Счастье

Они сидят в комнате на диване, к которому придвинула накрытая газетой табуретка. На ней – бутылка, стаканы, консервы и огурцы. Вечер дня седьмого ноября прошёл хорошо.  Они выпили и теперь болтают обо всём, перескакивая с одной темы на другую. – А ты должен превращаться, когда будет полнолуние… – смеясь, говорит Володя, глядя на Глеба искристыми голубыми глазами.  – Чё? В кого превращаться? Володь, ты о чём?  – В волка. – С какой радости? – Ну, ты же похож на волка очень. Глеб хмурится, глядит исподлобья. – Вот! Сейчас тоже похож! Я и понял… – восторженно продолжает Володя. – А ты, я гляжу, пьяный совсем, да? Давай-ка спать. Но уже потом, когда свет в комнате погашен, Глеб спрашивает с усмешкой: – А не боишься, что правда превращаться начну, а? – он, как-никак, тоже пьяный, потому решает подыграть. – Нет, – Володя мотает головой так, что волосы падают на лоб, – Не боюсь, Глеб. Я тебя никакого не боюсь.  Почему-то это звучит трогательно. Глеб касается ладонью его затылка, грубовато-ласково треплет по волосам. – А ты телёнок, Володь… – повторяет свою же фразу. Берёт его лицо в ладони, гладит большими пальцами щёки. Царапин на них больше не видно. Володя закрывает глаза. Идеальное лицо. Как только человек может быть таким? Таких не бывает. Но вот он – рядом. “Жаль, что я не художник – я бы картины с неё писал…” – сказал Глеб про Волокушину. Но теперь думается: куда уж ей! Вот с кого картины-то писать надо!  “Лицо у него… Ну, в общем, бабам нравится…” – это уже Володя про Фокса сказал. Но тот гад, конечно, ни в какое сравнение с Володей не шёл. Глеб же видел, как на его Шарапова разные женщины смотрели. Восхищённо, влюблённо. Как он сам, наверное, на Володю смотрит. На него порой хотелось орать до хрипа в глотке. А порой – обнять, затискать, прижать, вплавляя в себя.  Как сейчас. И он обнимает, сжимая в руках. Володя довольно жмурится, улыбается.  Дальше всё идёт как-то само. Губы, прижатые к губам. Сбитое дыхание, руки, блуждающие по телу. Дикая спешка, как бы боязнь опомниться. Горячие выдохи в шею. Мелкая дрожь по коже, приглушённый ладонью стон. После всего они заснули почти сразу. Так как, во-первых, опьянение, а во-вторых, просто лучше всего было заснуть, чтобы избежать неловких разговоров.  Проснувшись наутро, в синем рассвете, Глеб сначала лежит, хмуро глядя в потолок. Думает, как быть дальше. Володя тихо и умиротворённо сопит в плечо. Это вызывает невольную улыбку, хотя радоваться нечему. Можно, конечно, свалить всё на то, что были пьяные. Но ведь это не оправдание. И потом, разве ему в трезвом виде такие мысли не приходили? Приходили, просто Глеб старался их задавить на корню. Через полчаса проснулся Володя. Он приподнимает с подушки голову, осматривается. Пару раз моргает, проводит рукой по лбу. Вспоминает. В глазах появляется осознание.  Володя резко садится на постели.  Глеб мрачно кивает в ответ на его молчаливый вопрос.  – Как же так, Глеб?.. – в глазах его – беспомощность и растерянность.  – Да вот так!.. – зло отвечает Глеб, порывисто вставая, косясь на дверь. Хорошо ещё, что рано утром никто не пришёл. А то бы увидели их вдвоём.  Следующие пару недель у них – отчуждение. Скованность в присутствии друг друга, которой прежде никогда не было. Как после ссоры. Но ссоры на этот раз никакой не было.  Глеб сердится. Но не на Володю – на себя и на ситуацию в целом. Он терпеть не может чувствовать себя бессильным что-то сделать. А это именно такая ситуация. Потому что он ничего не может поделать с этим чувством. Оно появляется каждый раз, когда он видит Володю или думает о нём. Непривычная теплота в груди, кажущаяся такой правильной.  Просто не нужно было той ночью… И всё осталось бы как прежде. Не перешли бы они черту дружбы, простой дружбы. Такой понятной и безопасной. А теперь есть вот это: поганое смущение и непонятные ощущения.   О любви Глеб вообще думал мало за всю жизнь. Считал, что это чувство не для него. Что у него – работа. Но появился Володя. Любовь ли это? Сначала Глеб просто возмущённо фыркает и отмахивается от такой мысли. Но потом начинает вспоминать, понимая, что никто ещё не был ему настолько близок. Настолько дорог. Нет, другие ребята с работы тоже его друзья, он хорошо к ним относится. Но ни к кому из них у Глеба нет того чувства, что он испытывает к Володе. Этого щемящего тепла в груди, грубоватой нежности.  Окончательно измаявшись от мыслей, Глеб однажды устало вздыхает в темноте комнаты: – Володь… – Что? – Володя тоже не спит, это понятно и по его неровному дыханию. – Иди сюда.  Шорох одеяла и босые шаги по полу. И тёплый бок, прижавшийся к нему. Вздох в шею. Глеб смотрит в темноту куда-то мимо Володи, гладит его по голове. Движения руки рассеянные, отрешённые. Володя тихо касается кончиками пальцев его плеча.  Любовь эта странная. Урывками, тайком, между делом. Незаметная для всех, кроме них самих.  Глеб терпеть не может скрывать что-либо. А тут приходится прятаться, таиться от всех, точно жулики какие. Противно. Хотелось плюнуть на всё и прекратить уже, сделать, как было прежде. Но Володя… Володя со своими ясными глазами и ласковым голосом. Ради него Глеб готов терпеть всё это.  Ведь, в общем-то, это счастье и сама жизнь. Спорить с ним, шутить, идти вместе с работы. Мимоходом обнимать Володю за талию, когда они одни. Расстёгивать верхние пуговицы гимнастёрки и прижиматься лицом к тонкой шее. Лохматить рукой его тёмные волосы. После ссоры, отсердившись, хватать его за плечи, рывком тянуть к себе, целовать. Чувствовать, как Володя сначала норовисто вырывается, а потом стихает, обнимает сам.