Страха больше нет

Всё началось как всегда — смазано, аморфно, непонятно.       Ты не чувствуешь своего тела, ты будто отлежал каждую его часть. Всё тяжёлое, ватное, но не потеряло чувствительность. На тебе то ли одеяло, то ли плед. Приоткрыв один глаз, ты вглядываешься в мутный грязный потолок. В твоей голове проносится мысль: «Почему никто не может протереть стекло?», но ты моргаешь и всё становится чётче. На сером потолке в квадратах мигает одна из ламп, ты даже слышишь (или думаешь, что слышишь) это противное щёлканье. Капельница. Трубки. Всё серое и обезличенное.       Тебя привлекают звуки извне. Искажённые, будто замедленные, разговоры на неизвестном тебе языке за дверью. Тяжёлый скрип каталки. Потом, будто вылезая из-под воды, ты начинаешь слышать более отчётливо. Какой-то мерный хрип перебивает общающихся девушек за дверью. Этот хрип — твоё дыхание.       Ты пытаешься подвигать пальцами, но ничего не происходит. В левой руке абсолютное отсутствие отклика. Сенсорный обрыв — было и не стало. Это жутко неправильно.       На удивление, у тебя ничего не болит. Ты не знаешь, зачем ты спишь здесь, а не дома. Глаза закрываются сами собой и ты вновь утягивает в объятия тёмное, тёплое и мягкое объятие глубокого сна.       Второе пробуждение настало, когда комната была залита тусклым солнечным светом. Чувство противоестественности не покидает тебя, пока ты осматриваешься. Снова мигающая лампа, капельница, трубки, одеяло, разговоры. Пазл со скрипом сложился — ты в больнице. Хотелось бы как в фильмах выдернуть из себя катетер и выбежать на улицу, но ты едва смог пошевелить пальцами на правой руке. Утомительно. Ты медленно моргаешь и думаешь, что сможешь разобраться с этим позже.       Третье пробуждение было мягким, под спокойный глубокий мужской голос, который монотонно что-то говорил. Ты решил напрячь слух и подслушать… Гипотермия… Гангрена… Эти слова ничего тебе не говорят. Когда голос исчезает, ты открываешь глаза гораздо быстрее и лучше, чем в прошлые два раза. Левая рука чешется, ты тянешься почесать пальцы, но вместо них находишь тугую плотную перевязку.       На левой руке мизинец и безымянный палец лишились каждый по одной фаланге. Средний и указательный пальцы совсем обрубки - без двух фаланг. На большом отрезали подушечку пальца. На правой руке, будто насмехаясь, ампутировали только одну фалангу среднего пальца. Пиздец. — Ну как оно, калека?       Вшивый ждал его появления. Он с готовностью оборачивается к стулу у кровати и видит Марка. Его родное мёртвое лицо светится в безжизненной палате. Выдох облегчения вырывается сам. До сих пор не пришедший в себя из-за сильных обезболивающих, он уже чувствует адски горящие культи. Вшивому было не то что страшно или больно, он был полностью дезориентирован. — Язык тебе отрезали на сдачу? — Я урод.       Марк взрывается хохотом и хватается за живот. Его смех перекрывает треск лампы, голоса в коридоре, собственное тяжёлое дыхание Вшивого. Это хорошо, это знакомо. Вымученная гримаса, напоминающая улыбку, растягивается на его лице. Марк утирает слёзы смеха и кладёт ладонь на изуродованную руку. Прикосновение охлаждает потерю. — Снова не удалось, да? Когда у тебя уже получится, блять, убить себя? Каждая попытка калечит тебя сильнее. Попробуй в следующий раз не облажаться и умереть человеком, а не его пародией.       Вшивый слышит его слова, но смысл ускользает. Он глупо улыбается и просто наслаждается обществом. Это — единственное, на что он сейчас способен.

***

      Попытка суицида. Вскрылся и лёг сладенько подремать в сугроб (отрубился от потери крови и переохлаждения, говоря по-человечески). Нашли какие-то отчаянные деревенские мужики, ходившие за зайцами. Сначала местная деревенская больница — грубые стежки на запястье. Потом районная больница. Последствия обморожения. Из-за нарушения кровоснабжения в левой руке, ситуация там намного плачевнее. Вопрос стоял не «если», а «сколько». Вшивый уверен, что резанули наверняка. На ногах такая же ситуация, шерстяные носки не спасли.       Инвалид? Человек с ограниченными возможностями? Вшивый смотрит на свои замотанные культи, более-менее пришедший в себя и дающий себе отчёт в том, что происходит. В голове так много панически кричащих и бьющийся о стенки мозга мыслей, что грязный в сукровице бинт темнеет в глазах. Инвалид? Инвалид? Инвалид? Это так странно. Так противоестественно. Вшивый чувствует свои пальцы — их сводит мерзкой судорогой, он не может их разжать.       Ты ведь такой же человек. Ты остался тем, кем был. Зачем тебе повесили этот ярлык? Почему тебе должно быть сложнее найти работу и обслуживать самому себя? Сможешь ли когда-нибудь вообще устроиться на работу? А нужна ли она тебе теперь? Закончи начатое.       Вшивый поднимает глаза на Марка. Они знают, о чём думает другой. Марк хмыкает и присаживается на край больничной кровати как добрый друг или горюющая супруга из мелодрамы. Он аккуратно берёт левую руку Вшивого в свою и призрачными пальцами разжимает его отсутствующие. Судорога проходит. Мёртвое к мёртвое, живое к живому. — У тебя всё получится, я в тебя верю.       Его тон мягкий и вкрадчивый. Он по-собачьи наклоняет голову и лукавая улыбка озаряет его лицо. В носу защипало, Вшивый отводит слезливый взгляд в сторону и глупо лыбится в ответ.

***

      Неудачный суицид — обязаны были сообщить в дурку. Вшивый уверен в том, что как только он понадеется выписаться, его против собственной воли перевезут прямо туда, куда всю жизнь пророчили — за зелёный заборчик. Это было предрешено. Как техникум, как лишение пальцев, как его нахождение здесь. Вшивый просто следует по проложенной кем-то тропе его жизни.       Когда медсестра делает перевязку, Вшивый с жадностью впитывает образ своего уродства. Он даже пытается шевелить остатками пальцев, просто чтобы проверить, насколько это больно сейчас, насколько это противоестественно выглядит. Получается с огромным трудом и резью в предплечье. Выглядит отвратительно, к горлу подступает ком желчи. Ещё бы опарышами посыпать сверху и вот он — кадр из боди-хоррора. Аж зубы сводит.       Марк с интересом наблюдает из угла и делает комментарии. Не едкие (таких хватает в голове самого Вшивого), а прагматичные. Что отныне нельзя будет делать такими руками. — Гитару придётся продать. Есть с ножом и вилкой как приличный человек ты не сможешь. Играть в волейбол тоже не получится. — Делает вид, что задумался. — Что насчёт завязывания шнурков?       Вшивый вздыхает и провожает медсестру тяжёлым взглядом. Он смотрит на её руки и завидует. Она скрывается за дверью и ему ничего не остаётся кроме как сжать культи, ломаясь от боли.

***

      Осложнения. Куда, блять, без них? Травма сухожилий левой руки оказалась серьёзней, чем смог разглядеть в обескровленном замёрзшем месиве деревенский врач. Время потеряно. Даже то, что осталось от пальцев Вшивого, двигается еле-еле. Эти бесполезные обрубки останутся мёртвым грузом на его ладони на всю жизнь. Как наказание или как плата. В его случае, скорее всего, как и то, и другое.       От слов врачей Вшивый смеётся до мокрого кашля. Изуродованный собственной рукой, он тяжело дышит и плечом стирает мокроту с подбородка. Марк отворачивается.

***

— Ты хочешь жить?       Марк спросил это посреди ночи, когда судорога свела отрезанные пальцы. Больно было так, что лёжа на спине Вшивый заливал слезами уши. Вопрос застрял в голове, встал ребром, комом в горле, грохотом в груди. Он молчит. — Ты не хочешь жить.       Вшивый повернул голову к Марку. Красивый в лунном свете из падающего окна, кажущийся таким реальным и нереальным одновременно, он со спокойным лицом ждал хоть что-то. Он может унять его боль одним своим прикосновением, просто положив свою холодную ладонь поверх того места, где когда-то были пальцы Вшивого. Но он этого не делает.       Стало в моменте так грустно, так тоскливо. Так не было, когда ты садился в электричку, когда шёл по снегу, когда резал себе вены. Тогда был какой-то смысл, цель, желание узнать правду. Ради чего сейчас делать хоть что-то? Ты хотел жить тогда, стоя по колено в снегу в предсмертной эйфории, думая, что тебя снизошло озарение. По итогу всё осталось на своих местах, как и было до этого. Кроме твоих пальцев. — Возьми меня за руку.       Унизительная просьба сама сорвалась с обветренных искусанных губ. Веснушчатое лицо Марка красит нежная улыбка, он качает головой и выходит из палаты.

***

      Врачи говорят про физиотерапию. Якобы это должно помочь разработать бесполезную руку, якобы это сможет вернуть какой-то функционал, якобы его травма не настолько страшная. Как она может быть не настолько страшной, если даже подзажившие обрубки еле сгибаются? Ради чего ему стараться?       Да, он разработает руку, оставшиеся её части смогут шевелиться, но глобально это ничто не изменит. Он никогда не сможет взять что-то, не сможет даже самостоятельно завязать шнурки. К чему всё это?       Вшивый думает о том, что нужно было резать сильнее. Чтобы полностью порезать сухожилия, а не повредить. Чтобы обморожение и дальнейшая гангрена расползлась на всю ладонь. Чтобы ампутировали полностью. Чтобы не было надежды.       Взгляд вперился в правую руку. Целая, нормальная рука. И эта отсутствующая ногтевая фаланга на среднем пальце, ломающая цельность ладони. Предательница. Почти здоровая рука. Всегда почти, всегда недостаточно.       Вшивый смаргивает жалость к себе солёным разводом на больничную простыню.

***

      Ты боялся этой встречи. Каждый день просыпаясь с болью при первых утренних лучах ты молился, чтобы этого не произошло. Во снах тебе приходили смутные абрисы возможных диалогов, интонаций, выражений лиц. Всегда по-разному, но всегда именно так. Страшно. Стыдно. — Мам…       Она молчит. Вы давно не виделись, из-за чего ты видишь, как сильно она постарела. Хочется отвернуться, чтобы не видеть, зажмуриться, да хоть вырвать себе глаза. Её светлый образ в голове не сопоставляется с этой скорбящей женщиной. Страшно. Стыдно. Ты любишь свою маму, но время берёт своё. И ты приложил к этому руку.       Её волосы поредели, седины всё больше. Она всегда ассоциировалась с волей, силой, статью. Сейчас ты видишь отголосок любимого человека, который смотрит на тебя с тем выражением лица, которое ты никогда бы не хотел видеть на родном лице. — Это я виновата?       Блять. Без предупредительного выстрела в воздух, сразу так — в грудь. Ты не отдаёшь отчёт тому, что твои глаза по щелчку заполняются слезами. Неуклюжими культями ты ловишь их налету, пытаешься спрятаться, скрыться. Она смотрит прямо. — Я плохая мать?       Тебе хочется кричать, донести, что не всё на этой земле крутится вокруг неё. Ты хочешь чтобы она поняла, что твоя больная голова это только твоя заслуга. Она ни в чём не виновата, это просто ты бракованный. Она хорошая. Ты плохой.       Ты не можешь сказать ничего из этого, тебя душат рыдания.

***

      Марк следовал за Вшивым молчаливой тенью на протяжении нескольких дней. Прямо как SCP-173, он наступал на пятки, стоило отвернуться. Глаз Вшивого начинал подёргиваться, но он упорно игнорировал давящее присутствие галлюцинации за правым плечом.       Бесцельная физиотерапия не давала своих плодов, но по настоянию врачей он бездумно продолжал мять и шевелить обрубками пальцев левой руки. Указательный палец, средний, безымянный, мизинец, большой. Указательный… На подкорке сознания жужжало предчувствие.       Это было неизбежно. Это должно было произойти и Вшивый чувствовал, знал. С каждым днëм воздух сгущался всë больше как перед грозой, только вместо озона в носу застрял запах сладкого разложения.       В туалете, стоило Вшивому только выйти из кабинки, Марк ударом ноги прямо в грудь вбил его обратно, как гвоздь в гроб. Спина хрустнула о бочок, Вшивый осел на холодный стульчак и зажмурился. Марк глубоко выдохнул. — И всë?       Вшивый открыл глаза. Он сам не заметил, как поднял культи вверх, закрывая голову. Бесполезная, глупая защита. Взгляд Марка оценочно проскользил по сгорбившемуся силуэту Вшивого. Горький смешок. — Ты не смог спастись от самого себя, думаешь, вот это, — он ткнул прямо в болезненный шов на левой руке, — спасëт тебя от меня?       Марк цокнул и покачал головой совсем как учитель, выслушавший бестолкового ученика. Вшивый медленно опустил руки. Удар пришëлся в левую скулу, голову одëрнуло вбок и с грохотом впечатало в стенку кабинки. В голове зазвенело. Вшивый услышал, как Марк сплëвывает и почувствовал холод слюны на щеке.

***

— Я услышал, что тебя переведут уже на следующей неделе.       Скучающий, Марк разлёгся на кушетке, прогнав Вшивого сидеть на стуле возле. Тот отсутствующе смотрел в окно, будто всё это нереально, будто происходит не с ним. Марк приподнялся и дал звонкую пощёчину. Вшивый отмер и приложил культю к щеке. Вот оно. Конец пути. Зелёный забор. — Я… Я не хочу. — Тихо. Жалко. — А кто-то спрашивал, чего ты хочешь? — В его голосе впервые прорвалась сталь. — Ты свое «хочу» уже реализовал. Вон там, — он резко, почти с ненавистью, ткнул пальцем в его забинтованные руки.