Мой милый Рё

Окно в неработающем мужском туалете, находившемся в старом крыле школы, едва пропускало свет — маляр, что когда-то красил здесь стены, видимо, посчитал забавным покрыть тёмно-коричневой краской и стекло. К тому же, створка вся проржавела, окно давно заклинило, поэтому туалет практически никогда не проветривался. Находиться там долго не позволяли духота и застарелая вонь. Это, однако, не помешало компании второгодок старшей школы облюбовать этот туалет. Туалет использовался ими не по назначению. Запершись там после уроков, они, в основном, убивали время за курением. Игараси Анджи, как обычно, курил одну за другой и тушил сигареты о всё подряд — стены, пол, раковины, лоб Хасимото Чоты, на котором уже почти не осталось живого места. На его длинном жилистом лице появлялась кривая ухмылка всякий раз, когда Чота морщился от боли. Кагари Кен, по обыкновению отобравший у Хасимото рюкзак, шарился по его отсекам в поисках денег и всего, что захочется отобрать. Его тёмные глаза обычно хищно блестели в тусклом свете одинокой лампочки, стоило ему найти хотя бы одну купюру. Но теперь он, грубо выворачивая рюкзак, сосредоточенно разглядывал его содержимое — ни учебники, ни тетради, ни ручки и карандаши, выпадающие из него, не могли его заинтересовать. Фуегучи Ута с улыбкой поглядывал на Чоту и по привычке лохматил свои волосы. Две недели назад они были синими, неделю назад — красными, теперь же стали непонятного не то коричневого, не то бордового цвета. Фуегучи Ута не любил тратиться на качественную краску, и все его эксперименты с волосами заканчивались странными пятнами на шевелюре. В его частых покрасках для Хасимото все же имелся один плюс — в первые дни, пока основной пигмент исправно держался на волосах, парень легко проглядывался в толпе, а значит — у Чоты появлялась возможность вовремя ретироваться. Настроение Накагавы не считывалось с его непроницаемого лица сразу. Для окружающих, в том числе и для Фуегучи, Кагари и Игараси, было настоящей задачей угадать, в каком духе он на этот раз. Зол ли, расстроен или, наоборот, доволен — на его лице будто застыло обыденное сдержанное выражение. Сунув руки в карманы и прислонившись к стене, он молча глядел в одну точку. Сизое сигаретное марево неподвижно висело в воздухе, удушающий запах табака смешивался с душком сырости туалета и противным дешевым одеколоном Игараси. Для Хасимото Чоты, с раннего детства страдавшего запущенной формой астмы, такое разнообразие запахов в этой душной бане — смерти подобно. По его спине градом катился пот. Огромные мокрые пятна расползались по ткани рубашки в районе подмышек и живота. Пересохшие губы открылись, чтобы проглотить как можно больше кислорода. В районе солнечного сплетения саднило от недавно влетевшего туда носка ботинка Игараси, а колени болели от того, что уже второй час упирались в твердую гладь холодной грязной напольной плитки. Хасимото Чота знал, что с ним происходит — с каждой минутой его бронхи сужались и вырабатывали густую вязкую слизь, которая не пропускала в легкие воздух. Из-за этого он судорожно кашлял и хрипел. Со стороны могло показаться, что Чота испуган, потерян и не знает, что делать. Однако страха он не ощущал. Несмотря на свое положение, он стойко держался, не позволяя панике взять над собой контроль. Кроме того, что у него начался приступ, Чота знал еще кое-что — даже если до ингалятора не добраться, надо просто продолжать дышать. Как угодно, из последних сил — но дышать. А еще представлять, что слизь в легких растворяется сама по себе. Это всегда помогало ему успокоиться. Можно подумать, что Хасимото обезумел. Астматический приступ — не шутки. Каждый астматик знает как дважды два: в кармане всегда должен быть ингалятор. Иначе крышка. Но ингалятор Хасимото всегда носил с собой. Проблема заключалась в том, что в данный момент его вертел в руках Фуегучи. Но вовсе не для того, чтобы любезно передать его задыхающемуся Чоте. Фуегучи был человеком эмоциональным и несдержанным. Свои чувства он не мог держать в себе, он проживал их в моменте, сполна. И, когда он видел перед собой Хасимото, извивающегося в судорогах на полу туалета, с раскрасневшимся лицом, издающего странные свистящие звуки (ну прямо как какой-то зверек), он не мог унять ликование и возбуждение. — Тебе позарез нужна эта штука, да? — подбросив ингалятор вверх и ловко его поймав, весело сказал он. Его лицо украшала широченная улыбка — он всегда так смотрел на Чоту, словно на старого друга. Хасимото молча кивнул. Фуегучи задавал этот вопрос практически каждый раз, когда отбирал у него ингалятор, будто никак не мог запомнить. И каждый раз Чота отвечал кивком. Зашедший за спину Чоты Игараси со всей силы влепил тому подзатыльник. — Тебе вопрос задали, ублюдок, язык проглотил? — раздраженно протянул он, затем нагнулся и выдохнул густой сигаретный дым прямо в лицо Хасимото. — Д-да, — пробормотал Чота, надеясь, что это удовлетворит Игараси, и он не станет вытягивать из него слова дальше, ведь говорить во время приступа намного тяжелее, чем дышать. Пятнадцать минут. Примерно столько времени должно пройти с начала приступа, чтобы наступила смерть. Учитывая то, что первые признаки удушья Хасимото ощутил не так давно, около пяти минут назад, то у него в запасе есть еще десять. На самом деле, время летит очень быстро. И, даже когда мучаешься, когда хочешь, чтобы что-то неприятное закончилось поскорее, и кажется, что минуты ползут, как улитки, время все равно пролетает стремительно. Хасимото считал в уме. Но, даже когда у него в запасе осталось всего лишь восемь минут, страх все никак не появлялся. Он не мог понять, почему он совсем не боится умереть. — А что будет, — вдруг начал Фуегучи, заговорщически улыбнувшись Чоте. — Если им не воспользоваться? Сняв с баллончика колпачок, он несколько раз его распылил. Тогда пульс Хасимото участился — содержимого и так оставалось мало. Он дернулся, хотел было встать, но Игараси, схватив его за волосы, одним коротким движением заставил снова встать на колени. Глаза Фуегучи загорелись. — Прекращай. Хасимото вздрогнул, как, впрочем, и сам Фуегучи, от внезапно прозвучавшего голоса Накагавы. — Хватит брызгать здесь эту дрянь. Определить настроение Накагавы было невозможно и по голосу — до того он был монотонный и бесцветный, безо всякого выражения. И то, как он обратился к Фуегучи — в его словах не прозвучало ни капли раздражения или злости. Он произнес это так, словно отмахнулся от надоедливой мухи. Фуегучи пожал плечами и все же нажал на баллончик еще раз. — А что? Пахнет приятно. Хасимото не позволял себе думать о том, что Фуегучи сделает это еще раз. На этот раз Игараси подал голос, произнес с презрением: — Он эту хрень сует себе в глотку, а ты трогаешь ее голыми руками. Фуегучи метнул в Чоту взгляд, полный отвращения. — И то верно, — хмыкнул он и, к облегчению Хасимото, снова надел на баллончик колпачок, но возвращать ингалятор хозяину так и не стал. Хасимото расслабился, настолько, насколько позволяла ситуация. И продолжил глубоко и размеренно дышать, насколько позволял скручивающий легкие спазм. Секундная стрелка в его воображении с бешеной скоростью наматывала круги по циферблату, забирая отведенное ему время. Метнуться к Фуегучи не позволял стоявший за спиной, как надзиратель, Игараси. Но Хасимото не мог допустить и мысли о том, что именно вот так умрет. Тем временем Кагари, который все это время рылся в рюкзаке Чоты, извлек кошелек и хохотнул: — Гляньте, засранец сделал потайной карман и спрятал там бабки! Вот же жадный уебок. Эй, Чота, держишь меня за идиота? — Быстро пересчитав купюры, он присвистнул: — Неплохо, неплохо. Ладно, на этот раз прощаю. Деньги, которые Хасимото предназначались на неделю, отправились Кагари в карман, а пустой кошелек прилетел Чоте в лоб. Вывернутый наизнанку рюкзак Кагари бросил на пол, и его подобрал Накагава. — Двинули, — сказал он. Но вдруг снова щелкнула зажигалка — Игараси опять закурил. Хасимото, все это время смотревший в пол, зажмурился так, будто от этого дышать стало бы легче. В среднем, для того, чтобы выкурить одну сигарету, требуется пять или семь минут, если, конечно, не включать время, нужное для того, чтобы выйти из здания и добраться до ближайшей курилки, и перерывы между затягами. С перерывами же перекур может затянуться до десяти минут, которых у Хасимото уже не оставалось. Чота начал плохо соображать. Ему казалось, что вся его грудная клетка обтянута тугим обручем, который норовит вот-вот сжаться и раздавить ее. — Эй, Чота, — позвал его Фуегучи. Хасимото вскинул голову, но с большим трудом. Обруч стянул и его мозг тоже. Все внутри его головы пульсировало и горело. — Смотри в глаза, когда с тобой разговаривают. Чота послушно поднял взгляд, стараясь сфокусироваться на лице Фуегучи, опустившегося перед ним на корточки. Силуэт расплывался, но Хасимото видел, словно через мутное стекло, как парень вертит в руках баллончик, прямо на уровне глаз, так, будто вот-вот отдаст. Но едва ли он сделал бы это так просто. — Тебе правда так необходима эта штука? — прошептал он, с выражением сильнейшего удовлетворения наблюдая за тем, как на вспотевшем виске Хасимото бьется жилка. Чота снова кивнул, но, вспомнив о стоящем позади Игараси, поспешил добавить: — Да. Глаза Фуегучи недобро блеснули, а рот искривился в мерзкой улыбке. — Тогда умоляй. Дома у Хасимото стоял старый компьютер, доставшийся ему от старшего брата. Тот купил себе новенький ноутбук, когда поступил в университет, а старый комп отдал младшему брату. Компьютер работал исправно, кроме того, что временами его экран внезапно темнел так, словно яркость снизилась до минимума сама по себе. Когда это происходило, Хасимото приходилось изо всех сил напрягать зрение, чтобы разглядеть на экране хоть что-то. Тогда ему казалось, что он смотрит в экран сквозь толстенное затемненное стекло. Теперь же, задыхаясь, он понял, что темнота в его глазах была сильнее, чем в экране. Просвет в бронхах сузился до такой степени, что при каждом вдохе грудную клетку пронзала мучительная боль. Даже если бы Чота захотел умолять, он бы не смог. Наверное, подумал Хасимото, такова смерть. Страшная темнота и противное удушье. А еще настигающий слух странный оглушительный звон. — Отдай ему ингалятор и погнали, мне это все надоело. Чоте показалось, что он ослышался. Он знал, что из-за недостатка кислорода могут начаться галлюцинации, слуховые в том числе. Однако быстро понял, что ему не показалось. Фуегучи повернулся к Накагаве. Тот, глядя на Чоту совершенно нечитаемым взглядом, равнодушно бросил: — Не видишь? У него губы синие. Не хватало еще, чтобы он сейчас сдох. Фуегучи проворчал что-то нечленораздельное и надулся, совсем, как маленький ребенок, у которого отобрали игрушку, но все же послушался. Ингалятор выпал из пальцев, но не достиг пола, поскольку дрожащие пальцы Чоты тут же его поймали. Не заботясь о том, как это выглядит со стороны, Хасимото схватил баллончик и, зажав губами мундштук, наконец вдохнул. — Какой же ты жалкий, — рассмеялся Фуегучи, наблюдая за тем, как Хасимото на четвереньках, упираясь ладонями в мокрый замызганный кафель, судорожно дышит, с широко открытым ртом, словно выброшенная на берег рыба. — Мерзкий выблядок. Хасимото не обращал внимания на его слова. Теперь, когда приступ сходил на нет, осознание ужаса ситуации настигло его. Сердце заходилось в бешеном ритме. Во рту так страшно пересохло, что стало больно глотать. А ведь в последние секунды, перед тем, как Накагава прервал этот цирк, Чота уже почти перестал дышать. Громкий смех Фуегучи эхом звучал в голове Хасимото. Ему вторили Кагари и Игараси. Когда тьма в глазах рассеялась, а спазм прекратился, смех еще не утих. Хасимото посмотрел вперед, как раз в тот момент, когда Накагава подошел ближе, на ходу натягивая поверх рубашки форменный пиджак, и посмотрел на Чоту сверху вниз. Как обычно — губы поджаты, лицо серьезное, а глаза — узкие, лисьи, карие с вкраплениями зеленого — смотрели на сидящего на полу Хасимото холодно и внимательно. Впрочем, как и вчера. И во все другие разы. Накагава Рё никогда не смеялся, как это делал Фуегучи. Не поднимал на Чоту руку по любому поводу, как Игараси. Не шарился в его вещах, подобно Кагари. В основном, он просто наблюдал и не вмешивался. Ему во всем этом до каждой мелочи отрепетированном спектакле была уготована своя роль. Рядом с Хасимото приземлился рюкзак — Накагава любезно принес его, как делал это каждый раз в конце их ежедневного сеанса издевательств, как бы по традиции. Глядя ему в глаза, Чота едва сдержал улыбку. Пальцы слабо ухватились за лямку рюкзака и некрепко ее сжали. — Уходим, — процедил Накагава и, мельком взглянув на рюкзак, направился к выходу. Хасимото продолжал сидеть на полу, когда мимо прошаркали четыре пары кроссовок. Он не поднялся с места, когда ему на голову, прямо на макушку, прилетел плевок Кагари. Никак не отреагировал, когда ботинок Игараси больно врезался в его плечо. И ухом не повел, когда Фуегучи, закрывая с той стороны дверь, обозвал его уже в который раз за день никчемным ублюдком. Хасимото начал двигаться только, когда шаги стихли. Убедившись, что в старом крыле снова воцарилась тишина, он запер дверь туалета и принялся за вторую часть своей ежедневной рутины. Размяться. Потереть затекшие суставы, стараясь унять боль. Умыться тонкой струйкой ледяной водой из старого проржавевшего крана, смыть кровь и грязь. Смыть с себя зловонную слюну Кагари. Настолько, насколько это возможно. Не может ведь он выйти в таком виде на улицу. А дома — тайком проберется в ванную и помоется от души. Закончив с этим, Чота принялся за разбросанные тут и там учебники и тетради. Собрав вещи, он положил их в рюкзак, а из него выудил небольшой крафтовый пакет. Внутри — небольшой аппетитный бенто, маленькая пачка креветочных чипсов и картонная упаковка с клубничным молоком. Сначала он хотел пообедать, когда вернется домой. Но, так как успел изрядно проголодаться, решил поесть прямо тут, в туалете. И, устроившись снова на полу, за несколько минут все съел. Еда оказалась свежей, вкусной и сытной. Впрочем, как и всегда. А на дне пакета обнаружился десерт — клубничный дайфуку. Хасимото не смог сдержать улыбки, когда увидел надпись на упаковке — Mochi San. Он до сих пор помнил вкус, несмотря на то, что в последний раз ходил в это кафе много лет назад, еще в средней школе, вместе со своим лучшим другом. Там они были завсегдатаями. В отличие от Накагавы Рё, что каждый раз пробовал разные вкусы, Чота всегда выбирал клубничный. Сладкая клубника и мягкий заварной крем — такова нежность. «‎Выходит», — подумал Чота, надкусив дайфуку. — «Он все еще помнит, какой вкус я люблю. Мой милый Рё».