Идеальный омега

Последний экзамен по экономике остался позади, как и напряженная, гробовая тишина экзаменационных залов, пахнущая потом, страхом и старыми книгами. Воздух в их просторной квартире в Челси, обычно густой от аромата крепкого кофе и заряженный статическим электричеством умственного напряжения, наконец-то расслабился. Он наполнился безделицей, легкими духами Сары и ощутимым предвкушением долгожданной свободы. Экзамены были сданы. Чимин, как и ожидалось от наследника клана Пак, закрыл все предметы с высшими баллами. Теперь наступало время выходных, которые, как и все в жизни Чимина, были тщательно спланированы и разделены на две неравные, но обязательные части. Часть первая: Для галочки и для семьи. Утро началось с обязательной «культурно-образовательной программы». Музей Виктории и Альберта в субботу был переполнен шумными туристами и семьями с кричащими детьми, но их маленькая, изысканная группа - Чимин, Тэхён и Сара - двигалась по его бесконечным залам, как призраки из другого, более аристократичного измерения. Чимин в бежевых заутюженных брюках, брендовом вязаном свитере и с кожаной сумкой через плечо выглядел как живая иллюстрация из каталога «Идеальный омега на интеллектуальном отдыхе». Он вежливо слушал гида, его лицо было выразительно-заинтересованным, когда гид рассказывал о истории викторианского платья. Он подолгу задерживался у витрин с историческими костюмами, временами обмениваясь с Сарой тихими, техническими замечаниями о тонкостях кроя XVII века. Тэхён, одетый в не менее пастельную и безоговорочно дорогую одежду, немного отставал, его взгляд скользил по экспонатам, не цепляясь за них. Его лицо омрачала легкая, но упрямая тень. Предварительные результаты по квантовой физике оказались на балл ниже его собственных ожиданий, и эта маленькая неудача грозила раздуться в его восприимчивом сознании до размеров катастрофы. Он знал, что Чимин сдал все идеально, и это знание жгло изнутри. Он старался, пахал днями и ночами, но все равно уступал. Эта мысль была горче самой сложной формулы. Их обед в изысканном, удостоенном Мишеневой звезды ресторане «Pied a Terre» проходил в почти полной тишине, если не считать звяканья серебра о фарфор и приглушенных разговоров за соседними столиками. Подавали изысканные, красивые, но до абсурда маленькие порции. Чимин ел механически, чувствуя, как стерильная правильность происходящего давит на него. И именно в этот момент, между подачей нежного морского гребешка в раковине и основным блюдом - телячьей отбивной с лисичками - у Тэхёна зазвенел телефон. Это был Намджун. Видеозвонок. Тэхён, извинившись с такой виноватой миной, будто совершил тяжкое преступление, отошел в тихую нишу у гардероба. Чимин из-за стола видел, как его лицо на экране телефона стало жалобным, по-детски обиженным и разом осунувшимся. - Джуни... - начал он, и его голос, тихий и надтреснутый, долетал до столика. - Результаты по физике... Всего B. Я знаю, что мог лучше, я же все задачи решил... Чимин не слышал ответа Намджуна, но видел, как по лицу Тэхёна, словно солнечный луч по весеннему льду, разливалось облегчение. Суровый альфа, которого все в Сеуле побаивались, говорил с ним тихо, ободряюще, его голос, даже через помехи связи, звучал как глубокая, спокойная река. Тэхён, слушая, медленно возвращался к жизни; его плечи, бывшие скованными, расправлялись, а в уголках губ появилась робкая улыбка. "Вот так должно быть", - острой, холодной иглой кольнуло в сердце Чимина. Он отвернулся, делая вид, что с предельным интересом изучает этикетку на бутылке белого вина, которое он не собирался пить. Он чувствовал себя сторонним наблюдателем на чужом интимном празднике. Ему бы тоже хотелось, чтобы кто-то спросил, как ОН сдал, не потому что ожидал его успеха, а потому что переживал за него. Вечером, вернувшись в квартиру, они устроили вечер настольных игр. Разумеется, это была не шумная, разрушающая дружбу «Монополия», а элегантная и требующая стратегического мышления «Каркассон». Чимин выигрывал с той же безжалостной, тихой эффективностью, с какой сдавал экзамены. Он улыбался, делал вид, что задумался, и намеренно поддавался Саре, когда та, теряя аристократическое хладнокровие, начинала ворчать и топтать ногой. Он подливал Тэхёну чай в изящную фарфоровую чашку и поправлял подушку за его спиной. Он был воплощением спокойствия, доброты и заботы. Идеальной омегой. И с каждым прожитым часом эта бархатная, выверенная маска становилась все тяжелее, начиная врезаться в кожу и оставлять синяки на душе. Часть вторая: Для души и для отчаяния. Когда стрелки часов приблизились к одиннадцати, маска не просто треснула - она с грохотом разлетелась на тысячи осколков. Сара, с дикой энергией вырвавшаяся из оков приличий, влетела в гостиную, достав из потаенного шкафа три черные сумки. Одну из которых она с размаху швырнула Чимину прямо в руки. - Настало время по настоящему отдохнуть, парни, - провозгласила она, ее глаза блестели от предвкушения. - Одевайтесь быстрее! В сумке лежала одежда, которую он готов носить не снимая - черные, туго облегающие ноги джинсы, потертая белая футболка, толстый кожаный ремень с массивной пряжкой и, конечно, та самая, пахнущая историей и бензином, кожаная куртка. Преображение было пугающим и тотальным. Мягкие, округлые черты его лица будто заострились, в глазах, обычно скрытых за полумесяцами улыбки, вспыхнул холодный, стальной огонь. Он перестал быть Пак Чимином, наследником клана Пак, женихом Чон Чонгука. Он стал просто Мином, загадочным и немного опасным парнем с гитарой, чье прошлое покрыто мраком. Клуб «Лабиринт», спрятанный в одном из переулков Сохо, был полной противоположностью всему, что они делали днем. Здесь царил контролируемый хаос: грохочущий бит, пробивающийся сквозь грудь, приглушенный красно-синий свет, выхватывающий из темноты обрывки лиц, и густой, одуряющий воздух, пахнущий дешевым парфюмом, дорогим виски, потом и сигарным дымом, смешанным с запахом человеческой свободы. Мина здесь знали. Хозяин заведения, старый друг и собутыльник Сары, уже ждал его у сцены, заставленной усилителями. - Готов ошеломить их, Мин? - крикнул он через оглушительный грохот, хлопая Чимина по плечу. Тот лишь молча кивнул, его взгляд уже был обращен внутрь себя. Когда он вышел под слепящие лучи софитов, акустическая гитара в его руках казалась инородным телом в этом царстве басов. Но как только его пальцы коснулись струн, а из груди вырвались первые звуки, гул толпы поутих, сменившись настороженным вниманием. Он был другим на сцене - не тихим омегой, не яростным гонщиком, не примерным студентом. Он был живым проводником, сосудом, переполненным эмоциями, которые не имели выхода в его реальной жизни. Его голос, чистый, высокий и обладающий невероятной, пронзительной силой, лился над залом, заставляя замолкать и подпевать даже самых разговорчивых посетителей барной стойки. Он пел на безупречном английском - песни о потерянных иллюзиях, о невидимых стенах, которые люди возводят между собой, о тоске по дому, которого у него никогда не было. И вот настало время последней песни. Мелодия была проще, горче, словно старинная народная баллада, пропущенная через призму современного бита. Его голос сорвался в хриплый шепот на самых горьких строчках. «Твои слова - пустые звуки, Они не значат ничего, В них нет тепла, и нет разлуки, И нет в них сердца моего. А я тебе почти поверил, Ведь ты всегда был так хорош, Но, вдруг, закрылись в сказку двери, И опустела вмиг моя душа. Ты говоришь, что скоро лето, Но я уже давно простыл, Любовь осталась без ответа, И я тихонько в осень тихо уходил. Но ты тогда сказал, что будешь рядом, И я поверил в этот бред, Но знаю точно я сегодня Что не спасешь меня от бед. Твои слова - пустые звуки, Они не значат ничего, В них нет тепла, и нет разлуки, В них нет и сердца твоего.» Он не видел лиц в зале, он не видел одобрительных кивков Сары или восхищенного взгляда Тэхёна. Он видел одно - холодные, красивые, но абсолютно пустые глаза Чонгука, смотрящие куда-то сквозь него, мимо него. Он пел для него. Выливал свою душу в бездонный колодец его равнодушия. И от этого становилось только больнее и пустее. После выступления, которое закончилось оглушительными, искренними аплодисментами, его ждал их столик в дальнем углу. Тэхён и Сара уже вовсю отмечали конец экзамеционной недели. Сара, осушив несколько шотов текилы, громко хохотала и пыталась научить рядом сидящего омегу какому-то неприличному ирландскому танцу. Тэхён же, обычно более сдержанный, поддался общему веселью и словам Намджуна, который в последнем сообщении написал «веселитесь ;)», и теперь сидел, развалившись на бархатном диване, с розовыми щеками и стеклянным, блаженным взглядом, беззвучно улыбаясь потолку. Чимин, как заядлый трезвенник, не притронувшись ни к капли алкоголя, наблюдал за ними с горьковатой усмешкой и знакомой тяжестью на плечах. Он снова был трезвым водителем, надсмотрщиком, ответственным взрослым. Его роль в жизни всегда заключалась в том, чтобы оставаться в сознании, пока другие позволяли себе терять его - и в гонках, и в любви. Часть третья: Эхо в ночи и осколки прошлого. Домой они добирались на классическом лондонском кэбе. Сара без сознания дремала на плече у Тэхёна, который что-то бормотал про летающих розовых единорогов и физические постоянные. Чимин сидел у окна, прислонив лоб к прохладному стеклу, наблюдая, как по нему стекают капли начавшегося дождя и сливаются с огнями ночного Лондона в длинные, размазанные линии, словно слезы на лице города. Водитель, пожилой мужчина с уставшим лицом, включил радио. Тихо, почти призрачно, зазвучала грустная фортепианная баллада. Диджей, с бархатным, глубоким голосом, рассказывал о несчастной любви, о невысказанных словах, застрявших в горле, о том, как двое людей могут стоять рядом, касаться друг друга руками, но их души разделяет целая вселенная непонимания. Чимин машинально поднял руку и коснулся пальцем своего левого безымянного пальца. Там, под подушечкой, он ощутил холодный, твердый и такой знакомый предмет. Тонкое, но невероятно прочное платиновое обручальное кольцо с небольшим, но идеально ограненным бриллиантом. Знак помолвки. Знак собственности. Знак его несбывшейся, рассыпавшейся в прах сказки. Оно было таким же холодным, как стекло такси, и таким же безжизненным. Музыка и меланхоличный голос диджея стали звуковым порталом в прошлое. Он закрыл глаза, и Лондон растворился, уступив место Сеулу. Они были в Сеуле, на его последних каникулах. Редкое, вымученное, официально утвержденное свидание. Ресторан «Jinjuu» был изысканным, с панорамным видом на шумный город. Чимин, одетый в идеально сидящий костюм от Тома Форда, сидел напротив Чонгука и отчаянно пытался найти в его глазах, в уголках губ, хоть искру, хоть отсвет того мальчика с котором проводил все свое детство. Они сделали заказ. Официант, подобострастно кланяясь, удалился. В воздухе повисла неловкая пауза, которую Чимин тщетно пытался заполнить вопросом о работе хена. И тут Чонгук, не глядя на него, а разглядывая вино в своем бокале, откашлялся. - Чимин, ничего страшного, если на нашем обеде будет присутствовать еще один человек? Сердце Чимина не просто упало. Оно сорвалось с обрыва и разбилось где-то внизу, в подвале этого шикарного ресторана. «Нашем». Какое лицемерное, фальшивое слово. - Что? - выдавил он, надеясь, что ослышался, что это просто шум в его голове. - Это один из ключевых деловых партнеров нашей компании, - продолжил Чонгук, наконец подняв на него взгляд. В его глазах не было ни извинения, ни смущения. Лишь плоская, деловая необходимость. - Меня уже давно просили о встрече, но не было ни одной свободной минуты. А тут ты приехал... "Значит, ты решил использовать НАШЕ время? - пронеслось в голове у Чимина, горячее, яростное и горькое. - Ты не видел меня полгода! Шесть месяцев! И единственные два часа, которые ты мог мне уделить, которые были записаны в твоем расписании как «свидание с женихом», ты превращаешь в деловые переговоры?" Мысленно он уже кричал, уже швырнул в него все что стояло на столе, уже встал и ушел, хлопнув дверью. Но годы дрессировки, вбитые в него с детства - "будь удобным, будь понимающим, ты - омега, ты - опора, а не обуза" - взяли верх. Его губы, дрогнув на мгновение, растянулись в легкую, понимающую, абсолютно фальшивую улыбку. - Да, конечно, хён. Я не против. Раз это так важно для тебя. Не прошло и десяти минут, как в ресторан вошла она. Женщина. Шикарная, эффектная, как удар хлыста по обнаженной коже. Ее платье - огненно-красное, облегающее каждый изгиб, с декольте, граничащим с неприличным, - кричало о ее уверенности и власти. Она шла, виляя бедрами в такт какой-то внутренней музыки власти, и взгляды всех альф в зале, как железные опилки за магнитом, провожали ее. Направлялась она прямо к их столику. - Здравствуйте, господин Чон, - ее голос был низким, бархатным и сладким, как патока. - Здравствуйте, госпожа Ан, - Чонгук встал, чтобы поприветствовать ее, и Чимин машинально последовал его примеру. Женщина - миссис Ан Хварин - оценивающе, с головы до ног, скользнула взглядом по Чимину, ее накрашенные алые губы сложились в снисходительную улыбку. - О, вы взяли с собой младшего брата? - она умильно улыбнулась, и в этой улыбке было столько фальшивого умиления и превосходства, что Чимина передернуло от омерзения. - Какой миленький? Как тебя зовут, малыш? - Здравствуйте, госпожа Ан, - повторил Чимин за Чонгуком и почтительно, как учили с детства, склонил голову в легком поклоне. Внутри у него все закипало от унижения и гнева. - Меня зовут Пак Чимин. - Какой воспитанный мальчик, - отмахнулась она, словно от назойливой мухи, и тут же переключила все свое внимание, подобно прожектору, на Чонгука. Она жестом разрешила им сесть и невзначай, с видом полного права, положила свою ухоженную руку с длинным маникюром цвета ее платья на его запястье. - Мистер Чон, я как раз хотела обговорить с вами детали нового контракта... Я считаю, что проценты можно пересмотреть в нашу пользу... Они погрузились в разговор. Ан Хварин говорила о цифрах, о сроках, о маркетинговых стратегиях, и все это время ее пальцы - холодные, цепкие - то поглаживали руку Чонгука, то перебирали край его бокала, то касались манжеты его рубашки. Она смотрела на него голодным, властным взглядом уверенной в себе омеги, которая не скрывал не только делового, но и откровенно физического интереса. И самое ужасное, самое унизительное было то, что Чонгуку было все равно. Он не отстранялся. Он не убирал руку. Он кивал, вставлял свои деловые реплики, и лишь изредка бросал на Чимина беглый, ничего не значащий взгляд. Чимин сидел, отрезанный от них невидимой, но прочнейшей стеной из стекла и равнодушия. Он был декорацией. Дорогой, качественной, но декорацией. В какой-то момент, глядя на то, как загораются глаза Ан Хварин, когда она смотрит на его жениха, у него возникла ясная, жесткая, почти истерическая мысль: "А что, если я просто встану и уйду? Молча. Не сказав ни слова. Оставлю этих двух наедине друг с другом, в их мире цифр, власти и похотливых взглядов. Посмотрим, заметит ли он мое отсутствие до того, как официант принесет счет. Захочет ли он вообще меня догнать?" Но он не ушел. Сила привычки, долг и та самая детская вера в сказку, сидевшая в нем где-то очень глубоко, оказались сильнее. Он остался. Он доел свой стейк, поблагодарил за обед, улыбнулся на прощание Ан Хварин той же невыносимо вежливой улыбкой. Он был правильным. Он был тихим. Он был удобным. Он был омегой семьи Пак. Такси резко затормозило перед их домом, вырвав Чимина из прошлого с такой силой, что он физически вздрогнул. Он глубоко, с присвистом вдохнул, чувствуя, как старая, знакомая боль, острая и глубокая, как рана от ножа, снова разверзлась в его груди. - Эй, короли и королевы, просыпайтесь, в дворец прибыли, - сказал он, его голос был уставшим, но нежным. Он растормошил Тэхёна и взвалил на себя почти бездыханное тело Сары. Он занес их обоих в квартиру, втащил на второй этаж, уложил на диван, аккуратно снял туфли и ботинки, накрыл теплыми одеялами. Он действовал на автомате, его движения были выверенными и точными, как у робота-сиделки. Когда в прихожей воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием его спящих друзей, он подошел к панорамному окну. В отражении в темном стекле, на фоне спящего Лондона, на него смотрел уставший, бледный молодой человек в черной кожаной куртке, с гитарным ремнем, все еще перекинутым через плечо, словно частью его тела. Он поднял руку и с такой силой сжал обручальное кольцо, что костяшки его пальцев побелели. Он пытался ощутить физическую боль, чтобы заглушить душевную. Но кольцо было гладким, отполированным и холодным. Совершенно безжизненным. Как взгляд его жениха.