Совершенный пустяк

утопаю в слезах 

задыхаюсь от обиды 

сгораю со стыда 

исчезаю из вида 

замыкаюсь в себе 

убегаю в себя 

прижимаю к себе 

навожу на себя 

  Здесь скорее было как-то знакомо, чем уютно.   Узкий темный коридор, со скрипящими у входной двери половицами, которые он вымывал до блеска и одна маленькая комнатка, обставленная под удобство юного гостя: чемоданчик между кроватью и стеной, небольшая тумбочка, забитая всем подряд, и комод, который им и затащил, и собрал, в обмен за книжки для дочки, добрый сосед.     Очередной раз уверившись в том, что сквозь закрытое окно не продувает, и успокаивая себя тем, что у Коли в комнате оконная рама такая же, но даже новее, Матвей, встав на носочки, тянет шторы в разные стороны, освещая комнату слабым, но естественным светом. Его кабинет, — и спальное место по совместительству, — от кухни, самой крупной комнаты, отделяет расписная ширма, светло-бежевого цвета, вся в цветах, да в морских волнах.      Далеко не без тяжелого вздоха и трясущихся тонких рук, он сдвигает ее, создавая проход, и проскальзывает по комнате, по пути раскладывая по местам мокрое полотенце и чашечку, забытую после мытья на краю столешницы.   В коридоре, сколько не чисти, пахнет пылью. Коля говорит, что Матвею уже кажется, но он-то знает, что нет. Даже если грязи нет на виду, она годами въедается в поверхности так, что до полной чистоты нужно тереть и тереть, пока вода не перестанет вымываться мутной и серой.     Осторожно, благо он еще пару веков назад научился двигаться совсем неслышно, и беззвучно облокачиваясь на стенку, он снова крутит ключ в двери. Тихо прожимает ручку — открылась. Снова закрывает. Ключом три раза в другую сторону, раздается щелчок, совсем негромкий, но в ночной тишине как канонада. Тумов, принимая гостя, проверял минимум два раза в день: когда они с Колей возвращались вечером, где бы они ни были, и когда мальчик уже спал. Тот больно недоуменно смотрел на него. Да и Матвей сам знает, кому вообще нужно заходить к ним без спроса? Беда совсем была не в этом.     Таня, правда тогда, как и он, на сотню две младше, всегда наблюдала за этим с тихим, нежным снисхождением. Не насмехалась, не осуждала, нет, боже, она совсем была далека от такого, просто тихо понимала и чуть улыбалась. Сейчас она бы наверно хихикнула, слабо и прикрывая рот рукой, но вслух.     В блестящем зеркале сейчас ничего особо не видно, он только поправляет потертую, ушитую, но аккуратную и чистую, пижаму. Ночью в зеркало смотреться нельзя, да только Тумов ни в каких существ не верил. Призраки его страхов слишком реальны и остаются шрамами ожогов и хлестких ран на коже под глаженой одеждой, кого еще ему бояться?     Он, оставив ширму наполовину задвинутой, чтобы видеть коридор, до ушей натянул жестковатый плед и прикрыл глаза. Дремота накатывала на него с шипением и тихим писком, как реальность глохла от сильного удара, все темнело и дребезжало, параллельно с напряжением в пальцах, цепляющихся за простыни. Сон имеет абсолютную функциональную пользу, даже если ощущение такое, словно в голове все гудит.     Матвей вздрогнул от тихого шелестящего звука. С таким звуком шипело тихое радио, на столе перебирались стопки листов, а по полу тянулись длинные юбки девушек. И с похожим скатилось к тощим бедрам жалкое одеяло.     — Матвей…    Опираясь рукой на самодельный бортик, — кусок доски, к сожалению, слабовато прибитый им самим к старой, шаткой софе, — он приподнялся и быстро осмотрел комнату, сквозь все еще мутноватый взгляд.    В дверном проеме виднеется тонкая фигурка, что скромно жмется к косяку. Тумов поднялся полностью.     — Коля, солнце мое, ты чего? — Вышло чуть хрипло, но он только больше распрямился и босыми ногами коснулся пола.     Сам Коля пошатнулся и, шурша тапочками по половицам, подошел к нему, одной рукой сжимая край пижамной кофты, другой — потирая глаза. В отблеске слабого света луны из окна было видно, как сильно растрепана светлая челка, прядками, то прилипая к бледному лицу, то торча как иголки ежа.     Остановившись меж острых коленей, — Матвей еле успел сориентироваться, чтобы мальчик не врезался, — Сибиряков, не очень долго размышляя, клюнул вперед, спрятав лицо в чужое плечо, не так далеко от локтя. Тумов, дернувшись и еле поддерживая руку прямой, опустил голову вслед за его движением, поддерживая под подмышкой.    — Ко-оля. Ответь, пожалуйста. Что случилось?    Издав какое-то тихое фырканье, — и вправду ежонок, — Коля еле-еле поднял на него взгляд и только отрицательно помычал, надув щеки. Матвей чуть склонил голову. Мальчик повторил его движение, но с меньшей амплитудой.    — Нет? — Улыбнулся, — А что же мне тогда делать?     Сибиряков снова с тихим "м-м" уже полностью уткнулся в чужое тело, и лицом, и руками. Так поздно не спит, так еще и отвечать отказывается, ай-ай-яй.     — Коленька, ну это не дело, — Он медленно поглаживал по голове, причесывая взъерошенные и мокрые от пота волосы, — Что мне с тобой делать-то?     Выражая абсолютное и концентрированное безразличие к чужим вопросам, Коля только прижимается к нему ближе, ластится макушкой под ладонь. Тумов сдержал уставший зевок, тяжело вздохнув, и его рука скользнула ниже. Кончики пальцев провели за ухом и осторожно повели по шее. Сибиряков тут же попытался спрятаться сильнее и вжал голову в плечи, хихикая.    — Ах, вот так. Значит играть тебе уже нравится.     Уже более уверенно Матвей сжал его бока ногами, пресекая любые попытки Коли отодвинуться или сбежать, так что ему оставалось только, сдерживая смех, отчаянно вздыхать и фыркать. Рука опустилась на ребра и Сибиряков совсем согнулся, тихо заливаясь весельем.      Тумов дал ему перерыв в пару секунд, и растрепанная макушка быстро мелькнула перед глазами, грозясь разбить ему нос, Коля, смущенный и румяный, распрямился.    — Хорошо. Что случилось?     Мальчик снова замялся: взгляд опустился в пол и все внимание туда же, где он ногой в носке чуть водил по полу, словно был в чем-то виноват. Тумов положил руку ему на щеку и улыбка, слабо держащаяся на губах, совсем пропала. Кожа была мокрой и свет с окна ровной полоской подсвечивал розовую кожу. Синие глаза оставались сухими, но тоже красноватыми.     — Коль.     — Я знаю это просто глупо и такого не будет, конечно. Но мне приснился кошмар. И… — Сибиряков автоматически льнул к холодной руке, дуя губы. Ребенок. И вправду ребенок. Очень умный, но очень маленький. — И мне нужно какое-то ощущение безопасности. Т-ты… Ты его источник.       Матвей чуть вздрогнул.     Коля по-настоящему умный маленький ребенок. Сильный и очень трудоспособный, а главное трудолюбивый. Очень самостоятельный. Он уже видел достаточно, чтобы держаться наравне, если не выше, с многими людьми, что кичатся тем, что они старше, Тумов очень много раз ему это говорил и мальчик очень много раз соглашался, закатывая глаза.     Очень разумен и рационален, Матвей просто ему объяснит, почему это обычный кошмар и Сибиряков отправится спать обратно, это только поможет тому увереннее преодолевать такие незначительные для него трудности, что явно еще более положительно скажется на результатах. Если посодействовать страхам ребенка, это лишь закрепит иллюзию того, что опасность была реальной и требовала какой-то зашиты, да и он не научится самостоятельно с этим справляться.    А ещё… Коля расстроится. Конечно, сделает вид, что нет, кивнет уверенно, что ему не скажи, а еще и сам почти поверит в то, что не расстроен, даже если страшно будет до трясущихся конечностей.    Он сглотнул. Не складывается. Всё самое правильное не складывается.  Тумов опустил взгляд.    Идеальный строй начинается с контроля самых мелких деталей, стоящих в самом основании. Что такое страх из-за каких-то снов для города, на чьи возможности совсем недвусмысленно намекает Михаил Юрьевич?  У большинства городов плохие сны. Матвей сам не помнит, когда последний раз спал хорошо, без напряжения, а когда без кошмаров тем более.     И что, стало ему лучше от того, что он такой невероятно самостоятельный?    У Сибирякова ноги ватные и коленки подкашиваются каждые несколько секунд, когда тело расслабляется. Снова медленно и верно засыпает, несмотря на тонкое, уже подрагивающее от общего напряжения запястье Матвея под щекой.     Тяжело вздохнув, Тумов отстраняет руку и Коля в очередной раз резко выпрямляется. На нем новая, купленная ими вместе пижама, — Сибиряков с таким очаровательным усердием опрашивал бедного продавца насчет материала, что тот уже и скидку сделал, лишь бы мальчик ушел, — всего неделю назад, а она уже кажется немного коротковатой. Растет, как на дрожжах. Мышиного цвета прядки в руках жесткие, непослушные, в прическу никак не складываются, но мальчик, как бы ни пытался держаться, выглядит совсем довольным.     — Чудо ты моё.     Матвей пропускает нижнюю губу сквозь зубы, совсем нервно, сдирая сухие клочки, и двигается назад к стенке, поджав ноги.     — Иди сюда.     Он укладывает подушку с уголка на середину, подальше откинув потертое одеяло. Коля, на удивление теплый, прижимается к нему, обхватывая руками под торчащими ребрами, лбом утыкается в плечо и коротко, смущенно хихикает.     — Это и был твой план? — Матвей хмыкает, обнимает его в ответ, укрывая их.     — Нет. Я даже не знал… Что мне нужно. Но это мне нравится. Очень, — Еле шепотом, но, как всегда, прямо и уверено, отвечает мальчик, мотнув ногой под покрывалом.     Тумов рад ночи как никогда: даже если бы мальчик смотрел на его лицо, он бы ничего не увидел в темноте, где темная штора уже перекрывает лунный свет.     Ему не хватало сил ни улыбаться, ни хмуриться, только клюнуть быстро Коленьку в висок и пытаться игнорировать шерстяной комок в горле, не дающий даже попытаться сделать вдох.