Маневр

Спешившись, они расположились в тенистой роще, оставив запыхавшихся лошадей у водоема. Их высушенные ветром губы первым же делом коснулись «черной крови». Алва пил жадно, не сдерживаясь, и капли вина, стекая с его острого подбородка, очерчивали ключицы и ныряли в глубокий вырез туники. Обволакивая взглядом румяные щеки и дергающийся кадык, Ричард смотрел также, как и утолял жажду его монсеньор... Жадно. С обычно фарфоровой кожей после десятка верст верхом с лица его эра сходила насмешливость и строгость, расцветая краснотой. Ричард не соврал бы, если сказал, что любил ставшие традицией прогулки только из-за... Рокэ, своего монсеньора. Его растрёпанной косы смольных волос, перекинутых через плечо и живых глаз, обращенных к нему с нескрываемой усмешкой. Рокэ надевал лёгкую тунику, улыбался, о, как же он улыбался, все чаще пришпоривая коня. Пригибаясь к мощной шее животного, он выглядел совсем ещё как юноша. Дик все чаще подгонял Сону, пытаясь поравняться с Моро, чтоб уловить то, как развеваются черные кудри его эра, а ветер обнажает грудь. Ричард пьет после Алвы. Вино обжигает, но не сильнее, чем осознание, что губы самого Рокэ, сухие, грубые, касались горла фляги несколько секунд назад. – Устали, юноша? – хмыкает он. Ричард не отвечает. Его тело сводит судорогой и единственное, на что он способен, это распластаться на холодной траве и уткнуться лицом в землю, чтоб не видеть своего монсеньора. Эту едкую улыбку и насмешку. Дик не может не застывать на месте, изучая так непривычно, но правильно поддернутые румянцем щеки, черные кудри и жилистое тело, всегда скрытое под парадным обмундированием. Дик никогда и никому не признается в своих мечтах, на то они и мечты. Но иногда хочется, хочется до скрипа зубов, прямо как сейчас, чтоб его эр, разгоряченный летним зноем и вином, прижал к земле, коснулся грубо, заставляя срываться на крик от удовольствия... Рокэ садится рядом, потягивая «кровь». С его лица постепенно сходит краска, но тело неизменно пышет жизнью и молодостью. Ричард закрывает глаза, борясь с искушением юркнуть взглядом под тунику с развязанной горловиной, проследить судороги сухих мышц и капли пота на них. Подняться выше и увидеть, как прилипли мелкие кудри ко лбу и напрягаются морщинки вокруг глаз, когда Алва щурится на солнце. Дик замирает на секунду, мысленно прося прощение перед матушкой. Рывком поднявшись на ноги, он взирает на мужчину свысока, решительно сжав шпагу и замирая всей душой... «Будь что будет», – мысленно храбрится Дик. – Эр Рокэ, я до сих пор намерен свершить свою месть, – Ричард в ужасе замирает, когда на него обращают взгляд, полный безразличия, – обучите меня тому, что знаете сами. Вам же не хочется, чтоб на скорой дуэли со мной вы умерли так и не передав мастерство последователю. Будем же тренироваться. Он в страхе сжимает рукоять шпаги, однако заведомо убежденно, что ступив на такой риск, игра непременно будет стоить свеч. Раздражение никак не отражается на лице Рокэ, но Дик знает, что эр закипает изнутри, когда одним движением перехватывает шпагу, собирает лентой расплывшиеся по плечам волосы и вновь обжигает взглядом. В Ричарда это не вселяет ужас, наоборот, разносит ещё больший азарт. Он не боится своего эра. Как можно страшиться человека, любимого мужчины, как признается себе Ричард, имя которого так часто по ночам слетает с губ в дикой истоме... – Так что ж, юноша, – с хрипотцой, несвойственной голосу, выдыхает Рокэ, – пусть будет по вашим правилам. Благочестивый монсеньор должен позволять своему оруженосцу некоторые шалости. Желая унизить, он не подозревал, что Ричард не услышит сказанное, обращённый всеми мыслями внутрь себя. Лязгнувшая сталь оглушила. Перед глазами все плыло, то ли от волнения, скручивающего живот, то ли от вина. В круговороте, возникшем в его голове, Дик мог выцепить лишь вихрь черных волос, синие глаза и медленно защищаться, но не нападать. Когда силы были на исходе, Ричард понял, что пора. Дик считал себя омраченным похотью более даже чем его эр, что имел связи со всеми высшими чинами Талига. Ричард глушил в себе восхищение своим Рокэ, его четкими движениями при дуэлях, строгой осанке, сапфиром глаз и многим ещё, что всплывало в сознании практически всегда. И неизменно бросало в жар. Мертвой хваткой перехватив рукоять шпаги, он не боялся. Уничтожив в себе тягой к мужчине, к кровному врагу, осталось лишь почти звериное желание ласки. И если Алва в очевидно неравном поединке убьет его, то так будет даже правильнее для них обоих. Юноша позволяет взять себя в захват горячих рук, погибая всем естеством. Он прижимается вспревшей спиной к чужой груди, впечатываясь намертво. Роняя шпагу, Ричард ощущает, как сильные руки обвивают его тело с двух сторон, а прерывистое дыхание приходится делить на двоих. Близость заводит настолько, что становится тесно в штанах. Дик не медлит – секунда, другая, и он мертвец, поэтому ждать нечего. Он обхватывает сухими губами губы своего монсеньора, приоткрытые, тонкие, кусает их. Языком толкаясь вглубь, обжигаясь о горячее тело Рокэ, стонет в наслаждении. Алва разворачивает трясущегося юношу к себе, врезаясь бедрами в его, возбуждением в возбуждение, губами в его губы. Беря над ним верх, проводит руками по спине и ниже. – Так чего вы хотите? – разрывает поцелуй Рокэ, на что Ричард сдавленно стонет, – Давайте закончим игру по вашим правилам. Юноша медленно поднимает глаза, встречаясь с чужим взглядом. Так близко... Его эр смотрит не с издёвкой и даже без присущей ему игривости, а снисходительно. И это поражает ещё больше. Дик шел на этот маневр, готовый умереть от клинка, а умирал от взгляда напротив. – Скажите это, – выдыхает Рокэ, не дождавшись ответа, – я не хочу причинять вред своему оруженосцу. Ричард вновь вонзается в его губы, обвивает мокрую шею руками и наконец решившись произнести желаемое, больше загнанно шипит: – Я хочу вас, монсеньор. Как мужчину. Спусковой крючок срабатывает моментально. Этот томный взгляд серых глаз, красные от смущения щеки, тонкий запах возбуждения, исходящий от молодого тела напротив, так тесно прижимающегося и разгоряченого, побуждает Рокэ потерять контроль. Дик остаётся без рубахи, ласкаемый губами и чуткими пальцами, что задевают его соски и бока, тянутся ниже, к пульсирующему члену. Алва не ухмыляется, лишь целует, несвойственно избегая резкости в своих движениях. Жадно, смакуя как терпкое вино, он оттягивает и кусает губы молодого мужчины, ловя ещё не стоны, но уже вздохи, полные восхищения. Ричард чувствует его тонкими и цепкими пальцами везде-везде-везде. От вида Рокэ, склонившегося над ним и так часто прижимающегося свои телом, пересыхает во рту... Юноша зажмуривается, когда чувствует в себе пальцы, но возбуждение нарастает не от ощущений, а от того, кто эти ощущения порождает. Скользя руками по его голой спине, цепляясь, царапая, он осмеливается открыть глаза, чувствуя Рокэ рядом... Прилипшие пряди волос, помутненные, но искрящиеся живой страстью глаза монсеньора убивают. Дик кончил бы от одного вида Рокэ, стянувшего тунику и позволив наконец скользнуть взглядом по бесчисленному количеству своих шрамов на широкой груди и плечах. Ричард стонет, прижимается губами к губам мужчины в невесть какой раз, притянув его за шею. Он хочет, чтоб Алва был как можно ближе в этот момент, когда Дик щурится от боли и непонятного ощущения внутри. Рокэ поглаживает его по щеке и Ричард льнет к прикосновению, заподозрив ласку. Вновь открыв глаза, улавливает, что мужчина смотрит нежно, медленно покачивая бедрами, что заставляет шире раздвинуть ноги. Каждое новое движение отдается приятной волной. Алва понимает, что он первый имел честь посягнуть на молодое тело. И поэтому все его ласки оказываются именно ласками, а не справлением сиюминутной нужды. Ричард не шлюха. Рокэ бьет это в голову и так неправильно для него самого лишает обычной грубости и излюбленной жадности. Мальчишку не хочется ослепить наслаждением здесь и сейчас, а просто вжаться в его шею, пройтись губами по щеке, так тонко чувствуя, запоминая каждый момент и то, каким жаром он сжимает член в себе, то, как тихо стонет под ним, шипя имя своего монсеньора. Ричард отдается наслаждению, в начале ноющим болью в пояснице, но с каждым новым толчком, все глубже и размашистей, позволяет себе тихо постанывать, все же стесняясь в полной мере расплыться в ощущениях. Но услышав вздох Рокэ, гортанный, переходящий в окончании на рык, а после ощутив долгий поцелуй в уголок губ, Ричард дает себе волю. Когда тело прошибает искрящим окончанием, Дик ещё долго смотрит на своего монсеньора. Он восхищается тем, как сводятся в наслаждении темные брови, а ресницы скрывают взгляд. Рокэ устало улыбается, в какой раз позволяя себе нежность, утыкаясь Ричарду в открытый пересохший рот. – Это был великолепный маневр, Окделл, – тихо урчит Алва, с новым не сдерживаемым стоном выходя из молодого тела, – думаю, чему-то лучшему я вас уже не научу. Право, вы меня сразили наповал. Ричард тянется к его губам, и наконец не находит сопротивления. А ещё понимает, что Рокэ с самого начала знал, чем обернется этот маневр.