Восход

      Пыльное, не протёртое окно, покрытое не только слоем пыли, но и высыхающими каплями вчерашнего дождя. Дом начинал протекать, через щели в раме задувал ветер, и в воздухе витало предчувствие плесени. «Стоит сделать уборку», — мелькнула у Рона бессвязная мысль, но тут же утонула в гуще других, более насущных переживаний.       Первый луч солнца — бледный, похожий на робкое сияние светлячка в сумерках, — пробился сквозь грязное стекло и упал Рону прямо на веки. Он поморщился, не открывая глаз, пытаясь уцепиться за остатки сна, его обломки. Там, во сне, всё было просто и ясно. Все были живы. Каждый нашёл свой путь. И все были любимы. Больше всего он цеплялся за ощущение, что и он сам был любим. Любим тем, от кого он никогда не ожидал услышать слов о совместном будущем как пара, а не как друзья. Но видение рассыпалось, как песочный замок. Сознание возвращалось нехотя, принося с собой осознание простого, почти невероятного факта: сегодня ему исполняется двадцать один. Казалось бы, не так уж и много, он был молод — но, Мерлин его раздери, он и не думал, что доживёт до этого возраста, учитывая войну с Тем-Кого-Нельзя-Называть.       Рон повернулся на бок, и его взгляд, тяжёлый от сна, упал на соседнюю кровать. На ту самую кровать, где почти постоянно спал его лучший друг. Гарри гостил у них так часто и подолгу, что стал чем-то большим, чем гость. Он был самым близким человеком для Рона. Самым дорогим, ценным и… любимым.       И сейчас Гарри спал.       Его чёрные волосы, вечно непослушные, были растрёпаны по подушке так, будто над ними поработал непоседливый ночной ветер. Отдельные пряди, тёмные и мягкие на вид, ласкали его лоб и щёку, и Рону до боли захотелось протянуть руку и провести по ним, почувствовать их текстуру. Лицо Гарри, обычно собранное в напряжённую маску даже во сне, сейчас было умиротворённым. Длинные, тёмные ресницы отбрасывали лёгкие тени на скулы, на которых проступал румянец. Шрам на лбу, тот самый, что видел больше, чем должен был видеть любой человек, выделялся бледно-серебристой линией на фоне загорелой кожи. Одна рука свесилась с кровати, тонкие, но сильные пальцы почти касались пола — эта картина почему-то заставила Рона сжаться внутри, вызвав внезапный, болезненный образ: Гарри, безжизненно повисшего на руках у Хагрида. Мёртвого?.. Тогда он был жив, Рон знал, но воспоминание о том ужасе, о леденящей душу пустоте, до сих пор было свежо. А в другой руке он, даже во сне, сжимал свою палочку из остролиста с пером феникса. Эта военная привычка — никогда не расставаться с оружием — вызывала у Рона острую, ноющую боль где-то под рёбрами. Она была немым укором, напоминанием обо всём, что они пережили и что навсегда осталось с ними.       Рон замер, наблюдая за медленным, ровным дыханием Гарри. В эти украдкой подаренные, тихие утренние минуты, когда мир ещё не проснулся и не надел свои привычные маски, ему было позволено смотреть. Смотреть так, как он не решался днём: с обожанием, смешанным с горькой, едкой приправой ревности. Он изучал каждую черту, каждый изгиб губ, каждый шрам, будто пытаясь запечатлеть этот образ в памяти навсегда.       Его мысли невольно вернулись к вчерашнему вечеру. Они втроём — он, Гарри и Гермиона — сидели тут, в этой самой комнате, и вспоминали старые, беззаботные истории, смеясь до слёз. А потом пришла Джинни. Она ворвалась, как ураган, вся — рыжие волосы, энергия и тот особый, тёплый огонёк в карих глазах, который она, казалось, включала специально для Гарри.       «Гарри, помнишь, как ты на вечеринке у Слизнорта...» — начала она, и всё. Мир сузился до них двоих. Они смеялись над каким-то своим, глупым, только им понятным воспоминанием, их плечи касались друг друга в дружеском, но для Рона — слишком уж лёгком и естественном жесте. Гарри улыбался той самой редкой, спокойной улыбкой, которая появлялась у него всё чаще после войны, но почему-то почти всегда — благодаря Джинни. Рон сидел, словно призрак в своей собственной комнате накануне собственного дня рождения, и чувствовал, как стены его сердца медленно, но верно покрываются изморозью, сжимаются, не оставляя места ни для чего, кроме этой гнетущей тяжести.       Он сглотнул комок в горле и сел на кровати, стараясь не скрипеть пружинами. Ноги сами нашли стоптанные тапочки. Он должен был уйти отсюда. Сейчас. Пока Гарри не проснулся и не посмотрел на него своими ярко-зелёными глазами — глазами, которые видели смерть, древнейшую магию и падение Того-Кого-Нельзя-Называть, но совершенно не видели того, что творилось в душе у него, Рона Уизли.       Рон потянулся к своему старому комоду, чтобы достать мантии, и его взгляд упал на пустую кровать у стены. Когда-то здесь спал Перси, потом, наездами, Джордж... а до войны, в самые счастливые свои годы, здесь почти постоянно жил Гарри. Эта комната с низким потолком и знакомыми трещинками на стенах была их убежищем, их крепостью. А теперь она стала клеткой для его самых постыдных и сильных чувств.       Он украдкой взглянул на Гарри в последний раз. Тот что-то пробормотал во сне, повернулся и уткнулся лицом в подушку, не выпуская палочку из руки. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.       «Он всё ещё сражается, — с горечью подумал Рон. — Даже во сне. А я... я воюю с призраками и с собственным сердцем. И всегда проигрываю».       Он натянул самую простую из своих мантий, отворил скрипучую дверь и вышел на лестницу, стараясь ступать как можно тише. Ему нужно было куда-то деться. Куда угодно. Лишь бы подальше от этой комнаты, от этого спящего мальчика-который-выжил, укравшего его сердце, даже не подозревая об этом, и от гнетущей тишины, в которой так громко и так одиноко звучал шепот его собственной, никем не разделённой, любви.