пушка Вокса наливается смертоносным светом, готовая выстрелить. Инстинкт кричал бросаться вперёд. Эмили уже летела к нам, её крылья сияли, лицо полно решимости и веры. Она рванула прямо к Аластору, чтобы вытащить его из пасти. Я не стала ждать. Подлетев ближе, я раскинула руки — и между нами и Воксом возник щит. Плотный, дрожащий, почти стеклянный на вид, с тёмными прожилками, будто трещины в самой реальности. Луч Вокса ударил в него мгновением позже — ослепительно-белый, ревущий. Щит прогнулся, затрещал, по поверхности побежали трещины, как молнии. Я стиснула зубы. Руки дрожали, будто держали не щит, а весь вес Ада. — Быстрее! Забирай его и улетайте! — прохрипела я, не оборачиваясь. Она успела вытащить Аластора. Эмили метнула на меня взгляд — смесь ужаса и благодарности — и рванула вниз. Щит начал ломаться почти мгновенно. Сначала по краям — тонкие, едва заметные трещины, как паутина на стекле. Потом они поползли быстрее, глубже, с сухим, хрустящим звуком, будто кто-то рвал ткань реальности. Я почувствовала это всем телом: каждый новый разлом отдавался резкой болью в костях, в мышцах, в самой груди — как будто щит был не магией, а продолжением меня самой. Я сжалась сильнее: согнула ноги, прижала их к телу, напрягла плечи, спину, крылья — всё, что ещё могло держать. Руки задрожали от отдачи. Ещё немного — и барьер рухнет. И тогда ангельский луч придётся прямо по мне. Я понимала, что не могу позволить Воксу и дальше уничтожать грешников просто так. Не сейчас. Не после всего, через что мы все прошли. Не после того, как я сама выбрала этот путь — лживый, кровавый, но единственный, который мог привести к концу этой войны. В этот момент перед глазами всплыл образ Рози. Спокойный. Тёплый. С той самой мягкой улыбкой, которой она смотрела на меня, когда я была совсем юной. Я почти услышала её голос — тихий, но твёрдый, когда она рассказывала о нашей первой встрече: «Ты боишься, что однажды тьма поглотит тебя целиком». Тогда я молчала. Тогда я действительно боялась. Но сейчас... Нет. «Я больше не боюсь этого. Я принимаю её такой, какая она есть. И теперь я понимаю, что тишина может быть смертельно громкой». — Прозвучало в моей голове, как будто я отвечаю на слова совсем юной себя. «Прости меня, Рози…» Сознание сжалось до одной точки — до центра груди, где билось сердце, где жила тьма, которую я всю жизнь пыталась задушить. А потом эта точка взорвалась наружу. Щит восстановился и теперь становился только больше. — Что ты делаешь? Решила снова поиграть в глупую защитницу? — донесся до меня яростный крик Вокса. Я не ответила. Воздух вокруг меня заискрился, завихрился. Пространство сжалось, а потом взорвалось наружу тёмным вихрем. Крылья за спиной развернулись шире, их дымчато-пепельные перья почернели до угольного блеска. Рога на лбу вытянулись, изогнулись в хищной симметрии. У основания позвоночника родился длинный, гибкий кошачий хвост — он хлестнул по воздуху с такой силой, что разрезал пыль и обломки. Глаза открылись — и белки исчезли. Только абсолютная чернота, в которой тонул любой свет. Но в тот же момент пришла и расплата. Кожа на руках, шее, скулах лопнула тонкими чёрными трещинами. Тёмная кровь потекла по пальцам, капала на землю. Из носа побежала горячая струйка. Лёгкие горели, будто я дышала раскалённым металлом. Эта форма была слишком велика для моего тела. Слишком дикая. Слишком голодная. Вся ангельская мощь оружия обрушилась на меня в этот момент — чистая, режущая, как будто кто-то влил в вены жидкий свет и ждал, пока он прожжёт меня изнутри. Каждый нерв кричал от боли, каждый вдох был как глоток раскалённого стекла. Но я старалась не делать на этом акцента. Я открыла глаза. Мир снаружи моей сферы безмолвия был немым кино. Но внутри царила абсолютная тишина. И из этой тишины родился голос — мой собственный, но многоголосый, низкий, идущий из самых глубин моего существа. «ТЫ ВСЮ ЖИЗНЬ ЖАЖДАЛ ПРИЗНАНИЯ. ТЫ КРИЧАЛ ОБ ЭТОМ ВСЕМ И КАЖДОМУ. НО ТЫ НИКОГДА НЕ СЛЫШАЛ, КАК ЗВУЧИТ ИСТИННАЯ ТИШИНА. ОНА — САМЫЙ ГРОМКИЙ ЗВУК ВО ВСЕЛЕННОЙ. ЗВУК КОНЦА». Я выставила руки перед собой, концентрируя всю силу в том месте, куда была направлена пушка. Вокс замер, его пиксельное лицо исказилось в немом страхе. Он видел, как луч его пушки, коснувшись границы моей сферы… угас. Энергия просто исчезла, поглощённая бездонной пустотой. И тут случилось неожиданное. Чёрная тень, быстрая как мысль, метнулась ко мне, рассекая немой хаос. Это был Аластор. Его собственная статика погасла, едва коснувшись границы моего поля, но это его не остановило. Он буквально налетел на меня, как ураган. Его руки — не тени, а настоящие, физические — с железной хваткой обхватили меня, прижав к себе так сильно, что воздух вырвался из моих лёгких. Он не просто дёрнул. Он обрушился на меня всем своим весом, и мы вместе полетели на землю. Аластор коснулся земли первым — спиной, принимая основной удар на себя. Раздался глухой, тяжёлый звук, от которого у меня внутри всё сжалось. В следующую секунду инерция кувыркнула нас: мы перевернулись, и я оказалась прижата к земле, а он — сверху, заслоняя меня от обломков и пыли. Удар отозвался во всём моём измученном теле. Но он не отпустил меня. Форма мгновенно начала сходить. Тьма в глазах начала таять — медленно, как чернила, растворяющиеся в воде: сначала по краям зрачков проступили белки, потом они вернулись полностью, дрожащие, усталые. Перья крыльев поблёкли, снова становясь дымчато-пепельными. Рога на лбу укоротились. Хвост хлестнул последний раз и исчез, как будто его никогда не было. Мир перестал быть немым кино — звуки вернулись: далёкий рёв, грохот обломков… и прежде всего — бешеный стук его сердца, который я слышала сквозь его одежду. Кровь с лица всё ещё стекала, но мне было не до этого. Я лежала на земле, тяжело дыша, чувствуя, как тело возвращается к своим обычным границам — слишком маленьким, слишком хрупким после всего, что только что произошло. Он приподнялся на руках, всё ещё нависая надо мной, заслоняя меня от окружающего хаоса. Его одежда была порвана, из раны на руке сочилась алая кровь. Но в его глазах, пристально изучавших моё лицо, не было насмешки. Была странная, чужая ему эмоция — чистая, неконтролируемая ярость, смешанная с чем-то ещё. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым, нарушая привычный статичный ритм. Казалось, он сам был шокирован этой вспышкой ярости. Его пальцы всё ещё впивались в мои плечи, пригвождая к земле, будто он боялся, что я снова исчезну, рассыплюсь в прах, если он отпустит. — Ты... — его голос прозвучал низко и хрипло, почти как рычание. Он говорил сквозь стиснутые зубы, и его глаза пылали алым огнём, в котором читался не просто гнев, а какая-то первобытная ярость от самой возможности потери. — Ты совсем с ума сошла? Готова была сдохнуть ради всего этого? Я не могла ответить. Мне не хватало воздуха. Я лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, как дрожь пробегает по моему телу — от шока и полного истощения. Уши были плотно прижаты к голове, сейчас каждый звук был для меня слишком громким. Кровь с мокрого лба затекала на висок. Он потряс меня — несильно, но достаточно, чтобы заставить встрепенуться. — Я задал вопрос! — его требование прозвучало резко, но в нём слышалась трещина, сломанная маска полного контроля. — Мне... не было выбора... — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Она... была единственным ответом... — Ответом? — он фыркнул, и его ухмылка на мгновение исказила черты, но в ней не было ни капли веселья. — Это был билет в один конец! Я чувствовал, как твоя жизнь гаснет! Ты думала, это достойная цена? Внезапно он резко отпустил одно из моих плеч, и его рука, окровавленная и испачканная сажей, грубо провела по моей щеке, стирая струйку крови. Жест был не нежным, а скорее яростно-практичным, будто он проверял, настоящая ли я, твердая ли. — Драться до последнего — это одно. — Его голос понизился до опасного шёпота. — Позволить силе уничтожить себя — это глупость. А я не терплю глупости. Особенно от тех, кто... — он запнулся, его взгляд на секунду задержался на моих глазах, — ...кто оказался на удивление полезным союзником. Не смей больше так рисковать тем, что мне… — он запнулся, взгляд метнулся в сторону, — …полезно. Я только моргнула — медленно, тяжело. Уши дрогнули, но не поднялись. Сбоку от нас сидела Эмили — она тяжело дышала, прижимая к себе обожжённое крыло. Край луча всё-таки задел её. Чарли бросилась к ней — споткнулась о обломок, чуть не упала, но удержалась, опустилась на колени прямо в пыль и обломки. Дрожащими пальцами коснулась повреждённого крыла — осторожно, будто боялась, что оно рассыплется от одного касания. — Эмили… держись, пожалуйста… — голос Чарли сорвался, она быстро оглянулась, глаза метались, ища кого-то, кто мог бы помочь. Руки замерли в воздухе, не решаясь нажать сильнее. В этот момент Вокс, спускаясь с платформы пушки, направил ствол прямо в нашу сторону. Его экран мигнул красным — чистая, животная злоба. Он тяжело дышал, провода на спине дёргались, как живые. — Четверо по цене одного! — прорычал он, искажённым голосом вперемешку с яростью. — Кажется, для вас это конец эфира. Из-за основания пушки выбежали Кармилла и Вегги. Кармилла рванула вперёд — её пуанты застучали по металлу платформы быстро, резко. Волосы растрепались, лицо было бледным от напряжения. — Вокс, хватит! — крикнула она, голос резкий, но в нём сквозила настоящая тревога. Она вытянула руку вперёд, будто могла физически остановить его. — Ещё один залп перегрузит пушку! Вокс даже не обернулся. Он уже карабкался выше — пальцы скользили по металлу, оставляя царапины, провода вгрызались в основные жилы орудия с треском. Его движения были быстрыми, почти судорожными — локти дрожали от напряжения. — Значит, стреляем на поражение! — прорычал он, голос сорвался на визг. — Ещё немного и она рванёт, придурок! — Кармилла шагнула ближе, кулаки сжаты, глаза расширены. — Погибнешь и ты, и половина города в придачу! — А знаешь! Нахер Ад! Нахер Рай! Нахер вас всех! — он почти кричал, глаза горели алым, зубы оскалены. — Если взрыв сотрёт ухмылку с ебала Аластора, оно того стоит! На этих словах я инстинктивно расправила крыло — перья задрожали от напряжения, мышцы заныли, но я прикрыла Аластора, заслоняя его. Пушка загудела громче — энергия в стволе заклокотала, металл начал светиться, воздух вокруг дрожал от жара. Но залпа не последовало. Вельвет, до этого стоявшая чуть в стороне, рванулась вперёд — каблуки застучали по металлу, волосы взметнулись. Одним быстрым, точным движением она прыгнула на платформу пушки и с размаху ударила Вокса ногой в грудь. Он отлетел назад, рухнул на спину. — Сука! — завопил он, пытаясь подняться — руки скользили по металлу, ноги дёргались. — Хер ты нас угробишь из-за этого тупого оленя! — Валентино шагнул вперёд — его перья на халате встали дыбом, глаза сузились. Он схватил Вокса за края одежды и рывком приподнял над землёй — мышцы на руках напряглись. — Всё кончено, паскуда! — Вельвет стояла рядом, кулаки сжаты, грудь тяжело вздымалась, глаза горели яростью. Она дышала рвано, почти всхлипывая от злости. — Хер вам! Это мой звёздный час, моё предназначение! Я, мать вашу, бог! — Вокс дёрнулся, пытаясь вырваться — провода на спине хлестнули по воздуху, как плети. Он схватил Вокса за голову — пальцы впились в края экрана с хрустом пластика. Одним коротким, резким рывком оторвал её от тела — раздался влажный треск, как будто рвут кабели под напряжением, и вспышка искр осветила всех вокруг. Голова Вокса повисла в руке Валентино — но не погасла. Экран всё ещё светился, хоть и трескался по краям, пиксели плыли, но глаза горели яростью. Из обрыва проводов на шее били синие разряды, сыпались искры — Мы уходим! — рявкнул Валентино, крепче сжав голову в руке. Что было дальше, я не увидела и не услышала — в глазах потемнело, а в ушах стоял белый шум, заглушая всё остальное. Я старалась держаться в сознании. Крыло, которым я прикрывала Аластора, обмякло и медленно опустилось на землю, перья дрожали от истощения. Через минуту-две всё начало возвращаться — медленно, болезненно. Звуки прорывались сквозь звон: далёкий гул, чьи-то крики, тяжёлое дыхание Аластора рядом. Мир снова обрёл края. Я перевела взгляд на пушку. Там Чарли, Эмили, Хаск и Ниффти стояли плечом к плечу, их силы сплелись в единый, сияющий разноцветными потоками щит — золотисто-белый от Эмили, алый от Чарли, серо-синий от Хаска, ярко-розовый от Ниффти. Он дрожал, трещал, но держался, сдерживая следующий залп. Я снова встретилась взглядом с Аластором. Он смотрел на меня — и в его глазах, обычно полных насмешки, расчёта или безразличия, было нечто большее, чем просто удивление. Недоумение, смешанное с грубым, неотёсанным уважением и… огромным, немым вопросом. Я аккуратно, превозмогая пронзающий спазм во всём теле и дрожь в ослабевших руках, попыталась высвободиться из-под него. Его хватка на мгновение инстинктивно усилилась — пальцы впились сильнее — но потом ослабла. Он не мешал. Его тяжёлый, беззвучный взгляд был прикован ко мне, пока я, шатаясь, поднималась на ноги. Каждое движение отдавалось огнём в рёбрах, колени подгибались, но я заставляла себя двигаться дальше. Сделав первый шаг, я на мгновение замерла и обернулась к нему. Аластор уже стоял на одном колене, опираясь на трость. Его взгляд был всё так же пронзителен. — Прости, — выдохнула я, и слово прозвучало хрипло, неуверенно, но искренне. — За всё. За недоверие… за ту боль, что причинила своими словами. Я не должна была… Он не дал мне договорить. Резкий, отрывистый жест рукой — не прощение, но и не отрицание. Скорее приказ: прекрати, не здесь. Его улыбка вернулась, но она была тонкой, надтреснутой, как старая пластинка. — Позже, — голос прозвучал низко, с лёгким треском статики. — Сначала закончим это. Твои извинения никому не нужны, если мы все превратимся в прах. Его слова, как ни странно, придали мне сил. В них не было тепла, но был холодный, практичный смысл — тот самый, который всегда держал меня на плаву. Я коротко кивнула и, превозмогая каждый новый всплеск боли, пошла к Чарли. Подойдя, я встретила её взгляд. В нём был и ужас, и надежда, и тень того самого детского «ты же не могла…». Она вздрогнула, но не отшатнулась — только губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но не решилась. Я не сказала ни слова. Просто вскинула руку. Сначала это была лишь тонкая, дрожащая струйка тёмной магии — слабая, почти жалкая. Но затем, выжигая последние остатки моей воли, она превратилась в ревущий поток, клокочущий и яростный. Он влился в их барьер с яростью бури, словно сжигая сам воздух на своём пути. Потом всё было как в густом тумане: к нам подключились другие Оверлорды, почуявшие запах окончательной победы и испугавшиеся ангельского оружия. Даже Валентино и Вельвет вернулись, поняв, на чьей стороне сейчас их выживание. Аластор, чьи тени сплелись в единый, огромный тёмный клинок, и Рози, чья тёмная магия расцвела алыми, ядовитыми розами, пожирающими ангельскую энергию. Вместе — все мы, такие разные, такие враждебные друг другу — обрушили на пушку такую сокрушительную мощь, что она не выдержала. Она взорвалась с оглушительным рёвом, осыпав город и победивших, и побеждённых снопом ослепительных, безвредных искр — похожих на адский фейерверк. Всё было кончено. Я стояла, едва держась на ногах. Каждый вздох отзывался адской болью, а по моей коже, там, где несколько минут назад расходились темные кровавые трещины, теперь остались лишь тонкие шрамы и запёкшаяся кровь. Воздух пах дымом, озоном и победой, стоившей слишком дорого. И тут я увидела её. Рози пробиралась через развалины, её обычно беззаботное лицо было искажено ужасом и тревогой. Она подошла ко мне и, не говоря ни слова, аккуратно, с невероятной бережностью, обняла. Её объятия были крепкими, надёжными, но в них чувствовалась дрожь. — Девочка моя, — её голос дрожал от переполнявших её чувств, от гордости, от страха, который она только что пережила. Она отстранилась, держа меня за плечи, и её глаза, полные слёз, внимательно, с болью изучали моё лицо, залитое кровью, и тонкие шрамы на коже. — О, что ты с собой сделала... Поглотить ангельскую энергию... Ты могла не выжить… Я попыталась улыбнуться, сделать вид, что всё в порядке, но губы только предательски дрогнули. Ноги уже почти не держали. — Я просто... делала то, что должна была. — Не «просто»! — она покачала головой, и её голос зазвучал с той силой, что заставляла замолчать целые толпы, заставила встрепенуться и меня. — Ты думаешь, я слепая? Ты думаешь, я не видела, как ты металась все это время, после того как покинула дом? Как ты сомневалась, как грызла себя изнутри? Ты приняла самый трудный удар на себя, дитя мое. И не только сегодня, не только этот физический удар. Ты позволила им ненавидеть тебя, ты позволила им считать тебя предательницей, чтобы сохранить шанс на победу. Ты пошла в самое логово зверя, один на один, чтобы вырвать из его пасти того, кто... — она на мгновение мудро запнулась, пропуская имя, давая мне понять, что она всё знает, — ...чтобы спасти нас всех. Это не «просто». Это и есть та сила, о которой я всегда знала. Та, что скрывалась глубоко внутри. Её пальцы слегка дрожали, когда она убирала мокрую от крови прядь с моего лба. Я почувствовала, как горячая капля скатилась по виску, и Рози тут же стёрла её. — Ты помнишь, что я всегда тебе говорила? — её голос стал тише, но от этого не менее весомым. — Сила — не в том, чтобы сломать других. Любой дурак может ломать. Истинная сила — в том, чтобы выдержать всё, что уготовил тебе Ад, все его удары, всю его грязь, и не сломаться самому. Не ожесточиться до конца. В том, чтобы, даже падая в самую густую грязь, суметь подняться и разглядеть в ней ростки чего-то нового. Ты не просто выдержала. Ты проросла сквозь камень, дитя моё. Сквозь камень страха, сомнений и ненависти. И я… я так бесконечно горжусь тобой. Её слова были живительным бальзамом на мою израненную, истерзанную душу, они исцеляли те глубокие, кровоточащие порезы, что оставили слова Аластора, мои собственные сомнения и тяжёлые взгляды тех, кого я уважала. — Я так боялась, — прошептала я, наконец позволяя себе эту детскую, такую необходимую слабость, и позволила её только ей, только сейчас. — Боялась, что ты разочаруешься во мне... что все мои уловки, вся моя ложь окажутся напрасны, что в итоге я действительно окажусь именно той «потерянной девочкой», которой меня назвали. Что я не оправдала... — Никогда, — перебила она меня твёрдо, и в её глазах вспыхнул тот самый огонёк, что мог и согреть, и испепелить. — Никогда не думай так. Ты была на пути. На своём, трудном, тернистом пути. И сегодня ты его нашла. Не сбилась, не свернула. Ты выбрала сторону света не потому, что это легко, а потому, что это — твой собственный верный путь. И это, моя девочка, делает тебя сильнее и выше любого Оверлорда, что прячется за властью, страхом и масками. Ты — свободнее любого из нас. Она снова притянула меня к себе в бережное, почтительное, но в то же время очень крепкое объятие, дав мне почувствовать, что я не одна, что я под защитой. — Теперь тебе нужно отдохнуть. Как следует. И залечить раны. Все, — она аккуратно, кончиками пальцев, коснулась моего неповреждённого плеча, — и те, что на теле, — а затем легонько, почти невесомо, ткнула пальцем мне в грудь, прямо в сердце, в самое скопление той боли, что не видно глазу. — И те, что здесь. Я хотела улыбнуться, сказать, что со мной всё будет хорошо, но в этот момент мир резко качнулся влево. Лицо Рози расплылось на два, потом на три, и все они смотрели на меня с одинаковой тревогой. Я попыталась вдохнуть глубже, но лёгкие пронзила такая боль, будто их набили битым стеклом. Ее слова стали отдаляться, словно она говорила сквозь толстое стекло. Я слышала только обрывки: «…горжусь тобой…», «…отдыхай, моя девочка…», «…ты справилась…». Лицо её расплывалось, цвета смешивались в серую, мутную пелену. Ноги окончательно отказали — я почувствовала, как тело становится тяжёлым, чужим, будто кто-то выключил все мышцы. Кровь из носа и из трещин на коже текла горячими ручьями, оставляя солёный привкус на губах. Дыхание было поверхностным, прерывистым, каждый вдох отдавался острой болью в рёбрах и груди. Рози что-то ещё говорила, но я уже почти не разбирала слов. Только тепло её рук, только её голос — далёкий, заботливый, как маяк в тумане. Я попыталась ответить, но из горла вырвался лишь слабый, хриплый выдох. Мир качнулся. Колени подогнулись окончательно. Последнее, что я почувствовала — как Рози крепче обхватила меня, не давая упасть, и её голос, полный тревоги и любви: — Морвен! Держись, девочка моя… Держись… А потом всё погрузилось во тьму.