Тишина дома номер шесть

      Дом стоял на холме, возвышаясь тёмным пятном над ярким городком. Тихий. Давно заброшенный, не подающий ни малейших признаков жизни. Потрескавшаяся кладка. Ржавые прутья, стыдливо прячущие его силуэт. Тёмные провалы глазниц-окон, давно забывших, что такое свет. Дом дышал. Впитывал в себя окружающие звуки, прятал за покатой крышей солнечный свет, отбрасывая длинную, кривую тень и неизменно притягивал взгляд.       Дом не ждал гостей — он их сжирал. Душил вязкой тишиной, заставляя усомниться в себе. Каждый, кто приближался, чувствовал, как липкий воздух заползал в лёгкие, облепляя мерзкой слизью дыхательные пути. Дом ненавидел шум. Ненавидел людей. Точно так же, как и его хозяин.       Он глотал воздух открытыми губами — тяжело, жадно, словно не мог насытиться. Любовно разглаживал ладонями складки на белой простыне, покрывающей каменное ложе. Мягко ступал по деревянному полу, не издавая скрипа. Чистота должна быть безупречной — химозной, пропитанной хлором и кисловатым запахом серы. Ни пятнышка. Ни пылинки. Идеально расставленные в точном порядке свечи, каждая на своём законном месте. Рабочий стол — строго по правому краю постамента, каждое лезвие вычищено до блеска. До почти хрустального, чистого скрипа.       Он не произносил ни звука — даже жадное дыхание было почти не слышно. Окинул дрожащим взглядом приготовленный алтарь, облизнул кончиком языка уголок губ, педантично поправил сбившуюся в углу простынь и медленно выдохнул, вслушиваясь в тишину. Дом урчал — животное, ожидающее скорую трапезу, и тишина довольно ему вторила, клубясь тьмой по углам, не колыша пламени свечей. Они ждали. Они ластились к ногам послушными зверями. Они тоже любили солоноватый запах тёплой крови.       Можно начинать.

***

      Тишина разрывалась тихим скрипом вычищенных половиц под босыми ступнями. Хозяин дома двигался медленно, плавно, словно не волочил за собой бессознательное тело. Он слышал, чувствовал вибрацию голодных стен. Тишина дышала в такт его неслышным шагам, прогибалась под хрупким на вид телом девушки и довольно скалила клыки. Он любил её — тишину, а она любила кровь. Она обволакивала его, словно малого ребёнка, ненавязчиво лижа мокрым языком милое личико жертвы.       Она заслужила.       Громкая, шумная, с отвратительно звонким смехом, что вечно нарушал священную тишину его дома. Девка сидела уже поперёк горла, не давая глотать, раздирая связки мерзким хихиканьем под окном и запахом дешёвых сигарет.       Она сама виновата — это её вина. Никто не просил её приходить под эти окна. Подначивать друзей. Нарушать устоявшуюся мирную тишину. Она сама накликала на себя беду тем, что была слишком громкой. Тишина не любит звуки, а он — не любит тени, что выползают на их зов. И они её жаждали: сломать, заткнуть, только бы больше ни звука не вырвалось с ярких губ. Шум убивает. В её случае — буквально.       Хозяин был аккуратен, даже нежен, отпуская светлые локоны, как только донёс тело до алтаря. Опустился перед спящей девушкой, заглянул в умиротворённое лицо и хищно улыбнулся, осторожно поднимая тело на руки, чтобы водрузить на белую простынь. Педантично поправил сбившуюся ткань и также медленно — обнажил гладкую грудь. Кончики пальцев дрожали, касаясь мягкой кожи, остановились на впадинке солнечного сплетения, улавливая лёгкое биение сердца, и губы растянулись в усмешке. И тишина дрожала вместе с ним, готовая поглотить свою добычу.       Этот дом ненавидел звуки.

***

      Он появился внезапно. Разорвал гнетущую тишину, как каждый до этого. Сначала это была музыка — не громкая, но достаточная для того, чтобы уничтожить хозяйку этого дома. Задушить её на корню. Музыка долбила в стены лёгкой вибрацией, привносила в мирный ритм дома — другой. Перебивала его сердцебиение, заглушала, убивала. Выводила из себя, расшатывала никудышные нервы и заталкивала тёмные щупальца в углы, не давая шелохнуться.       Дом был на грани. Он был на грани.       А потом — смех. Высокий, громкий, чуть хриплый. Отдавался дрожью в чувствительных ушах. Словно судорога — будто кто-то пытается выкашлять вместе с ним свои лёгкие, размазав их по асфальту. Дом задрожал. Тишина заклубилась по углам — напуганная.       Хозяин замер у окна, сжимая изодранные занавески до побелевших костяшек. Он увидел его. Нарушителя спокойствия, что стоял у склона под самым фонарём. Медленно втягивал в себя сигаретный дым, не отрывая взгляда от телефона и продолжая отвратительно смеяться. Слишком громко. Слишком живо. Слишком ярко. Он словно весь состоял из концентрированного шума. Из плещущей ото всех движений жизни. Из того, что должно быть уничтожено — стёрто в пыль без малейшего напоминания.       Хозяин ещё не знал его имени, но уже представлял, как мальчишка будет лежать на его алтаре в белых простынях. С открытым ртом, из которого больше не вырвется ни звука.       Мальчишка стал появляться чаще. Всё на том же месте, словно там ему намазано мёдом. Каждый вечер, как только солнце приближалось к горизонту. Смеялся, слушал музыку, весело икал и кашлял от слишком крепкого сигаретного дыма. Иногда рядом с ним появлялись люди — такие же громкие, но мальчишка был центром — точкой притяжения. Он был самым опасным среди всех.       Дом дрожал. Тишина скулила, прячась по углам. Это было невыносимо. Это разрывало барабанные перепонки. Заставляло кровь в бешенстве бурлить по венам, а в голове — только одна мысль: стереть. Стереть даже напоминание. Хозяин дома не мог спать, не мог думать, вздрагивал на слишком звонких нотах и сходил с ума. А тень на потолке всё сгущалась.       Но он продолжал смотреть. Прожигать взглядом отвратительное создание сквозь мутное стекло. Скрипел зубами, в красках представляя цвет внутренностей на белых простынях. Он уже знал, когда тот выходит. Знал, сколько шагов до фонаря. Знал, как тот смеётся, когда говорит с матерью, а когда — с друзьями. Как держит сигарету, как поправляет длинноватые волосы. Чувствовал ритм неровного дыхания на коже и сгорал заживо.       И не выдержал — вцепился пальцами в тёмные кудри, скривил дрожащие губы и завыл на одной тихой ноте. Невозможно. Нестерпимо. Убийственно. Руки подрагивали, дом плакал вместе с ним, и, рванувшись к комоду, мужчина снова вернулся к окну. Нервно перелистнул страницы блокнота, оставляя на белоснежной бумаге неровные росчерки простого карандаша. «21:15 — снова под окном. Смеётся — два вдоха, один выдох. Курит левой. Говорит быстро. Слишком быстро. Слишком громко».       Он писал, записывал, конспектировал, вынашивая в голове план. Возвращался к окну день за днём, чиркал на бумаге силуэт и раз за разом разрывал его карандашом. Писал, изучал как одержимый. Кусал губы до крови, давя в себе нарастающее напряжение. Писал неотправленные письма, готовя самого себя к охоте. Мальчишка напросился сам. Он не должен был пугать его тишину. Руки дрожали всё сильнее, вкладывая очередное письмо в такой же стерильно-белый конверт. Склеивал, ставил печать и убирал в ящик. Сейчас рано. Сейчас — только смотреть. «Ты не знаешь, как ты звучишь. Ты не знаешь, как ты выглядишь, когда смеёшься. Но я знаю. Я сотру твой смех».

***

      Он стал замечать это не сразу. Сначала — просто ощущение, будто воздух стал гуще. Будто кто-то стоит за спиной, тихо дыша в ухо. Это было чужое, холодное присутствие, словно этот «кто-то» стоит неподвижно. Не отходит, не говорит, просто смотрит, пытаясь взглядом вырвать душу. Он списывал это на усталость, на бессонницу, что не отпускала его несколько ночей подряд. На слишком крепкие, терпкие сигареты, которые оставляли вязкую горечь на корне языка. Но ощущение не уходило. Это был взгляд — липкий, как плесень, изучающий. Он появлялся каждый раз, когда он подходил к склону, когда смеялся, когда перекрикивался в окно с матерью на кухне. Оставлял за собой неприятные мурашки и заставлял обхватывать ладонями плечи. Мерзко. Тошнотворно. Как паутина на лице, которую чувствуешь, но не можешь поймать пальцами.       А потом он увидел. Силуэт. В окне. В доме, который давно умер, который не может — не должен быть живым. Он стоял неподвижно, точно тень. Смазанное, едва различимое пятно. И он смотрел. Мальчишка замер. Сердце больно кольнуло в груди, и дотлевшая до фильтра сигарета обожгла пальцы. Вывалилась из рук, отвлекая. Но, вернув взгляд в окно — силуэта уже не было. Он не был уверен, что это не галлюцинация от слишком высокого никотина в организме. Мир перед глазами чуть качнулся.       Но на следующий день — снова. И снова. Всё тот же взгляд, всё тот же силуэт, который уже точно не был ошибкой больной фантазии. Это был мужчина. И юноша стал приглядываться, и чем больше он смотрел — тем чаще видел его в отражениях стёкол. Мужчина был везде, ходил по пятам, мелькая на периферии сознания. У витрины на улице, появлялся в автобусе, поджидал у школы или смотрел сквозь толпу. Он не говорил. Не приближался. Он просто смотрел, не отводя пустых глаз. Смотрел, изучая. Следовал по пятам — точно тень.       И мальчишка стал нервничать. Он стал реже смеяться, тише говорить. Сигареты всё сильнее горчили во рту, оседая тяжестью в лёгких. Он чувствовал, как этот человек забирает его по кусочкам, крупицам, врастает в его мысли, распыляя в голове меленный яд. Мужчина проникал под кожу, грубое лицо мерещилось даже в телефоне — словно тот стоит за его плечом.       Но вскоре он нашёл письмо. Без подписи. Без адреса. Белый конверт, пропахший хлоркой — точно из больницы. Он нашёл его в кармане куртки, которую забыл на лавке. Письмо сквозило холодом, скреплённое восковой печатью. Над ним смеялись. Сводили с ума, и он не знал, как реагировать.       Почерк был ровный. Резкий, почти печатный. Без ошибок и без эмоций. «Ты смеёшься так, будто не боишься. Это красиво. Это отвратительно. Я хочу услышать, как ты молчишь».       Воздух вырвался как от удара — рывком. Взгляд скользнул по толпе, но не нашёл искомое. Он перечитал, и в груди шевельнулось что-то зловещее. Неприятное. Мальчишка не знал, что делать. Не знал, кто это. Но он точно больше не один.       Он думал, что на этом всё и закончится. Что это просто глупая шутка друзей, но они только разводили руками. Смеялись, выдыхая в небо клубы дыма. Сказали, что это романтика. Что «кто-то влюбился». Но он не смеялся — больше было не до смеха. Потому что взгляд не пропал. Ощущение чужого присутствия давило на голову бетонной плитой, путая мысли. Это уже не было похоже на шутку, потому что мужчина становился всё ближе. Одаривал мимолётными касаниями в толпе, хмыкал в уши и будто игрался, планомерно загоняя его в клетку. Реальность ускользала. Он стал нервным, дёрганым. Оглядывался по сторонам, словно вор на охраняемой территории, и даже дышал через раз. Страх нарастал с каждым днём всё сильнее, пожирая изнутри.       Всё вышло из-под контроля, когда, вернувшись с учёбы, он обнаружил конверт на подоконнике. Всё такой же белый. Стерильный. Неестественный настолько, что резал сетчатку. Он не открывал окно. Он не помнил, чтобы кто-то заходил. Но письмо лежало там, будто так и надо. «Ты стал тише. Это хорошо. Но я слышу, как ты дышишь. Ты дышишь неправильно. Я могу научить тебя не дышать».       Тело пробил озноб. Его затрясло, как в горячке. Страх липкими щупальцами сдавливал горло, не давая сделать вдох. Перед глазами заплясали отвратительно-коричневые пятна, а мысли метались в голове подобно стае раззадоренных пчёл. Он рядом — ближе, чем хотелось бы. Он словно сжимал его шею холодной рукой. Было страшно. Безумно страшно. Так, что лучше сдохнуть.       Он пытался вырваться. Показывал письма родителям, но те весело щурили глаза, списывая всё на больную поклонницу. Не придавали значения, не видели, как мальчишка срывался в пропасть. Носился как белка в клетке и бился лбом о прутья, расшибая кость. Мерзко. Вязко. Отвратительно. Он надеялся, что всё это — лишь розыгрыш друзей. Фантазии. Родителей. Мужчина заполнил собой каждую клеточку его тела, не оставляя ни одного свободного пространства. Его взгляд прожигал ночами во снах, а оскал преследовал по дню. Он перестал появляться на улице вечерами. Выбросил любимые наушники и стал ещё тише. Лишь тень прошлого себя — не человек.       А через три дня — новое письмо. На том же злополучном подоконнике. Вышибло из лёгких весь воздух. «Ты стал медленнее. Это правильно. Я вижу, как ты думаешь. Обо мне. Ты хочешь знать — кто я. Но сначала ты должен узнать, каково это — быть моим».       Он не спал. Курил одну за одной, прожигая почти все карманные деньги в дыму дешёвых сигарет. Он не выбросил письмо. Не спрятал. Он просто оставил его на столе рядом с компьютером, словно так и надо. Начал читать его по утрам, добровольно загоняя себя в лапы страха. Точно это приносило удовольствие, а предательские мысли всё чаще зацикливались на осознании, что он нужен. Этому человеку, который без разрешения ворвался в его размеренную, скучную жизнь.       Со временем слова перестали пугать. Они стали привычными. Фантазия добавляла в строчки нотку романтизма, весело хихикая. Он не знал почему. Просто — не мог не читать. После учёбы. По вечерам. В любую свободную минуту, замусоливая, затирая бумагу конверта. Словно эти фразы и правда были чем-то большим, чем просто угроза. Он начал думать о нём, забывая, что это — враг. Он дал ему гораздо большее значение, осознанно ища его взглядом в толпе. Ловил силуэты, вглядывался в отражения, но больше не находил. Мужчина исчез так же неожиданно, оставляя в груди чувство сосущей пустоты, что распространялась с каждым новым днём. Страх сменился любопытством. Детским, почти больным. Краем сознания он понимал, что его не ждёт ничего хорошего. Но чем дольше он не находил мужчину глазами — тем сильнее желал увидеть его вновь. Почувствовать хотя бы отголосок его внимания.       Через неделю — письмо. Оно было в кармане джинсов, которые он не надевал с прошлой недели. Он не знал, как оно туда попало, но уже не удивился. Сердце в груди подпрыгнуло, ускорило бег, и во рту мгновенно пересохло. Он был рад. Его не бросили. Этот человек всё ещё стоит за спиной — просто теперь его нельзя почувствовать. «Ты стал ближе. Я чувствую, как ты думаешь обо мне. Ты хочешь меня. Так и надо. Ты хочешь знать, что будет, если ты придёшь. Я тоже».       Он перечитал. Медленно. Пальцы чуть подрагивали, сжимаясь на краях бумаги. Слова будто шевелились, подобно насекомым. Сползали с белого полотна и касались тонкими лапками кожи. Заползали под неё, становясь горячими мурашками. Он хотел. Он представлял. Что будет, когда он пойдёт в дом? Представлял стены, комнаты, тишину. Представлял его. Не внешность, а само ощущение его присутствия. Его, он уверен — холодные ладони на плечах. Его тихое дыхание. Как будто он уже был там. Как будто ему там самое место.       Он начал говорить с ним мысленно. Представлял его присутствие. Он медленно сходил с ума, но ему это нравилось. Он ждал. С нетерпением, с дрожью. Ждал до слёз перед глазами. Хотел так, как ничего и никогда. Он хотел ему принадлежать — со всеми своими мыслями.       Мальчишка стал тихим. Послушным. Не говорил, не смеялся. Улыбался уголками губ и возвращался взглядом к окну, за которым больше не было силуэта. Если этот мужчина хочет — он будет молчать. Не издаст и звука. Эти письма — давно не игра. Не угроза. Это обещание: чистое, искреннее. Обещание встречи, к которой его подготавливали. И он был к ней готов.       Последнее письмо. Оно появилось внезапно — на пороге собственного дома. Лежало чуть выше коврика для ног, всё такое же обезличенное и белоснежное. И юноша задрожал, чувствуя, как губы тянутся в улыбке. Наконец-то. Он снова пришёл. Снова был в его доме. Это вызывало бурю эмоций, где главным было желание. Горькое, сжигающее. «Ты готов. Я слышу, как ты зовёшь меня. Ты больше не говоришь, но я слышу. Если ты хочешь узнать — приходи. Один. Без слов. Дом ждёт тебя. Я жду тебя».       Он чувствовал, как с этими словами внутри что-то ломается. Сделал глубокий вдох, счастливо улыбаясь. Аккуратно сложил лист, убирая в карман куртки. Он знал, что к этому всё и шло, и приглашение было приятнее любых слов. Это было то, что нужно. Это было правильно — до сюрреализма. Он готовился медленно. Надевал свои любимые тёмные джинсы. Чёрную рубашку, которую не носил с весны. Спрятал руки в карманы. Оставил телефон на столе. Закрыл дверь. И уверенно пошёл туда, где его ждут.

***

      Он шёл на ватных ногах. Путался в конечностях, не в силах сосредоточиться на собственных шагах. Потому что взгляд, словно примагниченный, не отрывался от пустых окон дома. Он ждал этого момента всем сердцем и сейчас гасил внутри дрожь. Хуже всего — ожидание. А когда оно подходит к концу — в душе расползается бурлящая эйфория.       Стоял перед дверью, как перед алтарём, не представляя, насколько он близок к правде. Курил, сжимая сигарету дрожащими пальцами, и пепел оседал на ботинках, как грязный снег. Воздух был густым — дом словно уже начал медленно его пожирать, затягивая внутрь. Каждый вдох, каждая затяжка давались с усилием, воздух был до невозможности вязким. Кислым. И таким желанным. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Это было не важно. Он просто стоял, слышал, как сердце бьётся в горле — непозволительно громко. Смотрел на дверь, что была приглашающе приоткрыта. Его ждали.       Затушил сигарету о край ступени, оставляя чёрную отметину. Рука сама потянулась к ручке, но замерла в миллиметре, не коснувшись. Он дрожал, сбивчиво дышал, как утопающий. Это уже давно был не страх. Это было желание. Предвкушение развязки. Он хотел. Хотел увидеть. Хотел раствориться. Хотел принадлежать. Сделал шаг. Толкнул безмолвную дверь, что поддалась слишком легко. Как будто знала, что он придёт. И шагнул в темноту. Тишина внутри была живой. Она шевелилась, отрезая звуки внешнего мира. Обволакивала. И в этот момент он понял, что это именно то, ради чего он жил. Что он больше не будет один.

***

      Он не надеялся, что мальчишка придёт — он знал. У него не было другого выбора. Всё было выстроено правильно. Выстрадано. Дом был готов: простыни натянуты, свечи зажжены, а воздух вычищен до хруста. Каждая щель пропиталась тишиной — довольной, готовой сорваться в любой момент. Она была голодной, и еда сама пришла в её пасть.       Он не двигался — почти не дышал. Он ждал. Он чувствовал, как приближаются шаги, но ещё их не слышал. Чувствовал, как чувствовал сердцебиение дома. Как вибрацию по венам, как предвкушение в костях. Он стоял в тени, где свет фонарей не проникал сквозь окна. Где замирало даже время.       Когда дверь открылась — он улыбнулся. Тихо, почти незаметно, но улыбка не коснулась пустых глаз. Он видел, как мальчишка вошёл. Как дрожали его пальцы. Как взгляд бегал зверем и искал, но не находил. Он был красив в своей тишине. В своём желании. Он был готов. Он был его. И палач не спешил, позволяя пройти вглубь. Позволяя тишине сомкнуть вокруг ребёнка ледяные объятия, убаюкивая. Он смотрел, как мальчишка делает шаги — медленные, неуверенные, точно каждый шаг — последний. Как дышит. Слишком громко, слишком живо. Как заполошно бьётся венка на тонкой шее, выдавая его с головой. Он знал, что тот чувствует его, хоть и не видит. Как будто так и должно быть.       Он шагнул. Бесшумно. Остановился почти вплотную. И всё стало правильно. Воздух стал плотнее, время замедлилось, растянулось как патока. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от желания. Слышал судорожный вдох своего безумия. Заглядывал в его чистые глаза, и дом довольно заурчал, позволяя хозяину растянуть губы в сытом оскале. Он позволял это прочувствовать и мальчишке. Стоял рядом — непозволительно близко. Смотрел, но не касался, видя, как дрожь с пальцев перекидывается на тело. Как размыкаются сухие губы для ещё одного жадного вздоха. И это было прекрасно. Осознание в ярких глазах — слаще наркотика. Осознание, что он пришёл сам. Добровольно. Радостно отдал себя в руки хищнику, повязав лентой, как подарок.       И тогда убийца поднял руку. Коснулся кончиками пальцев гладкого подбородка. Скользнул к щеке, не давая отвести взгляд. Склонился над самым лицом, обжигая дыханием губы. Тишина задрожала вместе с ребёнком в его руках. С тем, что принадлежит ему. Он был его с той самой секунды, когда музыка впервые коснулась ушей. Просто теперь он и сам это осознал.       — Мы ждали тебя.       Голос был хриплым от долгого молчания. Он неестественно заглох, не долетев до стен, и мужчина свободной рукой сжал влажную ладонь юноши. Лениво перебрал пальцами, поднося к лицу, чтобы оставить на костяшках лёгкий поцелуй. И повёл за собой, не разворачиваясь. Не отрывая глаз — обещая скорый конец. И юноша был заворожён. Точно мышь перед флейтой. Он был послушен. Мужчина вёл его вглубь дома, через тихие комнаты к приготовленному алтарю. Вёл молча, не отвлекаясь на дорогу, которую знал и с закрытыми глазами. В сопровождении нетерпеливой тишины, что весело кипела по углам, не касаясь пламени свечей. Это было красиво. Доведя до нужной комнаты, он остановился. Отпустил замёрзшую от его прикосновений ладонь, обошёл, открывая вид на готовый алтарь, и встал за прямой спиной.       Сжал плечи — почти нежно. Склонился, оставляя на виске мимолётный поцелуй. Зарылся носом в мягкие волосы, шумно втягивая запах. И мальчишка в руках расслабился. Обмяк, позволив улыбке украсить лицо. Он знал, что его ждёт, но давно уже не был против.       — Ты прекрасен.       Руки с плеч соскользнули вниз, касаясь груди. Медленно расстёгивая пуговицы на атласной рубашке, обнажая светлую кожу. Ткань с шелестом упала к ногам. Юноша поёжился от холода, растер горячими ладонями плечи, прикрыл глаза. Запрокинул голову вверх, упираясь затылком в крепкое плечо. Заглянул в чужие глаза, пытаясь насладиться столь недолгим моментом. Но холодная рука коснулась лопаток. Чуть подтолкнула вперёд — не намекая, а прося.       Сделал шаг. Остановился перед алтарём. Полуобнажённый, с кожей, дрожащей от холода и предвкушения. Глаза были открыты, но он уже вряд ли что-то видел. Он только осознавал. Чувствовал приближение и дышал с открытым ртом. Хрипло. Надрывно. Чувствуя, как возбуждение мелкими укусами прокатывается по телу, сплетается в животе в тугой комок и пульсирует. Мужчина стоял за его спиной, качая плечами, причиняя ещё больше холода. Скользил ладонями по бокам, по спине. Нежно, точно гладил любимую игрушку перед тем, как сломать. Впитывал дрожь мальчишки как нектар. Слышал, как тот глотает тугой воздух — в последний раз.       Он склонился. Обжёг дыханием ухо. Провёл языком по кромке, слизывая вкус предвкушения. Мальчишка желал. Хотел, чтобы всё уже началось. Хотел, чтобы всё уже закончилось. Он хотел принадлежать. Убийца повёл ладонями вверх, очертил пальцами позвонки, царапнул ногтями лопатки и сомкнул их на тонкой шее. Сжал — почти любовно. Как будто сжимал хрупкую вазу.       — Ложись.       И он послушался. Вырвался из мягкой хватки, развернулся, вцепившись горящим взглядом в глаза палача. Осторожно сел, стараясь не измять ткань, забрался с ногами и медленно откинулся назад, вытягиваясь на алтаре, как на ложе.       Он лежал, как на мягкой постели, с руками вдоль тела, с кожей, натянутой от напряжения и неровного дыхания. Он только смотрел — прямо, так, что хотел запомнить лицо человека над собой. Лицо того, кто станет последним. Свечи отбрасывали мягкие тени на молчаливые стены. Тишина дрожала. И в этот момент юноша был прекраснее любого ангела. Мужчина потянулся рукой, зацепил пальцами тонкий скальпель. Медленно закатал рукава белоснежной рубашки. Он не торопился. Проводил лезвием по ключице, не касаясь кожи. Смотрел, как мальчишка вздрагивает от каждого касания. Он был готов.       Мужчина склонился над лицом, коснулся губами лба, втянул запах возбуждения и самого юноши. Растянул губы в улыбке, прикрыв на мгновение глаза, и после отстранился. Поймал открытый взгляд. И только тогда сделал первый надрез. Медленно. Точно. Как будто вскрывал письмо. Чувствовал, как расходится под лезвием натянутая кожа. Как тепло выползает наружу, согревая продрогшее тело. Скатилось бурыми каплями вниз, оставляя разводы и впиталось в белую ткань, украшая её. Он смотрел, как кровь течёт по рёбрам. Как мальчишка выгибается — от удовольствия, но не издаёт ни звука. Только хватает воздух открытым ртом, впиваясь глазами в своего палача.       Он продолжал. Второй надрез — ниже, глубже. Третий — вдоль живота. Всё было чисто, без единой ошибки. Красиво, как анатомическая картинка. Мальчишка дрожал, выгибался дугой, позволяя крови течь на шею, по рукам, впитываясь в простынь и капая на пол с мелодичным звоном. Но не сопротивлялся. Смотрел в потолок так, будто видел небо. Видел тишину, что приветливо открыла для него свои объятия. Мужчина провёл пальцами по ране, раздвинул края, заворожённо заглядывая внутрь. Собрал живую жидкость, что покидала послушное тело, и поднёс пальцы ко рту. Слизывал. Смаковал вкус. Он был сытый. Он был счастлив. И Дом был счастлив вместе с ним. Тишина скулила, как зверь, которому наконец дали мясо, заглядывая в стекленеющие глаза мальчишки. И когда он начал умирать — мужчина вновь склонился. Коснулся окровавленными пальцами бледнеющих губ, обвёл контур, закрашивая на манер помады. Прикоснулся губами к губам, запечатлевая последний поцелуй.       — Ты восхитителен.       И в этот момент — всё стихло.